Касаясь Пустоты Глава 27⁠⁠

Отдельная благодарность @FatherYan за редактуру и корректуру глав.
Спасибо @Katyaklya, за вычитку ранних черновиков и отзывы.

Оглавление
Глава 1 Касаясь пустоты (Глава 1)
Глава 2 Касаясь пустоты (Глава 2)
Глава 3 Касаясь пустоты (Глава 3)
Глава 4 Касаясь пустоты (Глава 4)
Глава 5 Касаясь пустоты (Глава 5)
Глава 6 Касаясь пустоты (Глава 6)
Пролог Пролог
Глава 7 Касаясь пустоты (Глава 7)
Глава 8 Касаясь пустоты (Глава 8)
Глава 9 Касаясь пустоты (Глава 9)
Глава 10 Касаясь пустоты (Глава 10)
Глава 11 Касаясь пустоты (Глава 11)
Глава 12 Касаясь пустоты (Глава 12)
Глава 13 Касаясь пустоты: Глава 13
Глава 14 Касаясь пустоты: Глава 14
Глава 15 Касаясь пустоты (Глава 15)
Глава 16 Касаясь пустоты (Глава 16)
Глава 17 Касаясь пустоты (Глава 17)
Глава 18 Касаясь пустоты (Глава 18)
Глава 19 Касаясь пустоты (Глава 19)
Глава 20 Касаясь пустоты (Глава 20)
Глава 21 Касаясь пустоты (Глава 21)
Глава 22 Касаясь пустоты (Глава 22)
Глава 23 Касаясь пустоты (Глава 23)
Глава 24 Касаясь пустоты (Глава 24)
Глава 25 Касаясь пустоты (Глава 25)
Глава 26 Касаясь пустоты (Глава 26)
Глава 27 Касаясь пустоты (Глава 27)

Версия на АТ https://author.today/work/531300 Имеет несколько другую структуру глав.
Обсудить сюжет и персонажей можно в моём телеграм канале: https://t.me/Dr_Hann1bal
Там же можно будет найти всякие дополнительные материалы и я буду выкладывать черновики в ранний доступ. Буду рад услышать вашу критику и предложения по сюжету.

Прошу прощения за долгий перерыв. Сложилось сразу несколько факторов: переезд, новая работа и сама глава, которая оказалась технически и эмоционально сложной.

Мне нужно было впервые показать Землю будущего не как фон, а как живой политический организм: её географию, климат, зоны влияния, страхи и внутренние конфликты. Нужно было связать это с событиями во внешней Солнечной системе и показать, что история «Чёрной Птицы» больше не остаётся изолированной трагедией где-то далеко за орбитами внешних планет.

Кроме того, в этой главе мы впервые встречаем Алису Колдуэлл не как воспоминание из общей для двух Алис интерлюдии, а как отдельного человека на Земле - с её жизнью, травмой, семьёй, политикой, разваливающимся браком, злостью и попыткой не позволить другим людям использовать её боль.

Насколько хорошо это получилось - судить вам, моим читателям. Но мне кажется, без этой главы история была бы неполной. До этого момента мы видели сюжет изнутри «Чёрной Птицы» и Фарпоста. Теперь становится видно, что этот же сюжет влияет на всю Солнечную систему.

И ещё на Пикабу есть ограничение количества текстовых блоков, что в больших главах влияет на форматирование текста. На АТ этой проблемы нет.

Шаттл закончил разгон, шум двигателей стих, и в тишине кабины наступила невесомость.  Земля выгнулась синей дугой за иллюминатором, больше не притворяясь плоской. Для большинства пассажиров шаттла это зрелище всё ещё оставалось завораживающим. Для Алисы — детским воспоминанием. У семейства Колдуэллов был личный шаттл, и отец с ранних лет таскал её между Землёй, Луной и орбитальными резиденциями так легко, будто речь шла о поездке за город.

На экране высвечивался маршрут: «Мэриленд, Североамериканская торговая зона – Европейский блок, Женева 45 минут».

После интеграции ОПЗ старые названия стран всё ещё существовали с президентами, парламентами, флагами и торжественными праздниками — но настоящая карта мира давно проходила поверх них: торговые зоны, блоки безопасности, коридоры допуска.

Алиса Колдуэлл отвернулась от иллюминатора и поймала стилус, сорвавшийся с магнитного края планшета. На экране всё ещё светились строки утверждённой речи.

Она не любила космос.

Отсутствие гравитации вызывало у неё тошноту. Стоило закрыть глаза, и вокруг снова вырастали коридоры «Чёрной Птицы» — длинные, тихие, слишком чистые, без дверей, за которыми можно было бы спрятаться. С единственным окном в безумном гидропонном саду из конопли, с отвратительным запахом, к которому Алиса успела привыкнуть настолько, что перестала его замечать. И без выхода, кроме вакуума снаружи.

Иногда там мелькало удивлённое лицо Сары — именно в тот миг, когда Блейк открыл шлюз и мир за её спиной стал чёрным.

Иногда звучал собственный голос Алисы. Тихий, сломанный, до сих пор невыносимо узнаваемый: «Я обещаю быть хорошей девочкой».

Эту фразу она ненавидела сильнее многих вещей, которые сделал с ней Блейк. Потому что её произнесла она сама.

Иногда, просыпаясь, Алиса не сразу понимала, где находится.

В Мэриленде. В собственном доме. Рядом с человеком, который не был Уильямом Блейком и никогда бы им не стал. За стеной спали дети. Внизу тихо работала система климат-контроля. В окнах светлело обычное земное утро.

Алиса не признавалась в этом даже своему психотерапевту, но она до сих пор боялась спать. Её пугали не кошмары. Кошмары были понятны: с ними можно было работать, обсуждать, записывать в дневник, глушить таблетками или вином, если день выдался плохим.

Она боялась просыпаться. Иногда, в те несколько секунд между сном и явью, ей казалось, что всё это, возвращение на Землю, в Мэриленд, дом, Роберт, дети, политическая карьера, выступления, камеры, сессии психотерапии, десять лет жизни после возвращения может оказаться всего лишь длинным сном. И однажды она откроет глаза не в своей спальне, а в каюте на «Чёрной Птице». В невесомости. Под пристёгнутым одеялом. С сухим горлом, пустым желудком и знанием, что Земля, дети и годы свободы ей только приснились.

Эта мысль была нелепой. Алиса знала, что она нелепая. У неё были медицинские проверки, документы, записи, дети с настоящими родинками и настоящими синяками на коленях, счета, выборы, интервью, стареющее лицо в зеркале и первые седые волоски, которые она тщательно выдёргивала.

После возвращения Алиса изучила всё, что смогла найти об Уильяме Блейке.

Сначала открытые источники. Потом закрытые. Потом те, которых официально не существовало, но которые всё равно попадали к ней через отца.

Уильям Блейк оказался сложным человеком. Было бы намного проще, будь он обычным маньяком, а его жизнь показывала бы череду преступлений, одно страшнее другого, но нет.

Его ордена были настоящими. Он действительно спасал людей. Действительно нарушал невозможные приказы, когда за ними стояла трусость. Действительно вытаскивал гражданских из мест, куда разумные люди не возвращались. И в этом смысле недавние события, когда «Чёрная Птица» спасла выживших с Фарпоста, были ближе не к тому Блейку, которого Алиса помнила по кошмарам, а к тому, которого знала из досье.

Это раздражало сильнее всего.

До превращения в Чёрного Рыцаря у него были карие глаза. Обычные человеческие глаза, без той пугающей синей глубины, которая потом стала частью его лица так прочно, будто Блейк всегда таким и был.

Человек Уильям Блейк жил больше ста лет до рождения Алисы и был карьерным военным, как и его отец. Досье почти ничего не упоминало о матери Уильяма, кроме того, что она очень рано умерла. Тот Блейк, которого Алиса знала, навсегда застрял в неопределённом возрасте между двадцатью и тридцатью. Человек Уильям взрослел и старел. Досье показывало его разным, и когда ему было сорок, и когда пятьдесят: жёсткое лицо, усталые складки у рта, коротко стриженные тёмные волосы с сединой, взгляд человека, привыкшего отдавать приказы и получать плохие новости. Почётная отставка по выслуге лет. Сухие формулировки наградных листов. Несколько интервью, где он говорил о долге, дисциплине и цене решений — а потом вдруг, совершенно неожиданно, расчувствовался. На секунду потерял ту военную неподвижность лица, с которой прожил большую часть жизни. Замолчал, посмотрел куда-то мимо журналиста. Говорил, что некоторые решения не становятся правильными только потому, что были необходимы.

