ИНАННА⁠⁠

Максим Ковалёв делал сайт про древнюю Месопотамию. Заказ подвернулся случайно, через знакомого, который знал, что Максим быстро учится и не спрашивает про сроки. Полтора месяца планировалось на макет и вёрстку. Ушло четыре.

Он не собирался читать про шумеров больше, чем нужно для карточек товара — реплики артефактов, глиняные таблички, украшения. Но втянулся, как втягивался во всё: без остановки, по ночам, когда заказчик уже спал и никто не напоминал про дедлайн.

К третьей неделе он знал про Инанну больше, чем требовалось для сайта. Её нисхождение в подземный мир, семь одежд, снятых у семи ворот, её сестру Эрешкигаль, которая не желала ей зла, а просто была устроена иначе. Он читал переводы клинописи в три часа ночи с открытой банкой энергетика и думал, что это лучше, чем спать. Сон всё равно был плохой.

Работал он ещё на трёх проектах одновременно. Спал по четыре часа. Пил не каждый день, но когда пил — не останавливался вовремя. В какой-то момент перестал отличать усталость от чего-то другого: руки начали дрожать не с похмелья, а просто так, по утрам, натощак.

Сорвался на встрече с заказчиком. Не истерика, не крик — просто сел за стол переговоров и не смог вспомнить, зачем пришёл. Молчал минуты три, глядя в стену. Потом заплакал, коротко, без причины, которую мог бы назвать. Заказчик вызвал скорую, потому что не знал, что ещё делать с человеком, который вдруг перестал понимать, где находится.

***

В отделении первое время телефон не выдавали. Медсёстры разносили лекарства по расписанию, разговаривали ровными голосами — всё нормально, ожидаемо, как в кино про такие места, только без драмы. Максим спал по расписанию, ел что приносили и постепенно уставал уставать.

Она пришла на десятый день. Не во сне — вечером, в палате, где ещё двое дремали под капельницами. Максим лежал с закрытыми глазами и думал одну и ту же строчку из перевода — про то, как она сняла корону, потому что здесь корона не нужна, — и вдруг понял, что думает не один.

— Ты много читал обо мне, — сказала она. Голос был рядом, но не сбоку и не сверху — просто рядом, будто источник звука не имел точки в пространстве.

Он открыл глаза. В палате никого, кроме тех двоих.

— Я делал сайт, — сказал он вслух, тихо, чтобы не разбудить соседей, и тут же почувствовал себя идиотом. Разговаривать с пустой палатой — ровно то, за что его сюда положили.

— Сайт, — повторила она. В этом слове было что-то похожее на смех, но без насмешки. — Люди делают сайты про меня. Раньше делали храмы. Прогресс меняет форму приношения, но не саму идею.

— Я не приносил тебе ничего.

— Ты принёс мне внимание. Три недели не спал, чтобы читать про меня. Это разновидность приношения, просто без храма.

Он сел на кровати — насколько позволяли ремни на запястье, которые к тому времени уже сняли, но привычка держать руки близко к телу осталась.

— Ты настоящая, — сказал он не как вопрос.

— А ты — здоров? — спросила она в ответ. Это было честнее любого утвердительного ответа.

Он засмеялся — коротко, невесело.

— Не знаю. Мне здесь говорят, что нет.

— У вас считается, что знание и безумие — противоположности. У нас — нет. Тот, кто знает слишком много об одной вещи, неизбежно становится немного этой вещью. Жрецы, которые проводили со мной время в текстах, потом видели меня во сне. Это не болезнь. Это последствие внимания.

— Тогда что мне с этим делать?

— Ничего. Просто говорить со мной. Иногда.

— Зачем тебе это?

Она ответила не сразу — не потому что не знала, а потому что подбирала слова, как подбирают вещь, которую не хочется ронять.

— Я давно не разговаривала с тем, кто слушает меня не потому, что просит о чём-то. Молитвы — это не разговор, это список требований. Ты первый за долгое время, кто просто хотел понять, кто я. Это редкость. И она даёт мне то, чего я не могу взять сама.

