Копачи⁠⁠

Эту я рассказываю редко. Не потому, что страшная, — страшных много. Потому что после неё у меня остаётся вещь, которую я до сих пор не открыл.

Ладно. Сядьте ближе, я не буду повышать голос.

---

Почтальон пропал в октябре.

Его знали все — тот сухой, вечно простуженный мужик с брезентовой сумкой через плечо, который таскал письма. Настоящие, бумажные. В Зоне нет связи, а у людей есть матери, жёны, долги и совесть, и кто-то должен носить это между лагерями. Он брал по-божески, никогда не читал чужого и никогда не терял. За шесть лет — ни одного потерянного конверта, это в Зоне цифра, знаете ли.

Он вышел от Сидоровича в понедельник, к вечеру должен был быть на Свалке у наёмников, оттуда — низом, к Агропрому.

Не дошёл никуда.

Бармен позвал меня на четвёртый день. Налил, не глядя, и сказал:

— У него в сумке было моё. Личное.

— Найду его — найду и сумку.

— Найди сумку, — сказал Бармен. — Про него я уже понял.

Вот такой у нас был разговор, и в нём всё было честно, кроме одного: сумка ему была не нужна. Он просто не умел говорить иначе.

---

Ямада ждал меня у ворот.

Я его не звал. Я никому не говорил, куда иду, и вышел затемно, а он стоял у бетонного блока, привалившись плечом, — с калашом стволом вниз и мечом слева, и от него, как всегда, шло очень мало. Ровно столько, сколько нужно, чтобы занимать место в мире. Ни граммом больше.

Он посмотрел на меня и кивнул на дорогу: идём?

— Идём, — сказал я.

Он не спросил куда. Он вообще ничего никогда не спрашивал, и в этом была странная, почти неприличная роскошь.

---

Шли двое суток низом, в обход, потому что верхом в ту осень было не пройти: Свалку заливало, и в лужах стояло собственное, отдельное небо — рыжее, неподвижное, не совпадающее с тем, что наверху. Я старался в лужи не смотреть.

Почтальона вело по старой дороге вдоль лесополосы, а дорога та в одном месте раздваивается: правая уходит к железке, левая — никуда. Формально никуда. Фактически — в Копачи.

Про Копачи вам, наверное, рассказывали. Село это хоронили в первый год, ещё тогда, до Зоны: бульдозеры сгребли хаты, сады, заборы, собачьи будки, — всё сгребли в ямы и засыпали. Поверх насыпали курганы, на курганы поставили жёлтые таблички с трилистником. Получилось кладбище, где похоронены не люди, а место, в котором люди жили.

Стоять там осталось два дома: садик и ещё один, без крыши, без названия.

Сталкеры туда не ходят. Не из-за аномалий — аномалий там как раз немного. Просто не ходят.

---

Мы вышли к первому кургану под вечер.

Дождь кончился час назад, и теперь с тополей падало — редко, тяжело, по одной капле, и каждая била по жестяной табличке. Табличек было много. Они стояли рядами, покосившиеся, ржавые до бурого, и трилистники на них уже не читались, только угадывались.

Между курганами росла трава. Высокая, жёлтая, стоячая.

Ямада остановился и долго смотрел на землю. Потом присел, снял перчатку и положил ладонь на траву — не на курган, рядом, как кладут руку на одеяло спящего, чтобы не разбудить.

Сказал что-то короткое. Два слова.

Я не понял слов. Я понял тон: он поздоровался.

Мой дозиметр щёлкал ровно, без истерики. Три сотых. Меньше, чем на Кордоне.

Вот это мне и не понравилось. Здесь должно было фонить. Здесь всё засыпали именно потому, что фонило. А земля лежала чистая, будто за тридцать с лишним лет из неё что-то аккуратно вынули.

---

Садик стоял в конце улицы, которой не было.

Двухэтажный, кирпич в две краски — низ зелёный, верх белёный, — окна без стёкол, и в окнах темнота лежала плотнее, чем снаружи. Перед крыльцом сохранилась песочница: деревянный бортик сгнил, а песок остался, и он был ровный. Не примятый. Не заросший.

Ровный песок под открытым небом на тридцать пятом году.

— Не наступай, — сказал я Ямаде, и он не наступил, потому что он и не собирался.

Внутри пахло мелом и мокрой штукатуркой. Пол в актовом зале провалился в подвал, и на краю провала висела «карусель» — тихая, полусонная, из тех, что крутятся на холостых и просыпаются, только когда в них что-нибудь кинешь. Мы её обошли по стеночке.

