Город богов. Дорога на Лхасу
Глава 10
Празднество закончилось. Гостей положили спать на циновках в просторном глиняном домике. Утомлённые эмоциями и обильной едой, путешественники быстро уснули. Дольше всех не спал Подкова, повторявший про себя: «Вот так баба! „Огонь, я не баба!“»
Утром Фейгельман достал пачку советских купюр и попытался рассчитаться со стариком. Тот спрятал руки за спину и сердито залопотал. Ульфсон перевёл:
— Не обижай их деньгами, Нахим Иосифович. Законы гостеприимства не позволяют им брать деньги с путников.
— Ну раз так, то спасибо тебе, отец, — улыбнулся Беляев.
Он подошёл к уже запряжённой арбе и вытащил оттуда небольшой портрет Ленина в рамке.
— Скажи им, Игорь Карлович, что это самый мудрый аксакал в мире и что совсем скоро они о нём узнают.
Экспедиция, попрощавшись с вышедшими их провожать жителями, вновь выехала на дорогу.
— Ну что, братцы! — крикнул повеселевший Беляев. — К вечеру будем в Сары‑Таш, а завтра нас ждёт Уйгуристан! Ну а там и до Лхасы рукой подать!
Путешественники рассмеялись, понимая, что их экспедиция, по большому счёту, ещё даже не началась.
Почти весь день прошёл в однообразной тряске. Лишь один раз они останавливались отдохнуть и перекусить. Степь была пустынна и суха. Лишь один раз им встретилась большая отара овец да конный пастух, куда‑то гнавший её.
Василию было жарко, и, чтобы взбодриться, он заговорил с Беляевым.
— А что, Пётр Николаевич, — спросил Мухин, — получается, не будет мировой революции, как нам в Гражданскую говорили? Польша нас не поддержала… Получается, зря воевали?
Беляев, куривший глиняную трубку, подаренную ему Рахимовым, усмехнулся и поплотнее надвинул на лоб широкополую шляпу, спасавшую его от солнца.
— Гладко, Вася, было на бумаге, да забыли про овраги. Люди устали от войны, которая шла с четырнадцатого года. Обманутым рабочим и крестьянам Польши ближе оказались их помещики и капиталисты, чем мировое братство пролетариата. Ну а про Англию и Францию и говорить не приходится. Да и у нас в стране куча проблем. Пока не создадим армию с могучей техникой, какая мировая революция может быть… Это только товарищ Троцкий о ней мечтает, а товарищ Сталин хочет сначала дома порядок навести.
Пётр вдруг понял, что слишком разболтался, и поскорее перевёл разговор на другую тему:
— Ты бы лучше научил, Вася, нашу экспедицию так шашкой рубать, как ты умеешь. Нам всем твоё умение пригодится. Дорога длинная, в пути всяко может быть.
— Научу, — скромно, но гордо отозвался Василий. — Я ведь кубанский казак. Меня мой дед, который Русско‑турецкую в 1877‑м прошёл, ещё учил.
— Как же ты за красных‑то пошёл, чертяка? — удивился Чернозипунников. — У меня друг на Кубани воевал, так там, говорит, все чуть не поголовно против советской власти рубились.
— Учителя у меня хорошие были, — уклончиво сказал Василий.
К вечеру на горизонте показались долгожданные очертания Сары‑Таш.
Город был похож на Торугарт своими узкими кривыми улочками, глиняными домиками, дувалами и перегородками из булыжника.
С трудом найдя нужную улицу на рисунке Рахимова, путники, немного попетляв, подъехали к добротному деревянному дому. На стук, к удивлению всех, вышел не азиат в заплатанном чапане, а гладко выбритый мужчина с подстриженной бородкой, в добротном костюме и шляпе.
Он поочерёдно пожал руки прибывшим и сказал на безукоризненном русском:
— Рахимов звонил насчёт вас. Меня зовут Ворон. Прошу в дом.
