Корм⁠⁠

Вспышки сотен камер больно били по глазам с почти садистской силой. Меня вели от вертолета прямо в ангар, и всё это время рой репортеров с тяжелой оптикой наперевес буквально наступал мне на пятки, пока мы не протиснулись мимо рядов со стульями, уже наполовину забитых прессой.

Меня усадили за длинный стол, наспех накрытый сукном для этой импровизированной пресс-конференции. На мне было три слоя термобелья, тельняшка, два свитера, плотная флисовая кофта и тяжелый полярный бушлат, но меня всё равно колотило крупной дрожью. Перед носом торчала целая батарея микрофонов, почти закрывавшая обзор. Я ведь был одним из них. Журналистом. Наверное, все ещё им остаюсь.

Хотя чёрт его знает, кто я теперь такой. Если бы меня спросили прямо сейчас — а из этой толпы непременно кто-нибудь спросит, — я бы не смог ответить. Имя своё я помню, но имя — лишь ярлык. Пустышка по сравнению с тем, что теперь копошится у меня в душе. Вот там — настоящий я. То, что затаилось в самой глубине.

Скосил глаза вправо: моя «свита» за стол садиться не спешила. Юристы, шишки из холдинга в дорогих пальто — никто из них не хотел светиться под камерами или давать комментарии по поводу произошедшей трагедии. «Держи дистанцию», — шепнул мне один из них ещё на судне, когда меня несколько часов подряд допрашивали перед отправкой на материк. Половина руководства вообще была против прессы. Но генеральный директор «Медиа-Группы», которой принадлежит мой журнал, категорически настоял. Мол, шила в мешке не утаишь, все концы в воду уже не спрятать, так что терять нечего.

Дураки. Они даже не догадываются, насколько они правы.

Высокая сухопарая женщина из юротдела — кажется, Альбина Юрьевна — подошла со спины, наклонилась к микрофонам, обдав меня запахом дорогого парфюма и мятной жвачки.

— Коллеги, пожалуйста, присаживайтесь, мы начинаем, — произнесла она это сухо и профессионально. — Я представляю юридическую службу холдинга. Хочу напомнить, что Данила Морозов только что перенёс тяжелейшее потрясение. Пожалуйста, поберегите острые вопросы для официального брифинга, который состоится на следующей неделе. Давайте проявим капельку человеческого сочувствия

Ни один журналюга даже не соизволил кивнуть в знак одобрения. Весь зал сидел с каменными лицами, и я их понимал. Был бы на их месте, так же плевал на сочувствие. Там, во льдах, случился сущий ад, и все это нутром чуяли. Ни одного дружелюбного взгляда, хотя половину этих ребят я знал лично, со многими водку пил в командировках. Сейчас я для них был просто сенсацией. Жирным эксклюзивом. Они только одного не понимали: вся эта история вовсе не моя. Но мне придется её рассказать. Чтобы они услышали. Все до единого.

Альбина Юрьевна похлопала меня по плечу — ладонь у неё была холодная, как у покойника — и бесшумно отошла к своей стайке в углу.

— Привет, — охрипшим голосом сказал я и приветственно кивнул залу. — Меня зовут Данила Морозов. Расскажу, что смогу. Пока в голове гудит, детали слишком расплылись в сознании, но общую картину я вам обрисую. Итак. Меня прикомандировали к дизель-электрическому ледоколу «Полярник». Задача у меня была простая: сделать репортаж о работе экипажа в условиях меняющегося климата. Журнал «Глушь», где я работаю... ну, вернее, работал... специализируется на экстремальном туризме и выживании.

Тут же вверх взметнулся лес рук, посыпались выкрики. Я вяло махнул рукой, призывая к тишине.

— Вопросы потом. Я сам скажу, когда время придёт.

Народ немного угомонился. Кое-кто даже хмыкнул.

— Второе. Да, мы нашли пропавшее судно. Бригантину «Святой Николай», затертую во льдах примерно в восьмидесяти километрах к северу от полярного круга. Из записей в архивах вам всем прекрасно известно, что в последний раз её видели в конце девятнадцатого века. Долгое время считалось, что она затонула. Однако месяц назад «Полярник» совершенно случайно наткнулся на неё.