— Что именно?

— Силу быть, — сказала она просто. — Меня забыли на достаточно долгое время, чтобы я стала тонкой, как папирус на сквозняке. Каждый, кто вспоминает меня искренне — не по обязанности, не по ритуалу, а потому что действительно хочет знать — отдаёт мне часть жизненной силы. Не всю. Часть. Достаточную, чтобы я снова была не просто именем в переводе.

Максим молчал, пытаясь понять, боится он или нет. Оказалось — не боится.

— А что получаю я?

— Я выведу тебя отсюда. Не в смысле — открою дверь. У тебя это займёт своё время, свои таблетки, своих врачей. Я выведу тебя из другого места — из того, где ты застрял до больницы. Из-за стола, за которым не мог вспомнить, зачем сидишь. Ты мне — часть себя, понемногу, добровольно. Я тебе — то, что мне доступно взамен. Не деньги, не успех — это не моя валюта. Присутствие. Кого-то, кто вспомнит про тебя в три часа ночи так же, как ты вспоминал про меня.

— Это сделка, — сказал он.

— Сделки заключают с расчётом. Мы просто нужны друг другу.

Он лежал, глядя в потолок, где ничего не было, кроме обычной больничной побелки, и думал, что согласие, наверное, уже произошло — где-то в тот момент, когда он не испугался, а должен был.

— Хорошо, — сказал он.

— Тогда спи, — сказала она. — В следующий раз поговорим не здесь.

***

На сеансе через два дня Сирина спросила про сон, аппетит, настроение — обычный список. Максим неожиданно для себя сказал правду.

— Ко мне приходит Инанна. Разговаривает со мной.

Сирина не изменилась в лице, только чуть медленнее стала писать.

— Расскажите.

— Я делал про неё сайт. Читал много. А теперь она… — он подбирал слово, — говорит со мной. Не во сне — то есть иногда во сне, но в тот раз я точно не спал.

— Что она говорит?

— Что ей нужно, чтобы о ней помнили. Что я даю ей что-то, когда думаю о ней всерьёз. Что-то вроде силы.

— А вы ей что-то отдаёте? Как вы это чувствуете?

Максим задумался.

— Устаю, — сказал он. — Но не так, как от бессонницы. Иначе.

Сирина записала это отдельной строкой, без комментария, который он мог бы увидеть.

— Максим, вы понимаете, что это может быть частью того состояния, из-за которого вы здесь оказались?

— Понимаю. Мне отсюда как раз это и говорят. Но мне не легче — потому что она не похожа ни на что, что описывают в брошюрах.

— На что она похожа?

— На человека, который устал больше, чем я, — сказал он. — Только я не понимаю, как богиня может уставать.

Сирина закрыла карточку, но осталась сидеть ещё немного, глядя на него с тем вниманием, которое рассматривало не лицо, а что-то за ним.

— Продолжайте рассказывать мне про это, — сказала она наконец. — Не потому что я должна это записывать. Потому что то, что не проговорено, обычно растёт быстрее.

Он рассказывал ещё несколько сеансов — подробно, без утайки, будто разговоры с ней были единственным материалом, из которого состояла вся его жизнь. Сирина слушала, писала, иногда задавала вопросы, которые звучали не как диагностика, а как искренний интерес — что она говорит про смерть, боится ли чего-нибудь, зовёт ли его по имени или использует другое слово.

Потом, ближе к выписке, он стал рассказывать меньше. Не потому, что разговоры прекратились — они как раз участились, — а потому, что ему стало казаться: произносить их вслух, в кабинете, под протокол, значит отдавать часть того, что должно остаться только между ним и ей.

***

Выписали его через пять недель — с рекомендациями, таблетками и планом наблюдения: раз в две недели, потом раз в месяц. Он вернулся в квартиру, где полгода не вытирал пыль, включил ноутбук — сайт про Месопотамию так и стоял недоделанным, — и не открыл его.