У Уильяма был даже поздний брак с женщиной, которую он знал ещё с детства. Её звали Марта. Они провели порознь почти всю жизнь, а потом вдруг нашли друг друга снова, как люди находят не страсть, а последний тихий берег.

Потом Марта заболела — редким нейродегенеративным заболеванием. Уильям испробовал все варианты лечения. Когда они ничего не дали, решился на нейроскан, Марта не была стратегически важна, но Уильям был полковником ОПЗ в отставке, для него готовы были сделать исключение. Архив сохранил запись разговора Уильяма и Кендзи Мориты: если сканировать Марту сейчас, скан сохранит не Марту до болезни, а Марту вместе с болезнью, разрушенный разум, медленно теряющий способность быть собой, а не женщину, которую он любил.

Марта сказала нет.

И человеческий Уильям Блейк, как ни странно, это “нет” принял.

Алиса долго смотрела на её фотографию.

Нет, она не была на неё похожа. Разве что волосы тоже были рыжими. Но рыжих женщин в мире хватало и без того, чтобы делать из каждой объяснение чужой одержимости.

Марта на поздних фотографиях была рыжей, да. Но на этом сходство заканчивалось. У неё было мягкое усталое лицо женщины, которая прожила рядом с войной достаточно долго, чтобы не путать мужество с красотой насилия. Она смотрела в камеру спокойно, почти насмешливо, как будто знала что-то о Блейке-человеке, чего Алиса уже никогда не узнает.

Алиса пыталась узнать, как и почему Уильям Блейк стал конструктом, которого знала она. Когда был сделан его скан. Кто дал ему тело Чёрного Рыцаря. Как он оказался капитаном «Чёрной Птицы». И почему автономная боевая платформа с историей Уильяма Блейка вообще оказалась вне прямого контроля ОПЗ.

Тут записи становились пустыми. Кое-что всё-таки мелькало. Обрывки старых сводок времён Марсианской войны. Упоминания о «Чёрной Птице» и её команде конструктов, которые наводили ужас на корабли и орбитальные платформы противника. Сохранилось даже несколько агитационных плакатов.

На них Уильям Блейк смотрел поверх зрителей куда-то в светлое военное будущее и призывал людей сплотиться вокруг Земли, записываться в космофлот и экспедиционный корпус. Глаза — уже те самые, невозможные, синие, не принадлежащие человеку с поздних фотографий. Но дальше архивы снова становились глухими.

Отец разводил руками и говорил, что рад бы помочь, но это вне его доступа.

Это было откровенным враньём. Алиса знала, что Майкл Колдуэлл не просто работал на ОПЗ, он сам был ОПЗ, по крайней мере значительной её частью.

Отец знал Уильяма Блейка лично. Не только Чёрного Рыцаря с пугающей синевой глаз. Столетие назад, человека. Стареющего полковника с карими глазами, орденами, поздним браком, почётной отставкой и женой по имени Марта.

Алиса видела их на одной старой фотографии: отец намного моложе, чем она привыкла его помнить, Блейк намного старше, чем должен был быть в её кошмарах. Двое мужчин на приёме ОПЗ в Округе Колумбия, оба в парадной форме.

Отец не просто знал Блейка.

Он знал, где закончился человек и началось существо, которое потом пришло за Алисой.

И молчал.

А ещё у неё был третий Хрустальный орден Уильяма Блейка.

Он лежал в маленькой шкатулке в нижнем ящике туалетного столика, под старыми браслетами, сломанной застёжкой от жемчужного ожерелья и письмами, которые она давно собиралась выбросить.

Письмами, которые некому было отправлять. Она писала их старомодно, от руки, на бумаге — иногда Уильяму и каждый раз ненавидела себя за само обращение. Иногда писала Саре, хотя Сара уже не могла простить её или не простить. Иногда матери, чьё лицо она с годами стала забывать. Это казалось особенно несправедливым: память держала голос Блейка, его глаза, его прикосновения, но забывала женщину, которая когда-то любила её.

По идее, она должна была избавиться от ордена давным-давно.

Бросить в реку. Разбить молотком. Переплавить золотую оправу и сделать из неё то ли кулон, то ли символическую золотую пулю — слишком мягкую, бесполезную, против бронированного BLK-конструкта. Но достаточно настоящую, чтобы держать её в ладони в особенно плохие ночи и обещать себе: если она когда-нибудь снова встретит Блейка, то она всё-таки прострелит ему голову.

Но Алиса не могла.

Орден был одной из немногих вещей, которые доказывали, что кошмар действительно случился. Уильям Блейк существовал. Его рука держала этот орден. Его голос говорил с ней. Его корабль был настоящим. Сара была настоящей. Вакуум за шлюзом был настоящим. И Алиса, униженная, испуганная, но живая, тоже была настоящей.

Поэтому она хранила орден.

И ненавидела себя за это почти так же сильно, как ненавидела сам кристалл.

Когда Алиса вернулась в Мэриленд, она дала себе обещание больше никогда не покидать родной штат.

Первые годы ей почти удавалось его сдерживать.

Роберт принял её такой, какой она вернулась: сломанной, злой, временами не вполне адекватной, с бессонницей, приступами паники и привычкой вздрагивать от прикосновения, даже если это была его рука. Их интимная жизнь быстро превратилась в осторожное, мучительное минное поле, где слишком многое могло пойти не так от одного неверного движения, запаха, слова или положения тела.

Но забеременела она неожиданно легко.

В этом было что-то почти оскорбительно нормальное. Тело, которое Алиса считала предателем, вдруг сделало простую человеческую вещь. Сначала — первый ребёнок, потом, несколько лет спустя, — второй. Материнство не исцелило её — такие вещи вообще редко исцеляют, — но оно дало ей расписание, которое не спрашивало, готова ли она жить. Дети хотели есть, плакали, болели, смеялись, требовали сказок, пачкали одежду, падали, просыпались по ночам и не позволяли Алисе окончательно замкнуться в своих мыслях.

Несколько лет Мэриленд и поместье были всем её миром. Он был простым, насколько вообще могла быть простой жизнь после «Чёрной Птицы». В нём был Роберт. Дом. Прогулки по саду. Дети. Сессии с психотерапевтом. Иногда — благотворительные встречи, где фамилия Колдуэлл значила больше, чем сама Алиса, и это её вполне устраивало.

Отец по-прежнему жил на Марсе и земными делами практически не занимался. Семейный фонд Колдуэллов остался ей, команде инвесторов и финансистов, которые говорили с ней осторожно, как с наследницей, пережившей трагедию, но всё ещё способной подписывать документы.

Алиса фондом пользовалась.

Одним из первых её решений стала стипендия имени Сары Чёрч в Университете Джонса Хопкинса. Администрация сначала попыталась вежливо объяснить, что, согласно их архивам, студентка с таким именем у них никогда не училась.

Алиса сказала, что ей плевать на их архивы.

Количество нулей в чеке быстро развеяло скептицизм и через месяц на сайте университета появилась страница новой мемориальной программы. Это было мало. Почти ничего.

Потом политика всё-таки нашла её.

Сначала это были местные инициативы. Небольшие комитеты, общественные слушания, частные встречи с юристами, врачами, профессорами биоэтики и людьми, которые говорили слово «Кодекс» так осторожно, будто оно могло услышать их из стены.

Так Алиса впервые оказалась рядом со «Свободным человечеством».

Тогда это ещё не было партией. Скорее инициативной группой с плохим сайтом, несколькими юристами, парой бывших сотрудников Hamamatsu, несколькими университетскими профессорами философии, которых никто не слушал до тех пор, пока они не начинали говорить страшно разумные вещи, и родственниками людей, которых вернули из смерти не совсем теми, кем они уходили.

Они считали, что бессмертие — плохая идея. Слишком большая для людей, которые до сих пор не научились нормально обращаться даже с обычной властью, деньгами, страхом и любовью.

Они считали, что создание конструктов — ещё хуже. Алиса, вспоминая бездонные голубые глаза Уильяма Блейка, с ними решительно соглашалась.

В те годы ей не нужны были сложные аргументы. Достаточно было закрыть глаза и снова увидеть лицо Блейка слишком близко к своему. Его спокойствие. Его уверенность. Его невозможное тело. Его голос, объясняющий ей, что страх, унижение и привязанность можно аккуратно сложить в одну клетку и назвать заботой.