В спальне на втором этаже стояли кроватки. Шестнадцать штук, я посчитал. Металлические, крашенные много раз, поверх облупленной краски новая, поверх новой — ещё.

Матрасов не было. Зато на одной подушке лежала кукла.

Не «валялась». Лежала — на спине, руки вдоль тела, лицом вверх. У неё были нарисованные глаза, и один нарисовался криво, отчего казалось, что она косит.

Ямада посмотрел на куклу. Потом на меня. Потом снял с плеча автомат и переложил на другое плечо — так, чтобы рука была свободна.

Это был единственный раз за всю дорогу, когда он что-то изменил в себе.

---

Громкоговоритель висел на столбе у входа.

Обычный, чёрный, жестяной раструб размером с ведро — из тех, что висели по всем сёлам и передавали гимн в шесть утра. Провода с него срезали лет двадцать назад: я видел обрубки, зелёные от окиси, торчащие из изолятора в пустоту.

Я прошёл под ним и остановился, потому что почувствовал знакомое.

Вы же знаете, как это у меня. Никакого фокуса. Мёртвое рядом со мной начинает вспоминать, что оно умело. Я этого не прошу и, если честно, каждый раз надеюсь, что не сработает.

Раструб щёлкнул. Внутри пошёл фон — тот самый ламповый шелест, который ни с чем не спутаешь, — и в этом шелесте прорезался голос.

Простуженный. Негромкий. Со знакомой манерой глотать окончания.

*«...пишет вам Николай, здравствуйте, мама. У меня всё хорошо, работа тяжёлая, но платят. Погода тут сырая. Вы шарф не вяжите, у меня есть...»*

Он читал письмо. Вслух, спокойно, как читают чужое вслух почтальоны в фильмах, которых не было.

Ямада поднял голову к раструбу. Лицо у него не изменилось.

*«...Гринько передавал, чтобы Оксана не ждала, он всё решил...»*

Письмо кончилось. Пошло следующее, потом ещё. Он читал их подряд, все, что нёс, — чужие письма, обещания, деньги в конвертах, «мам, я вернусь к весне». Шесть лет он не прочёл ни одного, а теперь читал все, и голос был ровный, покорный, как у человека, которому велели.

А потом он сказал:

*«Тихому. Ты пришёл, я знал, что ты придёшь, ты всегда приходишь. Только ты не с той стороны считаешь. Ты думаешь, что тебя двадцать лет...»*

Я ударил по столбу прикладом. Один раз, сильно.

Раструб поперхнулся и замолчал. Из него посыпалась труха и дохлая оса.

Ямада смотрел на меня. Долго — секунды три, что для него бесконечность. Потом сказал коротко, и в этом коротком не было ни вопроса, ни жалости; было что-то вроде: *понял, идём дальше*.

Идём дальше. Хорошо, когда человек может сказать это всем, чем угодно, кроме слов.

---

Мы нашли его в сумерках, на четвёртом кургане от края.

Он сидел на земле, привалившись спиной к жёлтой табличке, и курил. Брезентовая сумка лежала у него на коленях, крышка застёгнута, ремень целый. Куртка — его, с подпалиной на рукаве, я эту подпалину помнил ещё с весны.

— Тихий, — сказал он и обрадовался. По-настоящему, лицом. — Ох, слава Богу. Тихий, я четыре дня тут кругами. Не могу выйти. Куда ни пойду — сюда возвращаюсь. Выведи, а?

Он встал. Отряхнул колени — тем самым жестом, двумя ладонями сверху вниз, как он всегда делал.

Я смотрел на него и читал.

Обычно я читаю без усилия, как вы читаете вывеску, мимо воли. Пульс, дыхание, то, что сверху в голове, — усталость, страх, ложь, голод. У живого человека это всегда есть. Всегда. Даже у Бармена, даже у Ямады, хоть у него и с напёрсток.

В Почтальоне не было ничего.

Не «пусто и страшно». Просто ничего — как будто передо мной стоял очень подробный контур, а внутри контура не начали заполнять.

И через секунду это ничего стало заполняться.

Мной.

Я почувствовал, как из меня тянут — аккуратно, по волокну, без боли, — и в контуре напротив появляется усталость, которая была моей, тревога, которая была моей, и мысль про Бармена, которая пять минут назад была у меня в голове.

— Ты не серчай, — сказал он моим темпом речи. — Я ж понимаю, четыре дня, все уже решили, что я всё.

Ямада шагнул вперёд.

Не между нами — сбоку, наискось, так, чтобы оказаться к нему ближе, чем я. Он не вынул меч. Он положил левую руку на ножны, у самого устья, и просто встал.