Убранство дома снова удивило путников. В комнатах стояла добротная мебель, пол закрывали ковры, такие пушистые, что нога утопала в них по щиколотку, а у стены на тумбочке располагался настоящий патефон.
— Кучеряво живёте, — не вытерпел Василий Мухин, рассматривая обстановку.
— Я патефон второй раз вижу так близко, — прошептала ему Лиза.
Ворон поставил перед каждым пиалу ароматного чая и спокойно сказал:
— Мы находимся на границе с Восточным Туркестаном. Этот городишко — перевалочный пункт для контрабанды.
На улице раздалось ржание коней.
— А вот и ваш проводник, — сказал Ворон.
В комнату вошёл невысокий смуглый мужчина лет сорока. Чёрные, глубоко посаженные глаза его пытливо смотрели на гостей, широкий нос был приплюснут, а кончик его смотрел вниз. Одежда мужчины состояла из жилета, отороченного старым вытертым мехом, и шаровар. На шее его болтался какой‑то круглый амулет на шнурке.
— Знакомьтесь, это Джампа, — сказал Ворон. — Он из тех мест, куда вам нужно. Знает их как свои три пальца.
Джампа улыбнулся, показывая мелкие, но острые зубы, и протянул гостям правую руку, на которой не хватало большого и указательного пальца.
— Сколько мы вам должны за работу? — спросил Нахим, мысленно прикидывая, во сколько им обойдутся ослы и проводник.
— Это просьба Кривого Тахира, — отозвался Ворон. — У нас с ним свой счёт, про который вам лучше не знать.
— Кто это его так? — сочувственно спросил Терентий, указывая на искалечённую руку проводника.
Но тот, как оказалось, довольно неплохо знал русский.
— Джампа боролся в горах с барсом, — сказал он глуховатым голосом. — У барса остались в пасти мои пальцы. А у Джампы осталась его шкура.
Все одобрительно рассмеялись и, допив чай, вышли на улицу. Проводник внимательно посмотрел на арбы, лошадей и вещи.
— Джампа первый раз видит, что у путников столько поклажи, — неодобрительно покачал он головой.
— Это всё нам нужно в целости и сохранности доставить в Лхасу, — сделав вид, что не понял его слов, отозвался Пётр. — И за это мы хорошо заплатим.
— С повозками и лошадьми мы дойдём до деревни Хоми. Потом будет хребет Майдантат. Понадобятся ослы и мулы.
— Это мы и без тебя, мил человек, знаем, — пробурчал Чернозипунников. — Где взять‑то их?
— В Хоми.
— Когда мы отправимся в путь? — спросил Нахим.
— Прямо сейчас.
— Прямо сейчас? — удивился Пётр. — На ночь глядя?
— Чем быстрее Джампа приведёт вас в Лхасу, тем быстрее Джампа вернётся к своим делам, от которых его оторвал Ворон.
Фейгельман и Беляев переглянулись.
— Ну тогда, как говорится, по коням, — сказал Пётр.
Экспедиция снова погрузилась на арбы. Джампа пошептался с Вороном и, приторочив к своей низенькой лохматой лошадке какой‑то мешок, вскочил на неё и цокнул языком. Караван, освещаемый луной, снова отправился в путь.
— Не нравится мне всё это, — тихо сказал Ульфсон. — Мы участвуем в делах контрабандистов. Мне кажется, что ночью мы поехали исключительно из‑за того, чтобы этот Джампа переправил в Хоми какой‑то груз.
— Думаю, это не наше дело, — отозвался Нахим. — Главное, чтобы он нас довёл через горы, степи и пустыни к Лхасе. Остальное не так важно. Потом разберёмся.
— А этот монгол, кажется, себе на уме, — сказал Пётр. — С ним нужно держать ухо востро. Даже не знаю, благодарить ли потом Рахимова за такого проводника.
— Поживём — увидим, — зевнул Фейгельман.
Они вдвоём сидели на козлах. Сзади посапывала, укрытая шинелью, Лиза. Рядом, охраняя её сон, ехал верхом Мухин, внимательно посматривая то на едущего впереди Джампу, то на спящую девушку.