Если это было будущее человечества, то это будущее выглядело ужасно. «Свободное человечество» тогда говорило не о войне. Они говорили о праве на смерть, о праве не быть восстановленным против воли, о полном запрете боевых платформ с человеческим сознанием, о независимых комиссиях, о том, что созданное существо не должно появляться на свет уже записанным в чью-то собственность.

Это звучало разумно.

И, что было важно, это звучало как язык, на котором Алиса могла говорить о собственном ужасе, не произнося вслух имени Уильяма Блейка.

У Алисы был фонд.

При нужных финансовых вливаниях инициатива быстро перестала быть инициативой. Комната для встреч превратилась в офис. Офис — в сеть региональных отделений. У юристов появились помощники, аналитики и доступ к нормальным базам данных. Профессоров, прежде выступавших на маленьких конференциях и писавших осторожные статьи о праве личности на смерть, начали приглашать на большие каналы.

Бывшие сотрудники Hamamatsu, раньше шептавшие свои истории на закрытых встречах и форумах, вдруг обнаружили, что у них есть адвокаты, охрана и люди, готовые платить за их безопасность. Родственники восстановленных, вернувшихся «почти теми же», перестали чувствовать себя сумасшедшими. Вдовы, дети, бывшие супруги и родители, годами не находившие слов для своего ужаса, получили язык, офис, сайт и телефон горячей линии.

Так страх стал позицией. Позиция — программой. Программа — партией.

И дело было не только в деньгах Алисы Колдуэлл.

На Земле далеко не всем нравилась идея избранных бессмертных в правительстве. Далеко не всем нравилось, что одни семьи старели, болели и хоронили детей, а другие сто лет подряд сохраняли места в советах, фондах, судах, корпорациях и закрытых комитетах ОПЗ.

Но самым сильным аргументом оставалась сама Алиса. С одной стороны, она носила фамилию, давно связанную с исполнительной верхушкой ОПЗ. Алиса была опасна именно потому, что её нельзя было списать на обиду низов. Она была не человеком снаружи, бросающим камни в стеклянные стены власти. Она родилась внутри этих стен — и всё равно сказала, что дом построен неправильно.

Достаточно быстро оказалось, что мир слишком большой, кризисы слишком срочные, а суборбитальный перелёт иногда экономит восемь или десять часов.

Тогда шаттл, который уже третье десятилетие собирал пыль на взлётной площадке поместья, вдруг оказался нужен.

Алиса называла это компромиссом.

Неприятным, но разумным.

На самом деле она просто научилась терпеть двадцать минут космоса, если после этого можно было снова оказаться на Земле.

Даже от встреч на Луне она отказывалась всегда. О возвращении на Марс не могло быть и речи.

Майкл Колдуэлл иногда осторожно намекал, что, возможно, хотел бы видеть Алису занятой чем-то другим, но Алиса по большей части его игнорировала. Отец предлагал полные гарантии безопасности: эсминец ОПЗ, вооружённый до зубов, сопровождение, постоянный разгон и гравитацию почти на всём пути.

Он говорил это так, будто чувство безопасности было вопросом тоннажа, брони и правильно составленного маршрута. С некоторых пор Майкл Колдуэлл вызывал у Алисы плохо скрываемую неприязнь.

Она не могла простить ему одного воспоминания. Оно было старым, но от этого не становилось менее беспощадным. Первые месяцы после её возвращения. Марс. Медицинский блок, мягкий красноватый свет за окном, военные психотерапевты ОПЗ, которые говорили тихими голосами.

Отец тогда пытался настоять, чтобы она сделала нейроскан.
Алиса сначала решила, что ослышалась.
— Что?
Майкл выглядел усталым.
— Мы чуть тебя не потеряли, — сказал он. — Если бы у нас был твой актуальный нейроскан, тебя нельзя было бы по-настоящему похитить или убить.
Она сначала даже не поняла. Настолько фраза не помещалась в человеческий смысл разговора.
— Отец, ты сейчас серьёзно?
Майкл только пожал плечами.
— Да, вполне.
Он сказал это спокойно.
— Алиса, я говорю о страховке. О непрерывности. О том, чтобы больше никто не мог отнять тебя у нас окончательно.
В его словах была логика. Безупречная логика конструкта, который давно перестал считать годы и тела. Логика человека, прожившего слишком долго в мире резервных копий, юридических продолжений и тел, которые можно заменить, если вовремя сохранил главное.
Только Алиса не была “главным”.
Алиса была собой.
— Нет, — сказала она. — Ты хочешь получить в какой-нибудь вашей стерильной клинике конструкта с моим лицом. Может быть, с моим голосом. Может быть, даже с большей частью моих воспоминаний. И будешь говорить себе, что меня не потерял.
Майкл помолчал.
— Если непрерывность личности будет достаточной... — начал он.
— Для меня ничего не изменится, — закричала на него Алиса, — как ты не можешь этого понять.
Он посмотрел на неё недоумевающе. И вот это удивление она потом вспоминала чаще всего. Не его предложение. Не саму идею скана. А именно лицо отца, который искренне не понимал, почему она злится.
— Если бы у тебя был мой скан, что бы ты сделал? — устало спросила Алиса. — Объявил бы меня мёртвой на «Чёрной Птице»? Подписал бы бумаги? А потом создал бы новую Алису с небольшим провалом памяти о том, как она оказалась в клинике?
— Алиса...
— Что, «Алиса»? Она бы проснулась в чистой комнате. Ты сидел бы рядом, держал её за руку и говорил, что всё хорошо. Что она дома. Что она спасена. Что ей просто нужно немного времени, чтобы восстановиться.
Она вдруг почувствовала, что говорит слишком быстро, но остановиться уже не могла.
— А настоящая я в это время всё ещё была бы там. На корабле. С ним. Живая. Испуганная. Униженная. И ты бы уже оплакал меня, похоронил и заменил.
Майкл резко поднял глаза.
— Я тебя спас.
Это прозвучало не громко, но в голосе впервые появилась злость.
— Половина флота была переведена на поиск «Чёрной Птицы». Половина, Алиса. Мы прочёсывали внешний пояс неделями. Но космос слишком большой. А «Чёрная Птица» — стелс-корабль, построенный именно для того, чтобы его нельзя было найти. Я заплатил выкуп. Я сделал всё, что он потребовал. И Уильям сдержал слово. Он старый военный хотя и со странностями, вернул тебя.
Алиса смотрела на него. Со странностями…
Отец говорил правду.
Он действительно искал её. Действительно бросил на поиски людей, корабли, деньги, связи, угрозы, всё влияние Колдуэллов и ОПЗ, до которого мог дотянуться. И всё равно это ничего не дало.
— Ты сделал это, потому что у тебя не было другого выхода, — сказала Алиса.
Майкл замолчал.
— Алиса...
— А если бы у тебя был мой нейроскан?
Он не ответил.
— Если бы у тебя была последняя актуальная версия? Что бы ты сделал?
— Я бы всё равно искал тебя.
— Сколько? — спросила она. — Неделю? Месяц? Может год? А потом?
Майкл отвёл взгляд к окну медицинского блока. За стеклом ветер поднимал красную марсианскую пыль над дорогой.
Алиса почувствовала, как внутри что-то холодеет.
— Вот именно.
— Это нечестно. —Майкл машинально коснулся зажима для галстука - золотого символа ОПЗ, разумеется. Даже в разговоре с дочерью власть оставалась у него на груди, аккуратно приколотая к безупречному костюму.
— Нет. Это как раз очень честно. —Она села ровнее, хотя тело ещё плохо слушалось.
— Зачем тебе я, если можно поднять чистую версию? Версию до «Чёрной Птицы». До Блейка. До Сары. Потому что зачем тебе поломанная дочь, которая кричит по ночам, вздрагивает от каждого звука?
Он отвёл глаза.
И вот это было ответом.
Алиса кивнула, будто он всё-таки произнёс это вслух.
— Вот поэтому я не сделаю нейроскан.
— Ты говоришь эмоционально.
— Да, — сказала Алиса. — Представь себе, а ты говоришь словно давно перестал быть человеком.  
Майкл сделал усталый жест рукой.
— Я пытаюсь защитить тебя.
— Нет. Ты пытаешься защитить идею, что ты никогда меня не потеряешь
Алиса смотрела на него и вдруг почти физически почувствовала расстояние между ними. Не между больничной кроватью и креслом. Не между дочерью и отцом. Между человеком, который всё ещё считал смерть границей, и существом, которое давно считало собственное тело лишь текущей версией.
— Кто я для тебя вообще? — спросила она.
Наверное, если бы он тогда сказал: «Доченька. Прости, я испугался за тебя», — их отношения могли бы сложиться иначе.
Но Майкл промолчал.
После этого они не разговаривали. В семьях вроде Колдуэллов даже разрыв отношений выглядел как расписание пропущенных звонков, сухие сообщения от помощников и поздравления с праздниками, написанные чужими руками.

