Голова. Глава 19⁠⁠

19

Обещанная тачка, которую дядька Сашка, потея ядом неприязни и скупердяйства, выдал мне, оказалась самой убогой из пригнанных его командой из Германии, но всё равно предельно солидно смотрящейся на наших разбитых дорогах и среди большей частью запылённого и кособокого транспорта, сидящего на хроническом голодании запчастей и разбодяженного топлива. Громоздкий универсал от форда дядька пригнал, используя в своём последнем автокараване как ломовую повозку – загрузив с верхом подержанными запчастями и даже одним мотором, вытекшее масло из которого его работники не вывели до сих пор из салона.

Выехал я немного раньше отца, которому надо было по дороге подобрать ещё одного своего товарища. Официально отец трудился на расположенном неподалёку военном полигоне, просто невероятных масштабов, с возможностью задействования всех родов войск, кроме флота. В своё время здесь была учебка для тех, кто уходил на Афганскую войну: обучали, кроме всего прочего, ведению боя в условиях гор. Отец отвечал не только за техническое содержание самого полигона, но и обеспечивал уход за бункерами, командными пунктами, огневыми точками как для стрелкового оружия, так и для артиллерии и бронетехники, в довесок присматривал даже за состоянием арочных укрытий для самолётов и вертолётов, размещавшихся поблизости. Столь специфическая работа позволяла ему знакомиться с интересными людьми. Особенно он сближался с ветеранами Афгана, когда некоторые из них, перед своим заслуженным дембелем, после вывода оттуда и отправкой домой, попадали на разное время в его распоряжение на работы по содержанию и благоустройству полигона. Для них это была своего рода терапия после войны и её ужасов, на которую их насильно загнали. С молодняком, только готовящимся к смерти и убийствам, они, понятное дело, пересекались редко, а их «трудодни», само собой, были лишь формальностью – они большей частью гуляли, хорошо питались, грелись на солнышке, играли в карты, а по ночам кто-то из них кричал и плакал, кто-то бухал, кто-то бродил по окрестностям, кто-то вешался. Особенно стойким командование предлагало пойти на сверхсрочную службу – стать, своего рода, профессиональными солдатами режима. Отца же интересовали не первые – слабаки, и не вторые – служаки, а редкие даже среди воевавших особи – хищники по натуре. Некоторых из отвоевавших, и приглянувшихся ему ребят, отец на выходные привозил к нам домой. Я знакомил их с городом, показывал места, где тусуется местная молодёжь, где можно разжиться «травкой» или дешёвым алкоголем, с удовольствием слушал их истории о войне, особенно о засадах и расправах над душманами, и душманами над ними. Они, кроме каких-то афганских безделушек, часто совали мне патроны разного калибра, штык-ножи и даже гранаты. Одним из их самых оригинальных «подарков» оказалась «желтуха» – острый гепатит, привезённая ими из Афгана, с которой я подростком и загремел затем на долгие недели в инфекционную врачевальню.  

Одно из откровений отца, которыми он делился очень редко и то не со мной, несло в себе пусть и жестокую, но, в сущности, основополагающую истину: без человека-хищника общество просто на просто канет в небытие. Понятно, что пожрёт человечество само себя не сразу, но похожий на примере экосистемы трофический каскад ему обеспечен по закону самого существования вида, пусть и разумного. Поэтому умные люди всегда предостерегают массы от их стремлений к абсолютной утопии: будь то коммунизм, демократизм, монархизм и даже фашизм (с тотальной зачисткой, понятное дело, в их «идеальной» среде тех, кто игнорирует любые нормы «человечности» какой угодно идеологии), и тем более морализма равноправия всех и вся крайне левых соплежуев и тошнотиков, или сугубо религиозных обществ (самообману этих персонажей в своей исключительности и праведности позавидует даже Сатана) – изолируй по отдельности за непреодолимой стеной всю эту их утопию с их принципами и требованиями, то они, рано или поздно, начнут подавлять и истреблять друг друга.