Звонок раздался на третий вечер. Номер не определился, только точки вместо цифр.

— Ты не спишь, — сказала она.

— Не сплю, — сказал Максим, и в этот раз в голосе не было удивления — только узнавание, будто продолжался разговор, прерванный на середине фразы.

— Сколько выпил на этой неделе?

— Меньше, чем на прошлой.

— Меньше, чем на прошлой — не значит достаточно мало.

— Ты говоришь как врач.

— Я говорю как та, кому не всё равно, доживёшь ли ты до момента, когда сможешь отдавать мне что-то ещё. Мёртвые ничего не отдают, Максим. Это самая скучная часть моей работы — объяснять это смертным, которые торопятся ко мне раньше времени.

— Маме звонил?

Он замолчал.

— Вот видишь. Позвони. Не потому что я прошу. Потому что тебе нужен кто-то живой, с кем разговор не требует объяснения, что ты не сумасшедший.

Положив трубку, он посидел минут пять, глядя на телефон, и заметил, что руки не дрожат впервые за день.

***

Через две недели она спросила о другом.

— У тебя нет женщины.

Это не было вопросом, и Максим не сразу нашёл, что ответить.

— Не сложилось.

— Не сложилось за сколько лет?

— Давно.

— Ты работаешь, соблюдаешь режим, теперь ещё и меня слушаешь по расписанию, — сказала она с той же насмешкой без злости, что и в первый вечер. — Ты живёшь так аккуратно, что забыл, зачем вообще нужно тело, кроме как сидеть перед монитором.

— При чём тут это?

— При том, что я забираю у тебя часть силы, которая и так на пределе, — сказала она. — Мне это не нравится, хоть тебе и должно казаться наоборот. Я не хочу быть единственной, кто тебя касается, пусть даже так — без рук, без тела. Тебе нужен кто-то живой, из плоти. Не потому что это правильно. Потому что без этого ты весь уходишь ко мне, а мне столько не нужно. Мне нужна часть. Всё — это уже не подношение, это истощение.

Максим усмехнулся в трубку.

— Богиня советует мне завести девушку.

— Богиня напоминает, что тело хочет того же, чего хотело три тысячи лет назад, и монитор ему это не заменит. Ты смотришь в экран дольше, чем на живых людей. Это не грех — я про голод, который никуда не девается, просто ты его не кормишь. А голод, который долго не кормят, начинает звать не тех.

— То есть?

— Есть та, кого зовёт именно такой голод. Ламашту. Ты про неё не читал, у тебя проект был не про рожениц. Она приходит не к тем, кто грешен, а к тем, кто опустел. К тем, кто разучился хотеть живого и заменил его образом на экране. Я тебя вытаскиваю по крупицам, Максим, а она забирает сразу и целиком, и я туда не сунусь — это не моё царство. Если дойдёт до неё, я не смогу тебя оттуда достать.

Он молчал.

— Это угроза? — спросил он наконец.

— Это забота, у которой есть причина. Мне не всё равно, что с тобой будет. Но причина есть: я не хочу однажды понять, что вытаскивала тебя из одной ямы, чтобы ты тихо, без единого срыва, сполз в другую. Найди себе живую женщину, Максим. Ради того, чтобы у тебя было тело, которое не только работает и слушает голос по телефону.

***

Звонки стали регулярными — не каждый день, но и не редко. Иногда голос был во сне, и тогда границы разговора становились мягче: она рассказывала про сухую землю, про то, что устала от того, что её всегда о чём-то просят и никогда не спрашивают, чего хочет она сама. Он спрашивал, чего хочет она. Она смеялась — не обидно, скорее удивлённо, — и говорила, что за три тысячи лет он первый, кто задал этот вопрос всерьёз.

Иногда это был телефонный звонок наяву, и тогда разговор был короче, суше, конкретнее — про сон, про еду, про то, дошёл ли он до магазина, познакомился ли с кем-то, кроме коллег в чате.