Майкл Колдуэлл был единственным из бессмертных первого поколения, у кого была полноценная семья с обычной женщиной и ребёнок. Остальные в детях не нуждались. Не в том смысле, в каком нуждались смертные люди - как в продолжении, утешении, наследии, способе обмануть конец. Бессмертным не требовалось продолжение. Они сами были собственным продолжением.

Для бессмертных дети были не победой над смертью, а напоминанием о ней. Маленькие смертные существа, которые росли, менялись, уходили, любили не так, как от них ждали, и не поддавались инкрементному обновлению.

Позже Алиса поняла, что отец действительно любил её. Просто его любовь относилась не совсем к ней.

Не к этой конкретной женщине: потихоньку стареющей, плохо спящей, иногда злой, иногда пьяной, иногда невыносимой. Его любовь относилась к Алисе как к личности, отделённой от тела. К Алисе как к инкрементному архиву, который можно регулярно обновлять, передавать, сверять, защищать от повреждения и при необходимости восстановить.

Конструкты называли своё человеческое воплощение основой. В этом случае основа предпочитала быть собой, конкретной, конечной Алисой Колдуэлл, которая могла отказаться, состариться, ошибиться, умереть — и всё равно считать, что именно это и было её жизнью…

— Госпожа Колдуэлл?

Голос прозвучал совсем рядом.

Алиса открыла глаза не сразу. Шаттл. Перелёт на Женеву. Земля за иллюминатором.

Она всё ещё сидела в кресле, пристёгнутая, с руками на подлокотниках. Веки болели — оказывается, она зажмурилась так крепко, что лицо начало неметь.

Невесомость сама по себе не была проблемой. Алиса провела в нулевой гравитации достаточно долго, чтобы её тело помнило, как отталкиваться от поручня, как гасить вращение движением пальцев, как зависнуть у кресла, удерживаясь одним носком ботинка за спинку.

Проблемой было то, где она этому научилась.

Кристина Йен висела рядом, удерживаясь одной рукой за поручень. Молодая красивая азиатка с чёрными волосами, собранными слишком аккуратно даже для невесомости, и голубыми глазами. Она протянула руку к плечу Алисы, но так и не коснулась его. Алиса не любила, когда к ней прикасались.

— С вами всё в порядке? — спросила Кристина.

Алиса заставила себя выдохнуть, оказывается, она всё это время задерживала дыхание.

— Да.

— Вы сидите так уже больше минуты.

— Я знаю.

Кристина достала из кармана блистер.

— Хотите противорвотное?

Алиса заставила себя улыбнуться.

— Нет. Мне нужна гравитация.

Кристина посмотрела на экран с планом полёта и кивнула.

— Вход в атмосферу через пять минут.

Кристина вернулась в кресло и снова пристегнулась. Невесомость при суборбитальном полёте была обманчивой. Она длилась недолго и сменялась перегрузками при входе в атмосферу.  Наверное, поэтому большинство людей до сих пор предпочитали обычные самолёты: медленные, скучные, но честные в своей привязанности к Земле. Особенно когда время в полёте можно было провести в VR.

Алиса не любила людей с голубыми глазами.

Обычно её сосредоточенность выглядела естественной. Кристина Йен вообще умела быть собранной так, что это почти не бросалось в глаза: взгляд скользил по кабине, пальцы безошибочно находили нужные панели, тело заранее знало, где будет поручень, ремень, замок, следующий источник опасности.

Сейчас всё было иначе.

Она сидела слишком прямо. Глаза не блуждали по кабине, не проверяли привычным движением панели, индикаторы и аварийные выходы. Руки лежали на подлокотниках спокойно, почти идеально. Так спокойно, что Алиса сразу поняла: Кристина заставляет их не двигаться.

Она смотрела перед собой. Просто в одну точку, будто любое лишнее движение могло что-то выдать.

— Что-то не так? — спросила Алиса.

Кристина повернула к ней голову.

— Нет, миссис Колдуэлл.

Голос прозвучал ровно.

Алиса не любила Кристину Йен.

Кристина была сотрудником её личной службы сопровождения — ассистентом, охранницей, человеком, который знал расписание Алисы лучше, чем сама Алиса. Она проверяла маршруты, согласовывала допуски, держала при себе номера водителей, резервные планы эвакуации и неприятную привычку замечать всё, что Алиса предпочла бы оставить незамеченным.

Голубоглазая азиатка. Молодая, красивая, спокойная до раздражения.

И последний год — любовница её мужа.

На Роберта Алиса даже не могла злиться по-настоящему.

Их отношения изменились после её возвращения на Землю. Они расставались успешными, уверенными в себе людьми. Роберт таким и остался. Алиса вернулась тенью того, кем была раньше. Девять лет он был её любовником, мужем, отцом её детей — двух славных, шумных, невозможных детей, за которых Алиса была ему благодарна даже в самые плохие дни.

Он старался. Был понимающим. Ходил с ней на сеансы психотерапии. Терпел её бессонницу, срывы, приступы молчания, резкие вспышки злости и периодические запои, о которых в их доме говорили так же деликатно, как о плохой погоде.

Но Роберт всё-таки был человеком.

Он не мог соперничать с тенью Чёрного Рыцаря Уильяма Блейка, поселившейся в их доме после возвращения Алисы. Причём, если быть честной, не столько в доме, сколько в голове самой Алисы. В спальне. В ванной. В коридорах. В том коротком мгновении, когда Роберт касался её со спины, а она вздрагивала так, будто за ней снова стоял не муж, а человек, от которого невозможно было отступить.

Алиса могла выгнать Кристину. Могла поднять скандал. Могла потребовать от Роберта выбрать, хлопнуть дверью, вызвать адвокатов и превратить их брак в публичное вскрытие. Она даже почти хотела этого.

Но кроме Роберта у неё не осталось близких людей. Были дети, которых она любила слишком сильно, чтобы делать их свидетелями войны взрослых. Были сотрудники фонда, партийные союзники, журналисты, терапевты, охрана, люди, которые смотрели на неё как на символ, жертву, фамилию или политический аргумент.

А Роберт когда-то видел просто Алису.

Может быть, уже не видел.

Но память об этом всё ещё держала её сильнее, чем гордость.

Публичный развод тоже был бы катастрофой. Не личной — личная катастрофа давно уже случилась и продолжала жить в доме, спальне, расписании детей и тихих завтраках, где все делали вид, что семья ещё существует. Политической. Женщина, строившая оппозицию ОПЗ на праве личности сказать «нет», не могла позволить своим противникам превратить распад её брака в доказательство эмоциональной нестабильности и неспособности отличать частную боль от общественной позиции.

Поэтому Алиса отступила и позволила Кристине остаться.

Роберт с ними не полетел. Он собирался сопровождать Алису в Европу. Или Кристину. Сложно сказать. Но за несколько часов до вылета свалился с пищевым отравлением.

— Езжайте без меня, — говорил он сдавленным голосом из ванной. — Это выступление очень важно для тебя, Алиса.

Личный врач поставил пищевое отравление и посоветовал Роберту пить больше жидкости и отдыхать.

Впрочем, Кристина была не единственной.

В хвостовой части кабины сидела полная группа сопровождения: Джон, начальник личной службы безопасности, двое людей из внешнего периметра, связист и врач, который всю дорогу делал вид, что не замечает, как Алиса борется с тошнотой. Формально перелёт считался обычным дипломатическим перемещением.
В Женеве Алиса должна была выступить от имени партии «Свободное человечество».

Тема была сформулирована сухо и почти академически: гибель станции Фарпост, роль Уильяма Блейка и боевых платформ в безопасности Солнечной системы.

Сам по себе Фарпост к конструктам никакого отношения почти не имел. Насколько Алиса понимала, Синдикат внешних миров использовал клонов-солдат с ускоренным ростом, что уже само по себе было военным преступлением, но это была отдельная грязная технология войны, а не вопрос конструктов.

Настоящей проблемой стал Уильям Блейк.