Снова шум, крики с мест.

— Тихо! — рявкнул я так, что микрофоны громко взвизгнули. Юристы в углу аж вздрогнули. — Будете перебивать — я встану и уйду. Ясно?

Ещё месяц назад я бы в жизни себя так не повёл с коллегами. Но месяц назад я был совсем другим человеком. В ангаре воцарилась напряженная тишина.

— На борту «Полярника» было тридцать шесть человек экипажа. Я был тридцать седьмым. Насколько мне известно, в живых остался только я один.

Руки снова взлетели, но теперь все молчали, боясь спугнуть момент. Я тяжело вздохнул и ткнул пальцем в бородача в третьем ряду:

— Семён, давай.

— Данила... это правда, что права на экранизацию уже выкупили, и там чуть ли не Хабенский тебя играть будет?

Я криво усмехнулся. Семён — тёртый калач, он просто пытается разрядить обстановку, давая мне перевести дух.

— Не знаю, Семён, — я посмотрел на Альбину Юрьевну. Та лишь неопределенно пожала плечами. — Может и Хабенский.

По залу прокатился нервный смешок.

— А если серьезно, Данила... Что там произошло? Что ты помнишь?

Я попытался улыбнуться, но внутри всё сжалось. Воспоминания, которые я пытался зарыть в самые дальние уголки сознания, хлынули наружу. И я понял, что возможно улыбаюсь последний раз в жизни.

***

— То есть, по-вашему, Савельич, глобальное потепление вам только на руку? — спросил я, включая диктофон.

Капитан Савелий Борисович, сидевший напротив меня за узким столом насупился. На его обветренном лице залегли глубокие тени.

— Ты, парень, упрощаешь. Всё тоньше устроено. Но да, лед становится тоньше, крошится быстрее, работы у нас прибавляется. Проводим караваны там, где раньше только белые медведи пешком ходили. Бизнес растет, тут спорить глупо.

— Савельич, поднимись на бак, глянуть надо! — на его плече зашипела рация, в которой легко узнавался голос старпома Степаныча.

Капитан со вздохом сорвал прибор с клипсы:

— Что там у тебя, Степаныч?

— Да тут судно во льду. Старое, деревянное. Насмерть вмёрзло.

— Иду.

Савельич посмотрел на меня, и его глаза остались всё такими же холодными, несмотря на дежурную улыбку:

— Давай прервемся, корреспондент. Завтра допишем твое интервью.

— Мне статью сдавать сразу по приходу в порт, Савельич, так что я словлю вас на слове.

— Договорились.

Мы поднялись. Капитан удивленно вскинул седые брови:

— Ты тоже на палубу что-ли?

— А как иначе? Я же здесь для того и сижу, чтобы всё фиксировать. Похоже, у вас тут сенсация намечается.

— Послушай, Данила, — Савельич вздохнул и посильнее надвинул на лоб поношенную синюю кепку. — Ты бы расслабился. Воспринимай это как отпуск. Нет тут никаких сенсаций. Лёд, ржавчина да монотонная пахота. Пиши свой очерк, как задумал, и не ищи сенсации там, где её нет.

— Это вы так намекаете, что я предвзято к вам отношусь?

— Да нет. Просто ты на нас смотришь как на вредителей, которые экологию губят ради копейки. Экипаж это чувствует. Парни не в восторге от твоих расспросов про таяние ледников.

Я примирительно поднял руки:

— Ладно, Савельич. И что посоветуете?

— Будь проще. Пообщайся с ребятами без этой твоей журналистской хватки. Помоги палубу поскрести, в столовой подежурь. Покажи, что мозолей не боишься, и люди к тебе сами потянутся. Ты когда в последний раз руками-то работал?

Я пожал плечами:

— Давненько.

— А бывало такое, что жизнь твоя на волоске висела? Прям по-настоящему?

— В четырнадцатом. Под Донецком. Попал под минометный обстрел с гуманитарщиками.