И вот что было дальше, а вы сами решайте, что с этим делать.

Почтальон повернулся к нему.

Улыбка у него сползала медленно, как краска. Он смотрел на Ямаду — и в лице его пошло движение, мелкое, суетливое, будто там, внутри, кто-то быстро перебирает ящики и не находит нужного. Рот приоткрылся. Он попробовал заговорить.

Вышел звук. Не слово — звук, вроде того, как скребёт пустая игла по пластинке.

Он попробовал ещё раз. Опять ничего.

Понимаете? Ему нечего было оттуда взять.

Человек, который пять лет не сказал ни одного понятого слова, стоял перед ним — ровный, спокойный, с пульсом шестьдесят, без страха, без тоски, без единой мысли на поверхности, — и у этой твари не было к нему ни одного крючка.

Она пятилась.

Я никогда не видел, чтобы что-то в Зоне пятилось. Кровосос не пятится, он уходит в невидимость. Псевдогигант не пятится, он разворачивается всей тушей. А это — пятилось, задом, не отрывая взгляда от Ямады, и пока пятилось, теряло лицо. Подпалина на рукаве расплылась, потом стёрлась. Черты поехали вниз.

На третьем шаге у него подломились ноги — не так, как подламываются у людей, а как складывается пустая брезентовая роба, когда вынимают вешалку.

И оно село в траву, и травы над ним стало ровно столько, сколько было до нас.

Ямада убрал руку с ножен.

Он не стал ничего проверять. Он повернулся к кургану — к тому самому, четвёртому от края, — присел и начал разгребать землю голыми руками.

---

Почтальон лежал неглубоко. Полметра, не больше.

Под ним, ещё глубже, чувствовалось твёрдое — доски, шифер, чья-то жизнь, ссыпанная в яму бульдозером в восемьдесят шестом. Его положили сверху, как кладут поверх старой могилы новую, когда участок один на всех.

Он был мёртв.

Не четыре дня. Я его видел — кожа на скулах натянулась и высохла, как бумага, губы ушли, брезент сумки под ним истлел в лохмотья и пророс травой сквозь ремень. Так выглядит человек, который лежит в земле лет пятнадцать.

А в понедельник он брал у Сидоровича патроны и жаловался на горло.

Я не буду это объяснять. У меня нет объяснения, и если бы кто-то дал мне его сейчас, я бы, наверное, не взял.

---

Мы закопали его обратно. Так решил Ямада — я собирался нести тело, а он положил ладонь мне на предплечье и качнул головой. Один раз. Человек, который знает, что успеет, никогда не спорит дважды.

Он закопал, разровнял, снял с себя всё лишнее и долго чистил руки о мокрую траву. Потом достал из подсумка последний паёк — галеты и сахар — и положил на землю у изголовья.

Встал. Выпрямился. Поклонился — медленно, глубоко, снизу от пояса.

И дважды хлопнул в ладоши.

Звук получился короткий, сухой, и он пошёл по рядам курганов, и от каждой жестяной таблички вернулось эхо — не одно, а много, вразнобой, со всех сторон сразу, со всего этого закопанного села, и эхо это длилось секунды четыре, хотя хлопок был один.

Ямада выслушал его до конца. Потом надел перчатку.

---

Сумку я взял. В ней было сорок одно письмо, и все они дошли — я носил их сам, полтора месяца, пока не раздал последнее.

Все, кроме одного.

Оно лежало на дне, отдельно, в целлофане. Конверт новый, чистый, не тронутый ни землёй, ни временем, будто его положили туда вчера, — и на нём, его рукой, тем самым мелким прыгающим почерком, которым он подписывал чужое:

*«Тихому. Вскрыть, когда сам захочешь знать».*

---

Я ношу его пятый год.

Нет, не боюсь. Я вообще мало чего боюсь, и уж точно не бумаги.

Просто есть одна вещь, которую я в ту ночь понял и с тех пор не могу развидеть. Та тварь у кургана ведь не лгала. Она не выдумала ни Почтальона, ни его подпалину, ни жест, которым он отряхивал колени. Всё это в ней было — настоящее, до последней нитки. Взятое.

А когда она встала перед Ямадой, из неё не вышло ни звука.

Так что теперь, когда мне очень хочется вскрыть этот конверт и наконец узнать про себя — про двадцать лет, про то, с какой стороны я считаю, — я вспоминаю человека, который сидел напротив меня у костра, говорил в огонь на своём языке, и ему было хорошо.

И кладу конверт обратно.

Наливайте. Свет можете включить, уже светает.