Он вылез из внешней системы как чёрт из табакерки, разбил остатки флота Синдиката и спас полторы сотни выживших. После этого ОПЗ получила слишком удобную легенду: Чёрный Рыцарь вернулся в решающий момент и снова выбрал человечество. А «Свободное человечество» получило слишком удобный кошмар: если Блейка теперь можно назвать героем, значит, завтра на Землю под аплодисменты вернут всех остальных боевых конструктов.

Фарпост был атакован людьми. Спасён существом, которого Алиса боялась больше многих людей. И именно поэтому вся история стала непригодной для простых лозунгов.

На деле это была речь о том, кому разрешат называться людьми.

Алиса разогнала перед глазами мутную пелену и попыталась сосредоточиться на тексте. Строки чуть плыли в невесомости, но дело было не только в этом. Текст ей не нравился. Он не нравился ей ещё больше, чем всё остальное в этой поездке.

Она прекрасно знала, кто написал эту речь.
Хуже того, её собственная партия эту речь приняла и утвердила.
Экран мигнул.
Входящий вызов. Элиас Уорд.

Источник сигнала несколько секунд метался по карте: Осло, Кирибати, Москва, Токио, Луна-Сити. Потом система сдалась и выдала честное: Неизвестен.
Алиса вполголоса выругалась.
С Элиасом действительно нужно было поговорить. Особенно о той мерзости, которую ей предполагалось зачитать в Женеве. Это была не речь и не политическая позиция. Это был манифест.

Но не сейчас. Хотя бы через десять минут, когда шаттл войдёт в атмосферу. Когда появится вес, когда желудок перестанет пытаться выбраться через горло, когда стены снова станут стенами, а не частью очередной металлической коробки между Землёй и вакуумом.

Вызов продолжал мигать.

Алиса смотрела на имя Элиаса и понимала, что через десять минут может быть поздно. В Женеве её встретят представители партии, охрана, протокол, камеры, гримёрная, помощники, последние правки, люди с планшетами и чужой уверенностью в том, что Алиса Колдуэлл выйдет на сцену и сделает то, ради чего её туда привезли.

Сейчас у неё ещё оставалась возможность сказать “нет” не залу, не камерам, не собственной партии, а человеку, который написал этот текст так, будто её боль принадлежала ему.
Это была плохая позиция для разговора.
Но, возможно, последняя позиция, где она ещё могла быть собой.
Несколько секунд Алиса колебалась. В шаттле не существовало настоящей приватности, разговор услышат её люди. Потом нажала принять.

Для разыскиваемого террориста Элиас выглядел удивительно собранным. Короткая борода, аккуратный костюм, седые виски, старомодные очки, тёмные глаза, почти чёрные. Он напоминал врача на конференции, готового представить новое лекарство перед коллегами.

Когда-то, в другой жизни, Элиас действительно был нейрохирургом. Не кабинетным философом, не маргинальным проповедником, а человеком, который десятилетиями держал в руках живой мозг и видел, как миллиметр ткани отделяет мужа от незнакомца, речь от тишины, память от пустоты. Он знал, насколько хрупка личность. Возможно, слишком хорошо знал.

Его жена знала это не хуже. Она была учёным Hamamatsu и работала с кодекс-чипами, которые должны были однажды сделать восстановление личности не привилегией бессмертных семейств, а рутинной медицинской процедурой. Она верила в это. Или, по крайней мере, достаточно долго говорила так на конференциях.

Поэтому, когда она погибла в нелепой автомобильной аварии, Hamamatsu не могло просто позволить ей остаться мёртвой. Она вернулась, по крайней мере, существо, которое знало его имя, помнило их дом, боялось его молчания и плакало её голосом.

Но Элиас решил, что, если личность можно собрать, значит, её можно и объявить подделкой. После этого он нашёл себя совсем в другой области. Алиса смотрела на его лицо на экране и думала, что самое страшное было не в том, как далеко зашёл Элиас.

Самое страшное было в том, что когда-то она сама позволила ему говорить. Не сразу со сцены. Не сразу от имени партии. Сначала - в закрытых комнатах, в зашифрованных каналах.

Элиас был полезен. Он знал людей, которые умели вытаскивать информацию из Hamamatsu. Неофициальные списки восстановлений. Протоколы неудачных переносов. Жалобы семей, исчезнувшие из публичных баз. Имена врачей, администраторов и юристов, подписывавших документы, которых как будто никогда не существовало.

Иногда - силовые решения, которые, разумеется, никак нельзя было связать с партией.

Поначалу никаких убийств. По крайней мере, Элиас на этом настаивал. Он вообще утверждал, что никогда никого не убивал. Если, конечно, пользоваться его определением слова “человек”. К конструктам Элиас был беспощаден.

Тогда Алиса не возражала, ей казалось, что против системы, которая давно отказалась от честной игры, не обязательно играть совсем чисто.

Так всё и начиналось. Не с призывов убивать конструктов. С полезных людей. С полезной злости. С полезных нарушений, которые можно было оправдать, потому что иначе правда не выбиралась наружу. Но идеи Элиаса распространялись по рядам «Свободного человечества» с упорством и скоростью раковой опухоли.

Особенно после анонса Мелоди два месяца назад.

Эти конструкты пользовались чудовищной популярностью. В этом и была проблема. Их рекламировали как спутников, созданных для одиночества, заботы и интимной совместимости, но Алиса видела в этом куда более простую формулу: живое существо, которому заранее запретили уйти.

Разумеется, находились люди, покупавшие Мелоди только затем, чтобы унижать, калечить или расчленять их на камеру ради лайков. Потом они с усмешкой платили штрафы за неподобающее публичное поведение, потому что закон всё ещё не решил, где заканчивался вандализм и начиналось убийство.

Но большинство владельцев искренне любили своих безотказных спутников. И это, возможно, было ещё страшнее. Они говорили о них с нежностью, выбирали им одежду, брали в поездки, фотографировали за завтраком, называли семьёй, писали петиции, чтобы Мелоди хотя бы за дополнительную плату могли иметь детей, — и при этом не видели ничего странного в слове «владелец».

Восемьдесят семь процентов Мелоди были женщинами. Тринадцать - мужчинами. Их популяция, если это слово вообще можно было использовать для существ, которых печатали по заказу, уже перевалила за четыре миллиона. Самый распространённый тип конструктов на Земле. Четыре миллиона красивых, послушных, юридически удобных существ, созданных для того, чтобы человек никогда больше не услышал слово «нет».  

Радикалы из её собственной партии Мелоди линчевали. Их регулярно находили в переулках, на парковках, иногда прямо у дверей домов, где они жили со своими владельцами, супругами или теми, кто ещё не решался выбрать подходящее слово.  Иногда рядом оставляли листовки “Свободного человечества”: имитация жизни не является жизнью. Разумеется, время от времени толпа ошибалась.

Подростки, насмотревшиеся роликов “Свободного человечества”, убивали совершенно обычных людей. Девушку, которая работала ночной сменой в гостинице и слишком тихо отвечала на вопросы. Мужчину после реконструктивной хирургии лица. Студентку с аутизмом, не сумевшую правильно отреагировать на крик “скажи, что ты настоящая”.

Каждый раз партия говорила о трагической ошибке.

Каждый раз Элиас напоминал, что настоящая вина лежит на Hamamatsu и ОПЗ, которые сделали границу между человеком и изделием почти неразличимой.

Элиас чуть улыбнулся.

— Алиса. Рад, что вы ответили.

Она сжала стилус в пальцах.

— Не уверена, что разделяю вашу радость.

— Я видел окончательный текст.

— Я тоже. В этом и проблема.

Элиас склонил голову с выражением почти врачебного сочувствия.

— Это не проблема. Это необходимость. Люди наконец готовы услышать правду.

Алиса посмотрела на строки речи, зависшие на планшете.

Настоящие люди…

В наших сердцах поселилась болезнь...

Имитации любви, жизни и памяти…

Монстры в человеческом обличии…

Она почувствовала, как к горлу снова поднимается тошнота.

— Это не речь. Это начало революции.

— Да.

Элиас произнёс это спокойно. Почти с облегчением.

И Алиса вдруг поняла, что это не метафора.

Не о будущих выборах. Не о парламентских слушаниях. Не о больших демонстрациях с плакатами и красивыми речами о достоинстве человека.

Он говорил о списках.

О клиниках Hamamatsu, о Мелоди список владельцев которых недавно утёк в даркнет с адресами. О домах известных бессмертных, которые всё ещё считали себя частными лицами. О людях, которые уже ждали разрешения.