Савельич помолчал, оценивающе глядя на меня, а потом уважительно кивнул:

— Ну, тогда ладно. Вопрос снят. Уважил. Короче, присмотрись к парням. Они у нас разговорчивые, когда не видят диктофона. Ещё умолять будешь, чтоб замолчали.

Он хлопнул меня по плечу так, что в спине хрустнуло, и кивнул на дверь каюты.

На баке уже собралась добрая половина свободной смены. Завидев капитана, матросы расступились. Я пристроился следом, пока лазейка не закрылась.

— Мать твоя женщина... — снимая кепку и чеша затылок, негромко выговорил Савельич. — Ну и древность.

Он повернулся ко мне:

— Ну что, историк, силен в старых посудинах?

Все тут же уставились на мня. Прямо экзамен посреди океана.

— Хотите, чтобы я угадал название? — спросил я.

— Нет, ты просто скажи, что видишь.

Я подошел к фальшборту и ухватился за поручень. Тут же отдернул руки — металл обжег ладони сухим морозом. Кожа едва не осталась на поручне. Матросы незлобиво хмыкнули.

Я пригляделся к темному силуэту затёртого в ледяном торосе судна.

— Похоже на трехмачтовую бригантину конца девятнадцатого века. Скорее всего, русская купеческая или научно-промысловая. На военный флот не похожа — обводы слишком широкие, для груза.

Савельич прищурился:

— А ещё что видишь?

— Носовая фигура странная. Не девка с голой грудью, а какой-то ящер, что-ли. Похоже на поморские мотивы. И мачты... мачты укороченные, как раз для северных широт, чтобы ветром не поломало.

Кое-кто из матросов уважительно закивал. Капитан одобрительно хмыкнул:

— Молодец, писатель. Насчет поморов в точку. И про мачты верно заметил. Ну что, мужики, — он обернулся к команде, — кто хочет рискнуть шеей ради чистого любопытства? Денег за это не заплатят, предупреждаю сразу.

В воздух взлетели почти все руки. Моя тоже.

— Отобью пятерых, — решил Савельич. — Пойдём после обеда. А пока — глаз с этой коробки не спускать. Следить за подвижкой льда. Если начнёт заваливаться или оседать — сразу докладывать. Понятно?

— Есть, Савелич! — хором отозвались матросы.

— Вот и ладно. А теперь по коням, обедать. Надо набить брюхо горячим, пока не полезли в это ледяное прошлое.

***

— Осторожнее, — придержал меня за локоть старпом Степаныч, когда мы перешагнули с шаткого трапа на обледенелую палубу бригантины. — Дерево на морозе хоть и не гниёт почти, но хрупким становится, как стекло.

— Мы как-то в Охотском шлюпку нашли затертую, — подал голос боцман Коля. — Так там гребец сидел, как живой. Пальцы к веслам намертво примёрзли, не оторвешь.

— Да ладно тебе жуть нагонять, — отмахнулся молодой матрос Пашка Скворцов.

— Разговоры на палубе! — прикрикнул Савельич, подходя к главному люку, ведущему в трюм. — Держаться вместе, смотреть под ноги. Если скажу «назад» — бегом на ледокол без лишних вопросов. Я не хочу отдать концы в этой старой лохани.

Все согласно закивали.

— Коля, остаешься на трапе, — приказал капитан боцману. — Будешь на стрёме. Мало ли, лёд шевельнётся.

— Понял, Савельич, — Коля примостился на краю фальшборта.

Капитан достал тяжелый поисковый фонарь, щелкнул тумблером и первым шагнул в тёмный зев люка. Мы гуськом потянулись за ним, спускаясь на жилую палубу по крутому, скрипучему трапу.

Несмотря на дикий холод, под палубой ощущался запах. Слабый, едва уловимый, но отчетливый. Я посмотрел на Пашку Скворцова — тот тоже брезгливо сморщил нос.

— Мертвечиной пахнет, — тихо сказал я.

Степаныч оглянулся на меня:

— Откуда знаешь?

— В четырнадцатом нанюхался. Этот запах ни с чем не спутаешь. Он в памяти навсегда остаётся.

