Лилька⁠⁠

1. Старуха

Где-то далеко гремели бои, падали бойцы, сраженные вражескими пулями, с громогласным «ура» шли в атаки, побеждали и отступали. Где-то по улицам вымерзших оккупированных городов плясала Смерть под руку с Голодом. Где-то, не смолкая ни на минуту, шумели станки, и бледные изможденные люди ковали будущую победу. В том, что победа случится, не сомневался никто. Здесь, в глубоком тылу, война ощущалась лишь отсутствием мужиков, голосом Левитана, читавшего сводки, да пустым брюхом. Шел январь 1943го года.

Ночью у Сони прихватило живот, и она, чтобы не будить свекровку, суровую старуху, с тёмным как кора и таким же морщинистым лицом, которую в тайне побаивалась, накинула вытертую, бабкину еще, шаль, и ушла в летнюю кухню. Натаскала дров, затопила и села на лавку, прижавшись ноющей поясницей к набиравшему тепло печному боку. Там её и нашла старуха, вставшая затемно проведать козу, единственную кормильцу семейства. Тима, Тимоша, Тимофей — муж Сони и младший из девяти детей старухи, последыш, воевал сейчас где-то под Сталинградом, ведать не ведая, какой подарок оставил на прощанье своей новобрачной. Увидев побледневшее лицо и искусанные губы невестки, скособоченную фигурку в сбитом с плеч платке, одуревшие от муки глаза, старуха сразу смекнула — срок, и перетащив ту в избу, побежала за Марьей, старшей своей снохой, жившей наискось через улицу.

Марья работала при госпитале, водила трехтонку, бахвалясь, что справилась бы и с пятитонкой, но кто ж ей, бабе, доверит, и в этот ранний час её ещё можно было застать дома. Так и вышло. Марья кашеварила, собираясь на работу, на сутки, варила дряблую картошку, выменянную на отрез, подаренный ей мужем ещё до войны. Две её дочки, Валька и Адка, восьми и трёх лет, жались друг к другу под старым овечьим тулупом. Дров, как и еды, в достаток этой зимой взять было неоткуда.

Выслушав старуху, Марья обтерла руки и скинула замызганный фартук, оставшись в мужских ватных штанах. Растолкала Вальку, наказав той следить за картохой и за сестрой, пошла заводить машину.

Соню они нашли в самом плачевном состоянии. Схватки шли уже непрерывно, не давая той выдохнуть. Девка сгорбилась, уперевшись лбом в медную шишечку свекровкиной кровати, стоя в луже отошедших вод. Медлить было нельзя. Повитух окрест не водилось, Марья в таких делах сноровки не имела, а старуха, родившая девятерых и принявшая своими руками два десятка внуков, к старости ослепла и одряхлела. До ближайшего роддома был час езды. С начала войны все помещения — школы, больницы, роддома, даже дома пионеров и культуры — пригодные для размещения госпиталей, были под них и отданы. Но делать нечего, нужно было ехать.

В дороге Соню растрясло, ей стало хуже. Ребенок не ждет, давая выбрать удобный момент для своего прихода в мир, прорывается к белому свету, не ведая, какое страдание причиняет матери. Соня стонала, впав в полубеспамятство. Голова, со слипшимися тёмными волосами, перекатывалась по спинке сиденья, руки сжимали терзаемый невыносимой болью, раздувшийся, будто чужой на теле этой худенькой девочки, живот.

—Ну, милая, потерпи, потерпи, сейчас вмиг домчим, — утешала Марья то ли роженицу, то ли себя саму, до белых костяшек сжимая колесо руля, вперясь глазами в сверкающее, укатанное полотно дороги. — Потерпи милая. Такая наша бабья доля — в муках рожать. Сейчас быстро отстреляешься, а назавтра уже и не вспомнишь ничего. Это я точно говорю, сама двоих родила. Ты, главное, дотерпи до роддома, а там помогут.

Соня слышала и не слышала. Вся эта ночь и это белое утро слились для нее в бесконечный ад, где не существовало ничего, кроме всепоглощающей боли. Марья гнала изо всех сил, наплевав на лёд, превративший дорогу в каток, на снег, отражающий восход морозного солнца и слепящий бликами.

—Сонь, а ты кого больше хочешь, парня или девку? Имя-то, небось, уже придумала, аль нет? — предприняла Марья ещё одну попытку хоть ненадолго отвлечь Соню, втянув ее в беседу.

—Хоть черта, лишь бы побыстрей! —выплюнула та сквозь сжатые губы и застонала еще громче.

—Ты, бабонька, бога-то понапрасну не гневи и черта не поминай! — бегло перекрестилась коммунистка Марья, бросив быстрый взгляд на сноху, — А то помянешь, а он тут как тут. — И больше попыток завести разговор не возобнавляла.

Так и вышло. В 9:15 по московскому времени, как было написано на клочке клеенки, привязанному к маленькому запястью, Соня разродилась крохотным пищащим комочком, жадно припавшим к материнской груди сразу же, как его положили, обработав, на впавший, казалось до позвоночника, живот Сони. Девочку, здоровую, похожую чем-то на саму Соню, чем-то на Тимошу, а чем-то даже и на старуху свекровь, нарекли Лилей, модным в то время именем, и на третий день выписали домой.

Единственным, что отличало Лилечку от других новорожденных заморышей военных лет, было большое родимое пятно на левой груди. Странное это было пятно, будто приложилась к груди девочки распяленная пятерня, да и оставила после себя угольно-черный отпечаток.

А еще через два дня сообща, всем бабьим коллективом снох, внучек и соседок,похоронили старуху.

Продолжение следует