Граница с Восточным Туркестаном была незаметна. Когда солнце осветило поросшую мелким кустарником холмистую местность, Джампа повернулся к путникам и показал на восход:
— Там Хоми, там Уйгуристан. Там хоры. Там мы купим у них ослов и мулов, чтобы перевалить через хребет Майдантат.
— А что за народ такой — уйгуры? — спросила Лиза.
Она давно проснулась, но не хотела выбираться из‑под шинели, слушая разговоры мужчин.
— Тюркоязычный народ Восточного Туркестана, — отозвался Ульфсон. — Образовались от ассимиляции и смешения тюркских и монгольских племён. Тибетцы называют их одним словом — хор.
Беляев припал к биноклю и разглядел очертания нескольких минаретов, подёрнутых нежным утренним туманом, стремительно исчезавшим в лучах солнца. В небе беспечно пели жаворонки.
— Вижу город. И довольно большой.
Хоми оказался шумным, крикливым городом с большим рынком, который занимал чуть ли не весь город. Проводник оглянулся на экспедицию:
— Разгружайте вещи. Пойдём менять ваши повозки с лошадьми на ослов и мулов.
— Терентий и Нахим, идёте со мной, — приказал Беляев, когда последний мешок был снят с арбы. — Остальные ждут нас. Мухин — за старшего.
— Слушаюсь, товарищ командир, — отчеканил Василий, приложив руку к кубанке.
Джампа одобрительно цокнул языком:
— Ойе. Воина сразу видно.
Они взяли троих лошадей под уздцы и через несколько минут оказались на территории рынка. Тут было ещё шумнее и суматошнее, чем на празднике, на который путешественникам довелось попасть день назад. Пётр без устали крутил головой, рассматривая лотки с товарами и слушая звуки незнакомой речи.
Продавалось всё и везде, почти без какой‑либо организации. Тут же дымили многочисленные харчевни и пекарни, раздавался стук молотков сапожников, слышались заунывные песни уличных музыкантов. Запахи марихуаны, навоза, пота и смолы смешивались с запахом сладостей, лепёшек и облаками серого дыма из уличных печей.
— Голова кругом, — улыбаясь, сказал Беляев. — Ты, товарищ Джампа, веди нас туда, где животину продают.
Их компания степенно шла по рынку. В общей сутолоке на них никто не обращал внимания.
— Нахим, ты бы деньги‑то подальше спрятал, — озабоченно посоветовал Пётр их казначею.
— Не переживай, — отозвался Фейгельман, хлопая себя по животу. — Специальный пояс, непромокаемый.
Они вышли на площадку, огороженную забором из жердей. Кого только не было тут! В больших стеклянных аквариумах плавали черепахи, за перегородками замерли в одной позе неподвижные, будто выструганные из старого дерева, вараны. Крики попугаев сливались с визгом свиней.
Путники наконец подошли к площадке, где мерно махали гривами мулы и прядали длинными ушами несколько десятков ослов.
— То, что надо, — потёр руки Нахим.
Джампа что‑то заговорил продавцу, показывая то на коней с арбами, то на мулов. Продавец — маленький монгол в собачьей шапке — что‑то сердито ему отвечал, тряся головой.
— Два осла и два мула в обмен на трёх лошадей и телеги, — перевёл Джампа. — Продавец хочет, чтобы вы доплатили ещё десять золотых.
— Да это грабёж! — возмутился Терентий, не сводя глаз с кошелька Нахима, который тот достал из кармана. — Скажи этому косоглазому, что ослы старые, а у мулов вон зубы выщерблены!
Он прошёл за забор, долго и придирчиво осматривал животных: щупал ноги, смотрел в пасть и даже заглянул под хвосты.
— Вот эти, — шепнул он на ухо Нахиму, указывая на двух небольших осликов, мирно жующих сено, и на двух серых мулов, отгонявших хвостами мух.