Савельич впереди промолчал, только луч его фонаря запрыгал по дверям кают.

— Начинаем осмотр. Двери открывать медленно. Берегите головы, если внутри что-то перекосило и подперло дверь — может прибить.

Савельич со Степанычем синхронно толкнули две первые двери напротив друг друга. Заглянули, посветили. Пусто. Двинулись дальше. Комната за комнатой — абсолютно подчистую пустые. Ни коек, ни столиков, ни личных вещей.

— А где вся мебель-то? — удивился Пашка. — Даже щепок нет.

— Может, на дрова пустили, когда замерзали? — предположил Степаныч.

— Возможно, — буркнул Савельич и вдруг остановился.

— Чего там? — спросил старпом.

— Доски, — капитан постучал носком сапога по полу. — Слышите?

Мы ничего не ответили. Савельич недовольно кивнул головой:

— Ну да, вы же у меня все на стальном флоте выросли. Деревянное судно — совсем другое. Живое оно. Оно дышит, гнется, скрипит. Дерево гигроскопично, оно всегда и непременно впитывает влагу, хоть сто раз его пропиткой покрыть. За сто тридцать лет эти доски должны были давно в труху превратиться или разбухнуть и вспучиться. А тут...

Он с силой топнул. Звук вышел на удивление глухим, жёстким, будто он бил пяткой по монолитному камню.

— Может, промерзли насквозь? — спросил я. — Лед ведь связывает намертво.

— Может, и так, — нехотя согласился капитан, но голос его сквозил сомнениями.

Мы спустились ещё на уровень ниже, в трюмный коридор. И вот тут запах мертвечины ударил в нос по-настоящему. Густой, приторно-сладкий, липкий.

— Чертовщина какая-то, — пробормотал Савельич. — Паша, сколько на твоих?

— Минус двадцать четыре, Савельич.

При таком морозе запахи не распространяются. Это и шольнику известно — молекулы замерзают, не поднимаются в воздух. Зимой на улице пахнет только чистотой и снегом. Но здесь воняло так, будто мы посреди июля залезли в скотомогильник.

— Проверим каюты на этом деке, — скомандовал капитан, заметно напрягшись. — Но будьте готовы. Судя по амбре, кто-то из экипажа все-таки остался дома.

Мы разделились. Мы с Пашкой пошли по правой стороне коридора, Степаныч с матросом Костей — по левой. Капитан не стал помогать, он медленно шёл в конец коридора, светя фонарем на тяжёлую дверь в конце.

— Пусто! — крикнул Степаныч из первой каюты слева.

— Тут тоже чисто! — отозвался Костя.

Я заглянул в свою каюту — голые стены, покрытые толстым слоем куржака. Пусто. Вышел обратно. Пашка зашёл в соседнюю дверь справа, но от него не было слышно ни звука.

— Паш? — тихо позвал я. — Что там?

В ответ тишина.

Мы со Степанычем переглянулись и почти одновременно шагнули к двери. Пашка стоял посреди пустой, обледенелой каюты спиной к нам. Его плечи мелко подрагивали.

— Пашка, ты чего застыл? — Степаныч шагнул внутрь и положил руку ему на плечо.

В это самый момент парень резко развернулся. Глаза у него были круглые, дикие, белки аж пожелтели от подступившего ужаса. Мне показалось, он сейчас бросится на старпома с кулаками, но Пашка несколько раз судорожно моргнул и попытался выдавить улыбку. Но в итого у него получилась какая-то уродливая, болезненная гримаса.

— Ты в порядке? — спросил я, чувствуя, как по спине поползли мурашки.

— Да... Да, нормально. Показалось просто. Слышал что-то.

— Что ты слышал?

Он медленно перевел взгляд на меня, будто не сразу узнавая:

— Не знаю. Показалось, говорю же. Старое дерево, скрипит.

Я понимал, что деревянные суда не скрипят до такой степени, чтобы испугаться, но спорить не стал.

— Надо идти, — сказал Степаныч. — Где Савельич?

Мы вышли в коридор. Дверь в конце была распахнута. Капитана нигде не было видно.