Речь Алисы должна была стать не позицией партии, а сигналом. Достаточно громким, чтобы завтра утром кто-то в Миннеаполисе, Мумбаи, Кейптауне или Варшаве решил, что теперь можно. Что если сама Алиса Колдуэлл назвала конструктов болезнью, то больше не нужно стыдиться ненависти. Не нужно прятать бензин, арматуру, списки адресов и молитвы о спасении настоящего человечества.

— Вы понимаете, что после этого начнётся? — спросила она.

— Уже началось, — сказал Элиас. — Просто люди пока боятся назвать это своим именем.

Алиса почувствовала, как желудок снова поднялся к горлу. Невесомость делала каждое слово физически неприятным.

— Мир готов сбросить своих фальшивых правителей, — торжественно сказал Элиас. — Он просто ещё не знает, что они фальшивые.

Алиса посмотрела на Кристину.

Та сидела неподвижно, но теперь её рука лежала на кобуре пистолета. На миг Алиса почти раздражённо подумала: в кого она собралась стрелять на шаттле? В Элиаса на другом конце экрана?

— Вы говорите, как человек, который слишком долго слушал собственные проповеди.

— А вы говорите, как человек, который всё ещё надеется, что это политика. Выборы. Партии. Парламенты. Президент в Североамериканской зоне. Президент в Европейском блоке. Публичные слушания, юридические комиссии, права граждан. Всё это декорация.

— Удобная мысль для террориста.

— Это слово всегда появляется первым, — сказал Элиас. — Когда закон принадлежит тем, кто удерживает власть, любое серьёзное сопротивление сначала называют преступлением. Потом, если сопротивление побеждает, теми же самыми действиями начинают гордиться.

— А если не побеждает?

— Тогда его участников вешают, расстреливают или стирают из баз данных. Неужели отец никогда не объяснял вам, как ОПЗ переписывал историю?

Алиса знала.

Разумеется, знала.

Сара Чёрч никогда не училась в Университете Джонса Хопкинса. Уильям Блейк не похищал дочь Майкла Колдуэлла. «Чёрная Птица» не существовала там, где её существование было неудобно.

Элиас наклонился ближе к камере.

— Алиса, вы понимаете, что искусственный интеллект давно захватил власть на Земле, а мы даже не заметили?

Она чуть поморщилась.

— ОПЗ и конструкты не искусственный интеллект.

— Конечно нет. Они слишком хорошо научились носить человеческие лица и человеческие тела.

— Мира Стоун была человеком.

— Была. Когда-то. До файлов, резервных копий, военных симуляций, восстановленных тел и без малого двух сотен лет власти. Ваш отец был человеком. Морита был человеком. Учёным. Нейробиологом. Он создал Кодекс, Алиса. Он подарил элитам способ пережить тело, возраст, пол, смерть и ответственность.
А теперь сам выходит к камерам в теле юной J-pop певицы и говорит людям, которые хоронят своих детей, что тело лишь оболочка.

— Причем здесь гендерные роли, Элиас?

Элиас не ответил.

— Нас не захватили машины, — продолжил он. — Нас захватили наши собственные продолжения. Память без смерти. Власть без старения. Личности, которые пережили тела, партии, народы, президентов и теперь называют себя стабильностью. Они не пришли снаружи. Они выросли из нас. Поэтому мы и не сопротивлялись.

— Красиво, — сказала Алиса. — Я почти поверила.

— Потому что это правда.

Алиса пожала плечами.

— Часть правды.

Она посмотрела на текст речи. На аккуратно вставленные намёки на её собственную историю.

— И вы серьёзно хотите, чтобы я это зачитала.

— Партия хочет.

— Не прячьтесь за партию.

— Хорошо. Я хочу. Они уже делают из Уильяма Блейка героя. Вечная служба человечеству. Герой Фарпоста. Вы знаете, как это будет звучать через месяц? Через год? Они вернут Чёрных Рыцарей на Землю под аплодисменты.

Алиса сжала стилус так сильно, что заболели пальцы.

— Вы не освобождаете человечество, Элиас. Вы выбираете, кого можно убивать без чувства вины.

Он впервые перестал улыбаться.

— Иногда история требует ясности.

— Нет. История ничего не требует. Это люди требуют крови и потом называют свой голос историей.

Элиас долго смотрел на неё.

— Речь утверждена партией, Алиса. Вы не обязаны любить каждое слово.

— Как удобно.

— Вы не автор. Вы посланник.

И вот это ударило сильнее, чем она ожидала.

Не автор. Посланник.

Блейк тоже когда-то считал, что Алиса должна быть чем-то удобным для его истории. Женщиной, которая поймёт его боль. Свидетелем его правоты. Пленницей, которая однажды перестанет бояться и назовёт клетку домом.

ОПЗ считала её риском. Фактором нестабильности. Потенциальной утечкой. Живым доказательством того, что даже самая совершенная система безопасности иногда оставляет после себя людей, которые слишком хорошо всё помнят.

Отец видел в ней проблемную основу, которая никак не хочет вырасти, сбросить оковы собственной конечности и стать нормальной продолженной личностью рядом с ним.

Партия видела в ней голос чужой революции. Фамилию. Травму. Женщину, которую можно поставить перед камерой, чтобы её боль наконец-то сказала правильные слова.

Даже Роберт, возможно, когда-то перестал видеть в ней Алису и начал видеть комнату, где нужно говорить тише, двигаться осторожнее.

Все они хотели, чтобы она стала частью чьего-то манифеста.

Блейк писал историю о предательстве и жестокой любви. ОПЗ — историю о риске и контроле. Отец — историю о спасении от смерти. Элиас – историю о восстании настоящих людей против фальшивых.

А теперь он сидел на экране, тёмноглазый, спокойный, почти печальный, и объяснял ей, что её собственный голос ей не принадлежит.

Алиса медленно выдохнула.

— Тогда у вас проблема, Элиас.

— Какая?

— Посланник передумал. Это праведный крестовый поход, Элиас? — спросила Алиса. — Или просто единственная версия реальности, в которой вы не убили собственную жену?

На экране его лицо впервые изменилось.

Не сильно. Человек, способный годами скрываться от ОПЗ, имел изрядную выдержку. Но Алиса всё равно заметила: короткое напряжение в челюсти, слишком неподвижный взгляд, тонкую складку между бровями.
— То, что пришло из клиники Hamamatsu, не было моей женой, — резко сказал Элиас.
— Конечно, — сказала Алиса. — Именно поэтому вы сожгли клинику.
— Мы уничтожили место преступления.
— И серверы.
— Тогда у Hamamatsu ещё не было общей системы резервирования. Они хранили копии локально. Это была необходимость.

— Необходимость, — повторила Алиса.

Элиас плыл перед ней на экране, аккуратный, темноглазый, собранный. Врач. Проповедник. Убийца, которому очень нужно было, чтобы мир согласился с его определениями.

— Я подарил любимому человеку покой, — тихо сказал он.
Алиса посмотрела на него долго.
— Вы забили её молотком для отбивных, пока она кричала, что любит вас.
В кабине стало так тихо, что Алиса услышала собственное дыхание.
Где-то позади кто-то из охраны тихо выругался. Джон поднял глаза от панели. Только Кристина не шелохнулась.
Элиас молчал.
— Вы можете называть её изделием, имитацией, биолитографической куклой, извращением Божьего замысла, — продолжила Алиса. — Но она знала ваше имя. Помнила ваш дом. Любила вас. Просила вас остановиться.

— Это была лишь программа, искусственный интеллект записанный на кодекс чип.
— Нет, Элиас. Это было единственное объяснение, с которым вы смогли жить после того, как она перестала кричать.
Он чуть наклонился к камере.
— Осторожнее, Алиса.
На этот раз он не улыбнулся.
— Вы не понимаете, что такое видеть мёртвого человека, которого любил, в поддельном теле.
Алиса вскинула брови.
— Элиас, ты, по-моему, забываешь кто я такая.
Элиас посмотрел на неё с сожалением. Но ей было всё равно.
— Как вы вообще собираетесь различать конструктов от людей? — резко спросила Алиса.
— У нас есть базы данных Hamamatsu, список владельцев Мелоди. Не все, конечно. Но достаточно.
— Допустим. Но у тех, кого вы собрались убивать, есть близкие. Друзья. Семьи. Даже у Мелоди есть хозяева.

Она поморщилась от собственного слова. До сих пор продолжался суд над Натаном Келлером из Миннеаполиса, который расстрелял троих старшеклассников, когда те попытались сжечь заживо его Мелоди.