Джампа снова начал сердито спорить с продавцом, после чего махнул рукой:
— Он уступает. Пять золотых — и два отличных уйгурских осла с двумя великолепными мулами, на спинах которых уместится весь этот рынок, будут наши.
— Ох уж этот Восток, — буркнул Нахим, доставая деньги.
Они рассчитались с повеселевшим монголом и двинулись обратно. Нахим задержался у прилавка со специями.
— Идите, друзья, я догоню.
Продавец своего пахучего товара, почуяв деньги, расплылся в сладкой улыбке и начал нахваливать перец, зиру и куркуму.
— Я не понимаю, что ты говоришь, — смеясь, сказал Фейгельман. — Но это и не нужно.
Он нырнул рукой во внутренний карман пиджака, где в кошельке у него было мелкое серебро, и вдруг похолодел так, что пенсне его покрылось испариной. Денег не было, а карман был вспорот. В ту же секунду он успел заметить, как мальчишка в драном чапане, тёршийся около него, юркнул в один из рядов торговцев.
Нахим нашёл в себе силы не закричать и, оставив растерянного продавца, молча бросился в тот же проулок.
«Ладно, что я налегке, — пронеслось в голове у Фейгельмана. — Хорош казначей, нечего сказать!»
Мальчишка мчался, перепрыгивая через лотки и прилавки, ловко подныривая под руками, а иногда и под ногами продавцов и покупателей. Задыхающийся Нахим понял, что ему не догнать воришку, ориентировавшегося на рынке, как рыба в воде. Фейгельман уже хотел остановиться и выругаться самыми страшными ругательствами, которые тут всё равно не поймут, как мальчишка, улепетывавший в сотне метров от него, споткнулся о какую‑то корзину, ударился со всего маху о деревянный прилавок с какой‑то травой и, опрокинув его, видимо, лишился чувств.
Продавцы со злобным и горестным воем подскочили к подростку, который уже пришёл в себя и снова хотел улизнуть. Удары посыпались на него один за другим. Воришка свернулся клубком, а продавец‑китаец, красный от гнева, продолжал пинать его своими синими сафьяновыми сапогами.
Расправа не произвела особого впечатления ни на зевак, ни на остальных продавцов. А китаец между тем рассвирепел настолько, что попытался запрыгнуть на подростка. Нахим, расталкивая людей, наконец пробрался к месту расправы и одним коротким ударом отбросил продавца в сторону.
— Звери вы или люди?! — рявкнул Фейгельман.
Китаец что‑то злобно залопотал, показывая то на мальчишку, то на рассыпанный товар. Нахим нагнулся над подростком и, обыскав, вытащил из‑за пазухи у того похищенный кошелёк с железным гербом РСФСР, после чего не удержался и дал мальчишке щелбан.
Вихрастая голова подростка мотнулась, будто собиралась сорваться с тонкой немытой шеи своего хозяина и укатиться. Нахим достал из кошелька несколько серебряных монет и бросил их китайцу, который вмиг подобрел.
Мальчишка сидел в пыли, вытирая кровь из рассечённой брови и тщетно пытаясь задёрнуть чапан, под которым было видно худое, костлявое детское тельце.
Фейгельману стало жалко пацана. Он протянул руку и сказал:
— Пойдём, жиган, накормлю тебя, чтобы ты у людей кошельки не воровал.
Мальчик протянул свою грязную руку и несмело встал, глядя на своего спасителя. Вдвоём они подошли к старухе, торговавшей поджаристой самсой. Нахим купил две штуки и с улыбкой наблюдал, как мальчишка, урча, как кот, вцепился зубами в угощение и, почти не жуя, проглотил его.
— Осторожней, брат, — испугался Нахим. — Никто не отнимет. Звать‑то как тебя?
Мальчишка поднял на Фейгельмана свои голубые глазёнки и степенно сказал по‑русски:
— Матвеем звать. Благодарствую за угощеньице.
(продолжение следует)