— Савельич! — крикнул старпом, прибавляя шаг. — Савелий Борисович!

Из темноты за дверью донесся невнятный шорох.

— Он там, в нижнем трюме. Пошли, — Степаныч скользнул в проём.

Там вела вниз совсем ветхая, полусгнившая лестница. Ступени были обломаны.

— Как он туда спустился-то? — удивился Костя, светя фонарем вниз.

— По косоурам съехал, наверное, — Пашка уже примерялся, как спуститься. — Держитесь за края стены, тут ухватиться можно. Быстрее.

Мы спустились. Мои сапоги с хлюпаньем погрузились в ледяной кисель — на самом дне трюма стояла вода, сантиметров пять, подернутая тонкой ледяной коркой. Фонари резали лучами густую темноту. Здесь пахло так, что желудок сводило спазмами.

Савельич был в самом углу, стоял на коленях, прямо в этой ледяной воде. В руках он держал какую-то массивную вещь.

— Савельич, вы чего? — Степаныч подошёл ближе. — Нашли чего-то?

Капитан не ответил. Он медленно поднялся с колен. Когда он развернулся к нам, я едва сдержал крик. Его лицо было белым, как мел, глаза глубоко запали, а губы посинели. Он выглядел так, словно сам провел в этом трюме последние сто лет. Его руки тряслись, сжимая тяжёлый, разбухший фолиант в полусгнившем кожаном переплете. Кожа книги была тёмной, сальной, со странным пупырчатым рисунком.

— Это... это не их судовой журнал, — прошептал капитан. Его голос был похож на голос смертельно больного человека, доживающего свои последние минуты, — Это что-то другое.

Он ласково, почти любовно провел ладонью по обложке. От этого жеста меня передернуло.

— Савельич, бросьте вы эту дрянь, — сказал Степаныч, отступая на шаг назад. — Уходить надо. Тут дышать нечем.

— Ты не понимаешь, — Савельич посмотрел на старпома, но его взгляд был словно направлен куда-то сквозь него. — Эта книга... она живая. Она старше этого корыта. Она ждала.

— Савелий Борисович, кончайте дурить! — прикрикнул я. — Давайте на выход!

Капитан резко, опрометью развернулся и наотмашь огрел меня этой книгой по лицу. Удар вышел страшный, будто кирпичом приложили. Я не удержал равновесия, полетел навзничь и со всего размаху сел в ледяную воду. Щеку обожгло дикой болью, будто к лицу прижали раскалённое железо.

— Савельич, ты спятил?! — крикнул Степаныч, хватая капитана за куртку. Костя помог мне подняться. Из разбитой щеки капала кровь, растворяясь в трюмной воде.

— Моя книга... — хрипел Савельич, прижимая фолиант к груди. — Я капитан. Она моя!

— Эй! Мужики! Что там у вас? — донесся из люка сверху испуганный голос боцмана Николая.

— Всё нормально, Коля! — отозвался Степаныч, не сводя глаз с капитана. — Савельич, отдай книгу. Мы уходим.

— Куда? — тихо спросил капитан.

— На «Полярник». К экипажу.

При слове «экипаж» лицо Савельича вдруг разгладилось. На мертвенно-белых щеках проступил нездоровый, лихорадочный румянец.

— К экипажу... Да. Верно. Им нужно показать. Им всем нужно...

Он сделал шаг вперед, и в этот момент под нашими ногами раздался треск. Доски обшивки под Савельичем лопнули. Его правая нога с чавканьем ушла под воду, провалившись куда-то в двойное дно. Чёрная, вонючая вода хлынула фонтаном, затапливая трюм.

— Степаныч! Костя! Помогите! — заорал капитан, растеряв всю свою отрешённость. В его глазах наконец-то появился нормальный, человеческий страх.

Степаныч бросился к нему, ухватил под мышки, потянул вверх.

— Костя, хватай его за ремень! — кричал старпом.

Савельич мёртвой хваткой обеими руками сжимал книгу, прижимая её к животу. Вода прибывала с бешеной скоростью, она уже поднялась ему до пояса.