Запись с камеры у подъезда разошлась по сети за несколько часов. Четверо подростков в масках. Канистра. Смех. Один кричит, что “куклы не горят, они плавятся”. Мелоди стоит у стены в домашнем халате и не понимает, можно ли ей сопротивляться детям. Или людям. Или гражданам. Или как там назывались существа, которым закон всё ещё отдавал приоритет. Потом открывается дверь, и Келлер выходит с охотничьим карабином. Он стрелял быстро. Слишком быстро для человека, который потом будет утверждать, что хотел только напугать. Двое умерли на месте. Третий - в больнице. Четвёртый убежал и стал главным свидетелем обвинения.

Половина страны называла Келлера убийцей детей. Другая половина - человеком, защитившим жену. Судья каждый раз просил стороны не употреблять слово “жена”, потому что юридический статус брака с Мелоди всё ещё находился на рассмотрении.
Элиас называл погибших мальчиков святыми мучениками.
— Элиас, несмотря на всё дерьмо в сети, многие действительно любят своих Мелоди.  Они будут их защищать. У многих бессмертных есть служба безопасности из обычных людей.
— Некоторые заблуждения приходится разрушать.
— Пулями?
Он не ответил.
Лицо Элиаса слегка дрожало на экране, а тело никак не могло решить, куда ему падать.
— Вы не получите чистой революции, Элиас. Вы получите бойню. Люди будут закрывать собой тех, кого вы называете имитациями.
— Послание, не написанное кровью, не будет услышано.
Элиас развёл руками, протянув к камере открытые ладони. На коже виднелись маленькие аккуратные круглые шрамы, по одному в центре каждой ладони.

Алиса знала, что это значит. Радикалы “Свободного человечества” пробивали ладони гвоздями при инициации. Достаточно, чтобы остался знак. Достаточно, чтобы боль можно было назвать свидетельством чистоты намерений. Каким-то образом ненависть к конструктам успела смешаться с христианством. Разумеется, очень выборочно. Они называли это стигматами свободного человека.

— Вы теперь ещё и мученик? Прекратите, Элиас.
Элиас чуть кивнул, словно соглашаясь с вопросом.
— Вы всё ещё говорите так, будто речь можно исправить.
— Я не буду её читать.
Он замолчал.
Кристина не двигалась, но Алиса чувствовала её взгляд сбоку очень внимательный.
— Вы не будете читать речь, утверждённую собственной партией? - спросил Элиас.
— Нет.
— После того как ОПЗ уже сделала из Уильяма Блейка героя Солнечной системы?
Алиса сжала стилус в пальцах.
— Я не позволю ОПЗ сделать из Блейка святого. Но и вам не позволю сделать из него разрешение на убийство всех конструктов.
— Это не о Блейке.
— Тогда зачем вы вставили туда мою историю?
Элиас не ответил сразу.
— А я знаю зачем, — сказала Алиса. — Потому что вам нужна не речь. Вам нужна моя боль. Вам нужно, чтобы люди посмотрели на меня и сказали: если даже Алиса Колдуэлл говорит, что конструкты болезнь, значит, их можно уничтожать.
— Вы пережили то, что многие до сих пор не способны представить, — мягко сказал Элиас.
Алиса почувствовала, как пальцы сжались на стилусе.
— Замолчите.
— Именно вы имеете право сказать правду вслух. Вы. Потому что вы знаете, что происходит, когда напечатанное тело с человеческими воспоминаниями решает, что его боль, одиночество и желание дают ему право на другого человека.
— Вы используете меня.
— Нет, Алиса. Я прошу вас не предавать себя.
Алиса медленно покачала головой. Не ему. Себе.
Потому что на долю секунды это почти сработало. Не его логика - логика была грязной, грубой и слишком удобной. Но интонация. Слова, положенные точно туда, где боль никогда не ушла. Блейк. Корабль. Страх. Унижение. Собственное тело, которое она иногда ненавидела не меньше, чем его.

Элиас говорил так, будто возвращал ей право на гнев. На самом деле он просто протягивал поводок и называл его правдой.
— Моя личная трагедия не станет политическим топливом для вашей революции. Я не позволю использовать мою боль как мотивацию насилия.
Элиас на секунду замолчал, потом продолжил уже совсем другим тоном, от прежнего сочувствия и дружелюбия не осталось и следа.  
— У меня есть записи.
Алиса почувствовала холод в животе.
— Какие записи?
— Ваши первые сеансы психотерапии на Марсе. До того, как архивы стали девственно чистыми. Психологи ОПЗ на Марсе были гораздо менее осторожны с вашими личными данными, чем здесь, на Земле.
Стилус в её руке перестал дрожать.
— Это шантаж?
— Ни в коей мере.
— Ну конечно.
Элиас пожал плечами.
— Без вашего выступления эти записи ничего не дадут, — сказал Элиас. — ОПЗ объявит их искин-подделкой. Hamamatsu предоставит экспертов. Ваш отец назовёт это атакой на семью. Умеренные в партии скажут, что радикалы сфабриковали травму Алисы Колдуэлл, которую...
Элиас на секунду замолчал.
Не потому, что ему было неловко.
Потому что он знал, куда бьёт.
— ...похитил и систематически насиловал боевой конструкт.
В кабине стало тихо.
Кристина очень медленно повернула голову к экрану.
— И многие поверят, — закончил Элиас.
Алиса смотрела на него.
— Вы мерзавец, - сказала она.
— Нет, Алиса. Я единственный, кто готов назвать вещи своими именами.
— Вы называете вещи так, чтобы они служили вам.
Элиас чуть склонил голову.
— А вы?
— Что я?
— Вы теперь защищаете их. После всего. После Блейка. После того, что он делал с вами. После того, во что он превратил ваше тело, ваш страх, вашу память.

Алиса почувствовала, как холод поднимается от живота к горлу.

— Осторожнее, Элиас.
— Или что? Вы положите трубку?
— Да, Уильям Блейк похитил меня. Уильям Блейк держал меня на «Чёрной Птице». Уильям Блейк убил Сару, а ОПЗ скрыло, что она вообще существовала. Уильям Блейк насиловал меня. Он сломал во мне вещи, которые я до сих пор собираю по кускам.

Пилот за перегородкой не обернулся, но Алиса увидела, как напряглись его плечи. Сотрудник связи у второй панели опустил глаза на экран. В хвостовой части кабины кто-то из охраны выругался почти беззвучно, одним движением губ. Её личный врач поднял голову, будто хотел что-то сказать, но не нашёл ни медицинской, ни человеческой фразы, которая не прозвучала бы оскорблением.

Джон, начальник её службы безопасности, смотрел прямо перед собой. Слишком прямо. Алиса знала это выражение. Так мужчины, привыкшие к оружию и приказам, пытались не показать, что только что услышали не информацию, а чужую боль, к которой не имели права прикасаться.

Кристина не двигалась.

Только пальцы на подлокотнике сжались так сильно, что побелели костяшки.
Алиса абстрактно подумала, что Элиас может выложить эту часть разговора в сеть. Нарезать её голос, оставить только нужные фразы, подписать, распространить, превратить в доказательство чего угодно.

Она глубоко вздохнула. Потому что это уже случилось. Потому что сказанное вслух переставало быть только его оружием.

— Нет, правда, — сказал Элиас мягко. — Я пытаюсь понять. Откуда эта внезапная жалость к существам вроде Блейка? Откуда это желание отделить одного конструкта от всех остальных? Может быть, вам всё-таки что-то в этом понравилось?

Голос Элиаса стал вкрадчивым
— Вот скажите мне, Алиса. Когда вы… пардон, мастурбируете, вы кого представляете? Мужа? Или его?
Элиас расплылся в улыбке.
— Можете мне не отвечать. Спросите себя.
На секунду Алиса перестала слышать двигатели. Перестала чувствовать ремни. Даже тошнота исчезла, будто тело решило, что для такого удара нужно освободить место.

Самое чудовищное было не в том, что Элиас это сказал.
Самое чудовищное было в том, что он нащупал что-то настоящее.

