На волоске⁠⁠

Часть 2

Я стоял на кладбище.

Влажный, промозглый воздух пах прелыми листьями и холодной землёй. Неподалёку, у свежевырытой могилы, собралась небольшая, группа людей.

Неужели… это мои похороны? — мелькнула леденящая мысль.

— Нет, не твои, — раздался незнакомый, низкий голос.

Я вздрогнул и резко обернулся. Никого. Только серые памятники да голые ветви деревьев.

— И не старайся. Я всего лишь голос. Тот, который ты давным-давно спрятал от себя в глубине своего сознания. А теперь… теперь я снова могу говорить, и ты меня уже не заткнёшь.

Это было жутко. Не то же самое, что вести внутренний диалог. Это был реальный голос, звучащий где-то в пространстве. Четкий, отдельный и ужасно холодный.

— Есть предположения, на чьих похоронах мы находимся? — он снова обратился ко мне. В его интонации чувствовалась ядовитая, почти веселая любознательность.

— Нет, — честно ответил я.

— Хочешь подойти поближе?

— Если честно — нет. Но, думаю, у меня особо нет выбора?

— О, есть. Всегда есть. Но ты же знаешь, какой выбор сделаешь. Любопытство — твоя самая большая слабость. Иди.

Я сделал шаг — и мгновенно оказался у самой могилы, преодолев немалую дистанцию в одно мгновение, словно по волшебству.

Первое, что я увидел, — свою рыдающую мать. Гроб с открытой крышей стоял рядом, я не успел разглядеть, кто в нём. Но уже догадывался. И эта догадка сковала меня изнутри.

— Ну что же ты? Посмотри, кто там, — с ехидной, липкой настойчивостью произнёс Голос.

Я медленно, с нечеловеческим усилием повернул голову и увидев там Максима закрыл глаза.

— А знаешь, каким было его последнее желание? Перед тем как он покончил с собой? Он хотел, чтобы его брат… его родной брат… наконец простил его. Не за смерть того урода. Не за тюрьму. Он хотел, чтобы ты простил его за то, что он не такой, каким ты хотел его видеть. Ты. Понимаешь? Он просил прощения за твои несбывшиеся ожидания. За то, что посмел быть слабым, несчастным и сломленным — всем тем, что ты так ненавидишь. Он умер, прося прощения за твой цинизм.

В это мгновение во мне словно разорвалась бомба. Захотелось закричать так сильно, чтобы плиты на могилах треснули, чтобы все вокруг услышали этот вопль отчаяния и ярости к самому себе. Но за долгие годы я натренировался прятать эмоции так глубоко, что даже теперь, перед лицом этого пиздеца, сдержался. Я слишком долго повторял себе мантру: любая эмоция — уязвимость, трещина в броне, которую я с таким трудом выковал и надел.

— Посмотри на свою мать, — безжалостно продолжил Голос. — Думаешь, она когда-нибудь простит тебя?

Может, тебе и не стоит приходить в себя? Может, пусть всё закончится там по дороге в реанимацию?

Сколько боли ты принёс окружающим? Может без тебя будет лучше?

— Я не понимаю, о чём ты, — сдавленно произнёс я, отчаянно пытаясь скрыть, как к горлу подкатывает жгучий, удушливый ком.

— Я тебе покажу, если ты готов это принять.

— Показывай, — зло бросил я сквозь стиснутые зубы.

Но готов не был.

В этот момент я отчаянно хотел лишь одного — вернуться туда, где звучит приятный и спокойный голос докторши из скорой. Пусть даже его перебивают циничные реплики мудацкого напарника. Пусть там будет даже боль. Но физическая боль всегда понятна. Её, можно перетерпеть, на неё можно злиться.  Физическая боль — не такая как как боль душевная.

Окружение снова изменилось, сменив кладбищенский холод на пропахшую капустой и дезинфекцией теплоту помещения. Это была просторная комната, вытянутая вдоль коридора. На окрашенных в уныло-жёлтый цвет стенах весели плакаты про дружбу, безопасность и чьи-то детские рисунки. Посередине лежал огромный стары ковёр, на котором в беспорядке валялись игрушки: пластмассовые кубики с буквами, машинки и несколько обтрёпанных плюшевых зверей. Вдоль стен стояли низкие шкафчики и полки, заставленные коробками и книгами в потрёпанных переплётах. Из окна, затянутого мелкой сеткой, лился тусклый свет, подсвечивая пыль в воздухе.

Дети, разбрелись по углам: кто-то разбился на пары, кто-то на группы, но моё внимание приковывала одна девочка лет семи. Она сидела в одиночестве, вдали от всех, и играла с плюшевым слонёнком, бережно обнимая его и что-то ему нашептывая.

— Это Юля, — раздался уже знакомый голос прямо у меня за спиной.

— Блядь! — я вздрогнул. — Напугал…

— Девочка со слонёнком. Это дочь Мальцева.

Голос сделал паузу, позволив этим словам проникнуть в моё сознание.

— Какого… Мальцева? —  Я попытался сделать вид, что не понимаю, о ком речь.

— Мальцев Григорий. Работал у тебя начальником участка, — голос звучал холодно и методично.

— Помнишь, на площадке ЖК «Бруклин-Сити» три года назад погиб монтажник? «Несчастный случай». Чтобы не отвечать самому, ты всё свалил на него. Всю вину. Все проверки. Всю документацию. Суд схавал твою версию, и ему дали три года. А он, между прочим, был отцом-одиночкой. Это его дочь. Она до сих пор верит, что папа скоро её заберёт.

К горлу снова подкатило.

— А что… нет? — выдавил я. — Три года — не так уж и много. Тем более, он ведь уже почти отсид…

— Нет. — Голос вонзился в мою попытку оправдаться, как ледоруб, и перерубил её на полуслове. — Он скончался в тюремной больнице от обширного инфаркта. Месяц назад. И теперь её никто не заберёт.

Я замолчал. Во рту пересохло, а в голове, где обычно вертелись острые фразы и оправдания, была лишь густая и липкая пустота.

–– Нечего сказать? –– Голос звучал укоризненно. В нём слышалось разочарование. Как будто он ждал хоть какого-то сопротивления, жаждал его.

Мне и правда не было что сказать. Вообще. Ни одного слова, ни одной мысли, способной что-то изменить или хотя бы прикрыть эту внезапно открывшуюся бездну.

Вспомнил Мальцева. Тихий мужик, который никогда не спорил. Да, я отвечал за объект. И да, я всё провернул так, что во всём обвинили его. Он был самым удобным громоотводом. Но я правда не знал, что у него есть дочь. Что он растит её один. В моей картине мира он был просто пешкой, еще одним винтиком в системе, но не человеком в одиночку, растившим дочь.

А теперь этот ребёнок сидит в обшарпанном приюте и ждёт папу, который никогда не вернётся. И виной этому — я.

— Что, тронуло сердечко? — ехидно спросил Голос.

— Просто… так сложились обстоятельства! — выпалил я, но даже для меня это прозвучало фальшиво.

— Ещё что-то хочешь мне показать или дашь отдохнуть?

— ХА-ХА-ХА! — Голос рассмеялся сухим, безрадостным смехом, который, отдавался резкой болью в висках. — Нет, дружище. Мы только начали наш променад по твоим… достижениям. Но я дам тебе небольшую передышку. Немного времени, чтобы ты смог оценить их масштаб.