— Он застрял! Там шпангоут зажало! — орал Костя, скользя сапогами в ледяной жиже. — Пашка, беги на ледокол за помощью! Быстро! За тросом беги!

Пашка Скворцов стоял рядом со мной. Он даже не шелохнулся. На его лице блуждала жуткая, бессмысленная улыбка.

— Паша, мать твою, ты слышишь?! — закричал я, толкая его в плечо.

— Да ладно вам, — тихо сказал Пашка. — Всё же хорошо. Правда, Савельич?

Капитан вдруг пристально посмотрел на него. Вода уже доходила ему до груди. Он молча протянул Пашке книгу. Тот аккуратно взял её из трясущихся рук капитана.

И в ту же секунду бригантина содрогнулась от носа до кормы. Раздался скрежет, будто гигантская пила резала борт судна. Деревянный пол под нашими ногами стал мягким, как болотная трясина. Сапоги начали проваливаться в доски, которые ещё минуту назад казались каменными.

— Пашка, стой! — крикнул я, когда парень развернулся и хладнокровно пошёл к лестнице. Он расстегнул куртку, бережно засунул книгу за пазуху и полез наверх.

— Помогите мне! — хрипел сзади Савельич, но вода уже заливала ему рот. Степаныч и Костя отчаянно пытались вытянуть его, но их собственные ноги увязали в гниющем на глазах дереве, словно в зыбучих песках.

Я понял: если сейчас не уйду, мы все останемся здесь. Пашка точно задрает люк. Это знание вспыхнуло в голове с абсолютной ясностью — такое же чувство у меня было в Донецке за секунду до того, как в соседний блиндаж прилетела мина. Нутро кричало: беги!

Я бросился к лестнице, хватаясь руками за склизкие, расползающиеся под пальцами косоуры. Позади раздался булькающий крик, который тут же оборвался.

Я почти взлетел наверх, когда тяжелая крышка люка над головой начала со скрежетом опускаться. Пашка закрывал её.

— Сволочь! — заорал я и подставил плечо.

Крышка с размаху прилетела мне по затылку. В глазах полыхнуло багровым, в ушах зазвенело. Но адреналин сделал свое дело — я уперся ногами в размякшую ступень и спиной вытолкнул люк обратно. Вывалился на палубу жилого дека, тяжело дыша и сплевывая кровь.

Из нижнего трюма донёсся страшный грохот — будто обвалилась целая стена. И тут же снизу хлынула вода. Чёрная, зловонная масса потекла из люка, как дрожжевое тесто из кастрюли. За пару секунд коридор затопило по щиколотку.

— Пашка! Стой, сука! — орал я, шатаясь и хватаясь за стены.

Бригантину кренило всё сильнее — уже градусов на тридцать. Идти было невозможно, приходилось буквально ползти, цепляясь за дверные проёмы. Доски стен под пальцами крошились, превращаясь во влажную, пахнущую плесенью кашу.

Я выбрался на верхнюю палубу. Пашки нигде не было.

— Данила! Быстрее, твою мать! — заорал с трапа боцман Коля. — Назад! Она тонет!

Я побежал по накренившейся палубе, скользя на обледенелом дереве. Бригантина заваливалась на правый борт. Коля и ещё двое матросов с «Полярника» едва удерживали штормовой трап.

В какой-то момент под моими ногами вообще не осталось опоры — я просто прыгнул в пустоту, молясь всем богам, чтобы не промахнуться мимо палубы ледокола. Рухнул на стальной настил, ободрав колени и локти. Меня тут же подхватили за шиворот и оттащили от фальшборта.

Позади раздался громкий вздох — это старая бригантина «Святой Николай» перевернулась и ушла под лёд, увлекая за собой тонны обломков. На месте, где она только что стояла, осталась лишь бурлящая чёрная полынья.

На палубе «Полярника» стояла гробовая тишина.

Ко мне подошла Марина, второй помощник капитана. Лицо у неё было белым от ужаса и злости:

— Где Савельич? Где Степаныч с Костей?

Я только мотал головой, не в силах вымолвить ни слова.