Не правду. Не ту грязную, удобную, победоносную правду, которую он хотел вытащить на свет и прибить к ней как ярлык. Но трещину. Место, куда Алиса сама почти никогда не смотрела. Её тело помнило Блейка иначе, чем разум.
— Вы кусок дерьма, — сказала Кристина. И наваждение ушло.
Голос был тихий. Почти ровный.
Элиас впервые посмотрел на неё.
— Я говорю не с вами.
— Я слышала.
— Тогда не вмешивайтесь.
— Нет.
Алиса медленно повернула голову.
Кристина сидела очень прямо. Слишком прямо. Руки лежали на подлокотниках, пальцы не двигались, лицо оставалось спокойным. Но теперь это спокойствие больше не выглядело служебным. Оно выглядело как крышка, которую кто-то держал обеими руками изнутри.
— Когда человек говорит такое женщине, — сказала Кристина, не повышая голоса, — он не борец за идею. Он просто кусок дерьма, которому повезло найти философию под свой запах.

Элиас чуть склонил голову.
— Вы очень преданы своей... работодательнице.
—Да, — сказала Кристина. — Но сейчас дело не в этом…
Алиса подняла руку, не глядя на неё.
— Нет.
Кристина замерла.
Алиса всё ещё смотрела на Элиаса. Теперь уже спокойно.
— Вот теперь я окончательно поняла, кто вы, — сказала она.
— Я всего лишь сказал неприятную правду.
— Нет. Вы сказали то, что говорят все маленькие жестокие люди, когда женщина отказывается быть удобной. Если я ненавижу всех конструктов — я ваше доказательство. Если не ненавижу — значит, мне понравилось. Если молчу — я сломана. Если говорю — я инструмент. Если отказываюсь говорить вашими словами — я предательница собственной боли.

— Вы всегда были инструментом, Алиса, — сказал он. — Очень ценным, очень сильным, очень болезненным инструментом. Но инструментом. «Свободное человечество» опасалось иметь дело с человеком со столь очевидной психологической нестабильностью, при всём уважении к тому, что вам пришлось пережить.

— Я ненавижу Уильяма Блейка. Конкретного человека. Не всех подряд. Не каждое существо, которому кто-то напечатал тело и выдал серийный номер. Не каждого, кто проснулся в мире, где его уже записали в чью-то собственность. Не каждого, кому ваша революция заранее выписала смертный приговор за обстоятельства рождения.

Элиас смотрел на неё уже без улыбки.
— Вы просто торгуетесь со своей травмой.
— Нет, —сказала Алиса. — Я отказываюсь отдавать её вам.

На экране его лицо стало неподвижным.
— В таком случае я не могу гарантировать вашу безопасность.
Кристина чуть повернула голову.
— И безопасность ваших близких, - добавил Элиас. — Людей, разумеется.
Алиса посмотрела на него.
Конечно, он намекал на отца. На Майкла Колдуэлла, который был человеком уже настолько давно, что это слово почти потеряло смысл. На человека, которого она не могла простить. На человека, который любил её неправильно, чудовищно, почти не по-человечески — но любил.
— Это угроза?
— Это состояние мира на сегодняшний день. Я всё ещё надеюсь на ваше благоразумие.
— Благоразумие?
— Да.
С Элиаса наконец слезла маска вежливости. Не полностью. Такие люди редко позволяют себе настоящую искренность. Он всё ещё говорил спокойно, всё ещё сидел прямо, всё ещё напоминал врача на конференции. Но врачебного сочувствия больше не было. Осталась холодная уверенность человека, который уже решил, кто подлежит спасению, кто утилизации, а кто может быть использован как рычаг давления.

Алиса снова повернулась к экрану.
— Спасибо, Элиас.
Он нахмурился.
— За что?
— За ясность.
— Алиса...
— Я не прочту вашу речь. И если после этого вы попытаетесь убить меня, моих детей, Роберта или кого-то ещё из «настоящих людей», как вы изволили выразиться, это будет уже не революция. Это будет просто убийство.
— История редко различает такие тонкости.
— Зато суд различает.
Элиас почти улыбнулся.
— Вы всё ещё верите в суд.
— Нет, — сказала Алиса. — Но я верю, что вы боитесь быть названным тем, кем являетесь.
— И кем же?
— Мужчиной, который забил свою жену молотком, а потом построил политическую философию, чтобы не слышать её криков.
Алиса прервала связь прежде, чем Элиас успел ответить.
Шаттл входил в атмосферу. По кромке крыла уже лизала плазма, и гравитация снова прижала их к креслам — даже чуть сильнее, чем нужно.

Алису это устраивало. Мир перестал балансировать между реальностью и страшным сном. Снова появился вес. Вес её собственного тела, ремней, кресла, дыхания. Вес решений, которые она только что приняла. Похоже, её политическая карьера подходила к концу.
Алиса вдруг поняла, что это её не пугает.
В её кошмарах всегда была невесомость.
Сейчас перегрузка вдавливала Алису в кресло, и это было хорошо.
Кристина вдруг выдохнула. Не громко. Почти незаметно. Но Алиса услышала.
Потом Кристина откинулась в кресле, и напряжение, которое до этого держало её тело прямым и неподвижным, словно ушло из плеч.
— Спасибо, — вдруг сказала Кристина.
Алиса повернула голову.
— За что?
Кристина посмотрела на неё. Её голубые глаза казались ещё светлее.
— За то, что вы не согласились.
— Тебе-то что, Кристина? — Алиса услышала собственный голос и поняла, что он звучит резче, чем нужно. Не стала исправляться.
— Не знала, что у тебя есть друзья-конструкты.
Алиса читала её досье. Конечно, читала. Сирота. Настоящие родители неизвестны. Детство в системе приёмных семей в Балтиморе. С совершеннолетием — контрактная служба в армии ОПЗ. Горячие точки: Африка, Ближний Восток, несколько операций, названия которых в открытой версии досье были вымараны серыми прямоугольниками. «Пурпурное сердце» за ранение в бою. Почётная отставка из вооружённых сил. Потом дипломатическое сопровождение, работа в частном охранном агентстве. Идеальная биография человека, которому можно доверить чужую жизнь.
— Когда я служила, — сказала Кристина наконец, и вдруг, к удивлению Алисы, смутилась. Совсем чуть-чуть. Отвела глаза к панели маршрута.
— Да, — сказала она. — У меня были знакомые конструкты. В армии их больше, чем принято обсуждать.
— Ты считаешь их людьми? — вдруг спросила Алиса.
Кристина медленно провела большим пальцем по краю подлокотника.
— Я считаю, что, если существо боится умереть, помнит боль, привязывается, врёт, скучает, злится, спасает других и иногда делает глупости ради того, чтобы кто-то посмотрел на неё как на человека... — она замолчала. — Тогда называть его вещью становится неудобно.
— Неудобно? — тихо повторила Алиса и повернулась к иллюминатору.

Шаттл снижался. Космос больше не был чёрной пустотой вокруг тонкой синей дуги; Земля снова становилась плоской осязаемой. Под ними тянулась Европа — облака, тёмные пятна городов, блеск рек и побережья, которое уже давно не совпадало с картами из старых атласов.

Северное море вторглось слишком далеко в сушу. Там, где когда-то были уверенные линии берега, теперь сверкали широкие зоны воды, дамбы, искусственные острова и защитные периметры. От Нидерландов осталась цепь островов и даже с высоты они сейчас выглядели не страной, а инженерным спором с наступающим океаном, в котором люди всё не могли признать поражение.

Дальше, ближе к югу, показались Альпы.  Они всё ещё были огромны, но уже почти не были белыми. Старые ледники исчезли, оставив после себя серые каменные шрамы, цепочки мутных озёр талой воды и голые русла. Снег держался только пятнами высоко на вершинах, как память о климате, которого больше не существовало.

Термоядерная энергетика была чистой. В этом заключалась одна из великих шуток века. Цивилизация, дорвавшаяся до дешёвой, компактной и почти безграничной энергии, за одно столетие стала потреблять её в сотни раз больше, чем в старую углеродную эпоху. А вся использованная энергия в конце концов становилась теплом.

Алиса смотрела на это и думала, что Земля тоже умела делать вид, будто всё нормально. Президенты, парламенты, торговые зоны, чистые терминалы, суборбитальные шаттлы, речи о безопасности Солнечной системы. А под всем этим - вода, которая медленно забирала берега, горы, терявшие лёд, города, защищённые стенами от будущего, которое давно наступило.

Где-то впереди должен был быть космопорт Куантрен. Женева. Зал, камеры, утверждённая речь, которую она не собиралась зачитывать, люди, которые ждали, что Алиса Колдуэлл наконец скажет правильные слова. Она не знала есть ли эти слова внутри неё, но и промолчать больше не могла.

Она посмотрела на своё отражение в иллюминаторе и вдруг подумала, что даже планета выглядела честнее людей. На ней хотя бы были видны шрамы.