— Ты заботишься обо мне, как будто ты человек, а не богиня, — сказал он однажды.

— А кто, по-твоему, придумал заботу? — ответила она. — Вы решили, что мы должны быть выше этого. Это неправда. Мы просто дольше живём с тем, что вас пугает.

Он не мог сказать, где граница между сном и звонком, и постепенно перестал пытаться её найти. За два месяца похудел на семь килограммов. Не специально — просто есть не хотелось, а готовить было лень. Раньше эта лень заканчивалась заказом еды, теперь — просто пропущенным ужином. В зеркале он стал замечать что-то, чего не было раньше: не морщины, а усталость в лице, которая держалась даже по утрам, даже выспавшимся. Знакомый, которого он не видел полгода, при встрече спросил, не болел ли он чем серьёзным. Максим сказал — просто много работал.

***

На очередном сеансе Сирина спросила прямо:

— Вы всё ещё разговариваете с ней?

Максим посмотрел на свои руки, потом на неё.

— Нет, — сказал он. — Уже нет.

Это была неправда, но и не совсем ложь в том смысле, в каком он это для себя объяснил: он просто перестал об этом говорить кому бы то ни было, включая карточку, включая записи, включая эти сеансы. Разговоры с ней стали единственным, что принадлежало только ему — не диагнозу, не истории болезни, не чужому взгляду. Он решил, что имеет право хотя бы на это.

Сирина ничего не сказала на «нет». Записала что-то в карточку — он не видел что — и перешла к следующему вопросу: сон, аппетит, работа.

***

Спустя три недели на телефон Олимпиады Вениаминовны пришло сообщение с номера, у которого не было ни имени в контактах, ни истории звонков, ни единого предыдущего сообщения. Просто два слова:

**Максим здоров.**

Она сидела за столом в кабинете, где во дворе всё так же росла старая липа, и долго смотрела на экран, не отвечая. Потом убрала телефон в карман халата и не стала записывать это никуда — ни в карточку, ни в блокнот. Некоторые вещи она давно научилась оставлять без записи.

***

Последний разговор случился ночью, и Максим потом так и не смог решить, спал он или нет — не потому, что не пытался вспомнить, а потому что граница, которую он раньше хоть примерно чувствовал, на этот раз пропала совсем.

Она пришла — не в смысле «вошла в комнату», просто оказалась рядом настолько отчётливо, что он мог бы сказать, в чём она одета, если бы кто-то спросил. Только спросить было некому.

— Ты отдал мне то, чего я не могла взять сама, — сказала она. — Всё это время, понемногу, добровольно. Это стоит награды. Проси что хочешь.

— Мне ничего не надо, — сказал Максим.

— Так нельзя. Нельзя ничего не просить. Так не бывает.

— Ты сама сказала — мы нужны друг другу. Разве это не значит, что мы уже в расчёте?

— Благодарность не отменяется от того, что мы нужны друг другу, — сказала она. — Проси.

Он подумал не дольше, чем думают, отвечая на простой вопрос.

— Тогда приходи ко мне иногда, — сказал он.

Она ничего не ответила. Максим утром не помнил, закончился ли разговор словами или оборвался вместе со сном. Проснулся он с ощущением, какое бывает после того, как договорился о чём-то важном и одновременно понимаешь, что расписки на руках нет.

***

Больше он не худел. Через месяц Сирина закрыла карточку — пациент демонстрирует стабильную ремиссию, в постоянном наблюдении не нуждается, контрольный визит через полгода на всякий случай. Максим доделал сайт про Месопотамию — три недели работы, без ночных срывов, без энергетиков. На главной странице среди прочих карточек товара была одна — про Инанну, нисходящую в подземный мир и снимающую у семи ворот семь одежд. Он перечитал текст перед публикацией, ничего не стал менять.

Телефон иногда звонил без номера. Не часто. Он всегда брал трубку.