***

В кают-компании «Полярника» было жарко, но меня колотил озноб. Зубы стучали о край кружки с остывающим чаем. Вокруг меня сидели Марина и судовой врач Кирилл Семёнович. Они смотрели на меня, как на сумасшедшего.

— Пашка Скворцов, говоришь, ушёл первым? — переспросила Марина. Её пальцы нервно барабанили по столу. — С какой-то книгой?

— Да! Он сунул её под куртку! Он поднялся раньше меня! — я почти сорвался на крик.

— Коля всё время у трапа караулил, — не веря моим словам, сказала она. — Никто, кроме тебя, с той посудины не возвращался. Пашка не поднимался на ледокол.

— Да как это не поднимался?! Он должен быть здесь! Ищите его! И книгу эту... это от неё мертвечиной так несло!

Кирилл Семенович вздохнул и поправил очки:

— Данила, успокойся. Какая книга? Какая мертвечина? Кожаный переплет не может пахнуть разложением, если только он не сделан из сырой шкуры, но тогда бы он сгнил за столько лет. Типичные галлюцинации на фоне стресса и кислородного голодания в замкнутом пространстве.

— Это не галлюцинации! — я схватился за щеку. На месте удара вздулся уродливый, багровый рубец, который нестерпимо жгло. — А это откуда? Савельич меня этой книгой ударил!

Врач присмотрелся к моей щеке:

— Странная сыпь. Похоже на химический ожог или сильную аллергическую реакцию. Давай-ка я тебе мазь принесу.

Марина тоже поднялась:

— Я на мостик. Надо связываться с пограничниками и спасательной командой. У нас три человека без вести пропали. ЧП планетарного масштаба.

Она вышла. Доктор ушёл в амбулаторию за мазью. Я остался один в пустой кают-компании.

И я снова почувствовал запах.

Сладковатый, гнилостный душок. Тянуло из вентиляционной решётки под потолком.

Я поднялся, ноги были ватными. Медленно пошёл по коридору к своей каюте. Вокруг не было ни души — весь экипаж, похоже, собрался на мостике или юте, обсуждая случившееся.

Дверь моей каюты была слегка приоткрыта.

— Данила... — из темноты меня окликнул тихий, хриплый голос. — Иди сюда. Она хочет тебя видеть.

Я медленно толкнул дверь. На койке сидел Пашка Скворцов.

Вернее, то, во что он превратился.

Он был весь, сверху донизу, покрыт кровью и какими-то склизкими ошметками. В Донецке я видел, что происходит с людьми, когда в блиндаж прилетает тяжелый снаряд — человека просто превращает в фарш. Вот этим фаршем Пашка и был измазан. Кусочки плоти, серые волокна мозга, налипшие на волосы, бурые пятна на лице.

Только книга у него в руках была идеально чистой. Кожа переплета слабо пульсировала, будто под ней билась сонная, ленивая жилка.

— Паша... — прошептал я, пятясь к двери. — Что ты сделал?

— Не бойся, — он улыбнулся, и с его подбородка скатилась густая капля. — Она выбрала тебя. Савельич слишком старый был, Степаныч ничего не понял. А вот ты поймешь. Возьми её.

Он протянул мне фолиант. Сальные, пупырчатые узоры на обложке вдруг зашевелились, впитывая с Пашкиных пальцев засохшую кровь, как сухой песок впитывает воду.

— Откуда на тебе это? — мой голос сорвался на жалобный писк. — Где Марина? Где доктор?

— Они там... — Пашка неопределенно махнул рукой в сторону коридора. — Они мешали. Они не хотели меня слушать. А когда я им все объяснил, они согласились. Они поняли, что это единственный способ навсегда остаться. Нас теперь много, Данила. Все экипажи, все, кто погиб здесь за сотни лет — мы все теперь в ней. Возьми.

И я услышал.

Не ушами — прямо в голове зазвучал тихий, ласковый голос. Так моя ныне покойная бабушка звала меня обедать, когда я заигрался с друзьями, купаясь на речке. Голос плыл над полем, тёплый, родной, обещающий покой и безопасность.

