Навсегда⁠⁠

В старом хуторе Нижние Мхи в Святочные дни не пели колядки. Не ходили по дворам, не рядились, не гадали, не стучали в ворота, не оставляли на подоконниках кутью. Собаки молчали. Потому что много лет назад в этот хутор пришла беда и с тех пор хутор стоял темный и тихий. Как вымерший.

А виной всему был кузнец Осип. Злой человек, с тяжёлой рукой и ещё более тяжёлым нравом. Жену свою забил до смерти прямо в святочную ночь, детей разогнал по миру, а сам остался один в кузне, что стояла на отшибе. Говорили, он не молился, а курил у горна, смеялся над верой и хвастался, что не боится ни Бога, ни чёрта.

В святочные ночи, когда в других домах зажигали свечи, Осип сидел в кузне и пил. В дверь постучали тихонько, некрепкой рукой.

- Кто? - спросил он, не поднимая головы.

- Холодно, - ответили из-за двери. - Пусти к огню.

- Заходи. Огонь у меня жаркий, не жалею.

Дверь отворилась. На пороге стояла девка - худая, высокая, в белом сарафане не по погоде, который не по размеру висел на её костлявом теле. Лицо белое, как снег, а волосы чёрные, спутанные, висели паклей. И глаза - не глаза, а две черные ямы, из которых сочилась темнота. Осип узнал её. Это была Марфа, дочь мельника, которую он сам сгубил лет двадцать назад. Привязал к телеге, поволок в лес, изнасиловал и бросил в прорубь за то, что отказалась идти за него замуж. Сказали потом, что сама утонула, а он молчал и ковал гвозди для её гроба.

Девка переступила порог и в кузне сразу стало холодно. Огромный горн, что пылал днём и ночью, зашипел и погас. Угли покрылись пеплом, а по стенам пополз иней.

- Садись, - Осип кивнул на наковальню, а сам перестал дышать. - Грейся.

Марфа не села. Она шагнула к нему и в сарафане её что-то шевельнулось. Из- под подола, волочась по полу, выползли три мокрые косы. Похожие на водоросли, чёрные, с застрявшими в них рыбьими костями. Они тянулись к Осипу, обвивали его ноги, ползли вверх по бедрам, по груди.

- Ты узнал меня?

- Не ты это, - прошептал Осип. - Ты мёртвая. Мёртвая.

- Мёртвый приходит тогда, когда его позовут. А ты меня позвал. Двадцать лет назад. Позвал и не закрыл дверь. А теперь я пришла закрыть её за собой.

Осип хотел крикнуть, но не смог - косы уже сдавили ему шею, туго, как удавка. Марфа подошла вплотную. Её длинные, тонкие руки, с обломанными ногтями легли ему на плечи. Она наклонилась к уху, и он почувствовал, как из её рта закапала холодная, пахнущая тиной вода. Капли падали ему на плечо, а в ушах звенел её шёпот:

- Святки…  Все двери открыты. Даже те, что заколочены. Я пришла за тобой, кузнец.

Осип захлебнулся криком, но косы уже сомкнулись на его горле. Марфа подняла его над наковальней и положила на неё. Его тело выгнулось, хрустнули рёбра, а она наклонилась над ним. Из её рта потоком полилась вода - мутная, чёрная. Она заливала ему рот, нос, глаза. Он тонул. В кузне, в двух шагах от холодного горна. Он захлёбывался той самой прорубью, в которую сам её бросил.

- Теперь ты мой, - прошептала она, и в голосе её был лёд. – Как ты и хотел. Суженый. Навсегда.

И тогда Марфа взяла с полки его кузнечный молот, подняла его над головой и обрушила на грудь Осипа. Раз. Другой. Третий. Он хотел кричать, но вода заливала горло и из груди выходил только мутный пузырь. Кости затрещали и вскоре он лежал на наковальне расплющенный, как лист железа. Кровь не текла, она тут же замерзала, превращаясь в чёрную корку и покрывала его лицо.

Наутро в хуторе нашли кузнеца. Он лежал на наковальне, раскинув руки, лицом вверх, безглазый и захлебнувшийся.

С тех пор в Святки никто не выходит из дома. Двери на замках, окна занавешены, горны погашены. А у той кузни, что на отшибе, каждый год в самую тёмную ночь слышен стук молота. Глухой, как будто кто-то из-под земли стучит в крышку гроба. И в этот стук вплетается другой звук - женский, далёкий, как из-под воды, смех.