Я сделал шаг вперед. Мои босые ноги наступили на что-то липкое, но мне было плевать. Я протянул руки и взял книгу.

В ту же секунду жжение на щеке прекратилось. Кожа стала гладкой, холодной и совершенно здоровой.

Пашка облегченно вздохнул и опустился передо мной на колени:

— Ну вот и всё. Моя работа закончена. Сделай меня частью... прими меня.

В моей голове вспыхнули картины — яркие, сочные, пахнущие свежей кровью. Я увидел, как Пашка зашел на мостик. Как Марина пыталась вызвать базу, а он подошёл сзади и одним ударом тяжелого фолианта размозжил ей затылок. Книга пила её кровь прямо из раны. Потом был доктор, потом механики в машине... Те, кто пытался бежать, упирались в закрытые двери, которые вдруг стали мягкими и липкими, не пуская их наружу. Судно помогало книге. Судно и само стало книгой.

— Давай, — прошептал Пашка, закрывая глаза. — Сделай это.

Я поднял тяжелый фолиант над головой.

Удар пришелся точно в темя. Раздался глухой, сочный хруст. Пашка даже не пикнул, только как-то странно дернулся. Я ударил ещё раз. И ещё.

Когда все было кончено, я положил книгу на то, что осталось от его головы. Переплет зашевелился, раскрылся, как пасть огромного слизняка, и медленно, сантиметр за сантиметром, втянул в себя останки Пашки Скворцова.

После этого я обошёл весь ледокол. Я прикладывал книгу к каждой луже крови, к каждому телу на мостике, в кубриках и в машине. Книга разбухала, тяжелела, с её краев капала густая, темная юшка. Она наелась. Она была сыта и довольна.

А потом я поднялся на мостик и отправил сигнал бедствия.

***

Я замолчал. В ангаре стояла тишина. Было слышно, как гудят лампы под потолком.

Репортеры сидели с открытыми ртами. Бородатый Семён медленно поднял руку:

— Данила... А что это за мерзкий запах?

Я улыбнулся. Медленно расстегнул бушлат, потом флисовую кофту и достал из-за пазухи тяжёлую, сальную книгу в буром кожаном переплете. Она была тёплой и влажной.

В ту же секунду в ангаре что-то изменилось. Воздух стал густым, приторно-сладким.

Первым вскрикнул оператор у левой стены. Он вдруг выронил камеру, схватился за голову, а потом с диким воплем бросился на своего звукорежиссера, впиваясь зубами ему прямо в горло. Тот захрипел, во все стороны брызнула тёмная кровь.

И началось.

Люди словно сошли с ума. Журналисты срывались с мест, крушили стулья, в ярости колотя ими соседей. Женщина из второго ряда методично выдавливала глаза своему коллеге, а тот в ответ ломал ей пальцы. Но это не было похоже на насилие — это был экстаз. Они рвали друг друга на части с каким-то диким восторгом.

Лишь Альбина Юрьевна, совершенно спокойная, стояла посреди этого безумия. Её дорогие туфли уже были запачканы лужей крови, но она, кажется, не обращала на всё никакого внимания. Она смотрела на меня. Вернее, на книгу в моих руках.

В её глазах, обычно холодных и расчётливых, появилось выражение — выражение собаки, услышавшей далёкий свист хозяина.

— Она хочет тебя, — сказал я, протягивая ей фолиант. — Слышишь?

Альбина Юрьевна медленно, аккуратно ступая между катающимися по полу телами, подошла к столу. Её ухоженные пальцы коснулись тёплой, пульсирующей кожи переплёта.

— Слышу, — прошептала она. — Господи... как же это восхитительно.

— Возьми её. Теперь она твоя. Ей нужно много еды. На земле её ждёт настоящий пир.

Она бережно приняла книгу. Мои руки наконец-то опустели, и мне стало так легко, как не было никогда в жизни.

Альбина Юрьевна медленно подняла тяжелый фолиант над моей головой. Я закрыл глаза и улыбнулся, чувствуя, как внутри расцветает вечный покой.

— Спасибо, — прошептал я за секунду до того, как сознание затянуло багровой темнотой.