Волк ест оленя, олень ест траву, но трава не ест оленя, а олень не ест волка. Если из этой пищевой пирамиды удалить хотя бы одну составляющую, то распадутся и две другие. Убери, к примеру, хищника, то олень будет размножаться до того критического момента, пока не пожрёт под корень всю траву и не сдохнет от голода. Трофический каскад – решение самой Природы для развития и поддержания Жизни, самого Господа Бога, если хотите. Да, сегодня весь человеческий вид, добывшего себе огонь, порох и удочку, принято относить к сверххищникам. Но это не совсем так, ибо человек, научившись сам выращивать и траву, и мясо выпадает из пищевой цепи Природы. Присущее человеку сознание создало для своего осознанного существования и развития свою пирамиду выживания, верхушку которой занимает не власть (как бы ей этого хотелось), а человек-хищник, с которым большая часть популяции человека-разумного, возможно, никогда и не встретится лицом к лицу, но знание о котором будет подстёгивать его к адекватному поведению, удерживая в невидимых границах дозволенности.

Страх – двигатель человеческого прогресса, ибо основа эволюции – борьба за выживание, подстёгиваемая страхом погибнуть. Страх перед голодом и болезнями, перед «завтра» и смертью – вот что должен ощущать человек, чтобы жить, бороться, развиваться. Страх перед таким же как ты, но способным подавить тебя морально или в клочья растерзать твою плоть без нужды пропитания – вот тот хищник, которого ты не видишь, но боишься. И нет, это не мошенники или грабители - обирающие тебя ради наживы, не хулиганы и даже не насильники – удовлетворяющие свои амбиции и похоть, не вооружённые полицейские и военные – стерегущие покой власти, ибо всё это – хищники-падальщики, или подхищники, имитирующие хищника и его повадки. Мы ведь ещё не забыли, что только настоящий хищник-человек способен завладеть вашим разумом - делающим вас человеком, и способным без труда и угрызений совести пожрать вашу личность – сгусток вашей мыслящей индивидуальности.

Ваше сознание торжествует ощущением жизни, вы цветёте духом и пышете здоровой плотью, вы есть здесь и сейчас!.. Но ваше подсознание напоминает вам: где-то рядом есть такой же как ты, но который наблюдает за тобой, готовый поглотить твоё бытие ради утверждения своего существования. Поэтому все без исключения двуногие земляне мечтают, бредят и ищут свою «Утопию» по своим предпочтениям и порокам, но где они будут чувствовать себя, вместе с похожими на свою «индивидуальность», в безопасности от ментальных хищников. Опять же, обманывая себя угрозами от лже-хищников, которыми отчасти сами и являются по причине врождённой испорченности. Но человек так устроен, что даже если ему и удастся изолировать себя с себе подобными в желаемой ими всеми «Утопии», то гниение их сознания без ощущения реальной ментальной угрозы просто неизбежно.

С «геном» же хищника, как и с гением математики или других наук и качеств, можно только родиться, впрочем, как и с шизофренией или с другими духовными дарами, прописанными провидением в твоём ощущении мира.

Друг отца, из бывших военных, прошедший свой долгий воинский путь от простого солдата до боевого офицера, имел свой небольшой бизнес по предоставлению охраны в сфере автоперевозок различных грузов и товаров за пределы Республики. Кореец, с примесью европейских генов, он, в отличии от отца, был более разговорчив, жизнерадостен и общителен. Не знакомые с ним поближе люди могли легко впасть в заблуждение о его дружелюбии к ним, с благодарностью доверяя себя его открытости и искреннему вниманию к ним и их проблемам. Но немногие, знающие его, его бескомпромиссную натуру сверххищника, рассматривающего стада людишек исключительно как корм и энергетическую подпитку, могли только восхищаться его артистизмом и его долгоиграющими перевоплощениями в образ не просто масс, но и в их любимцев. Дмитрия Шегая знали и даже считали другом многие, но понимали его и тем более его действия считанные единицы. И если хобби-подработкой моего сверхактивного отца было возиться с отечественным автохламом, доверяя рутинную работу паре-тройке наёмных работяг, а отдушиной было разводить и свежевать собачатину, то Димка, как звал его отец, промышлял для поднятия настроения незаконной охотой на… теневые караваны контрабанды и наркотиков. Он считал себя корсаром сухопутных тайных троп, устраивая со своей командой засады по всем правилам диверсионных групп в военное время. Почему корсаром, а не свободным пиратом? Так ведь пират действует на свой страх и риск, надеясь лишь на капризную судьбу и попутный ветер, а уготованная для его шеи петля на рее королевского флота служит ориентиром его жизненных исканий. Дмитрий же наш, Минджунович по папеньке, получал своё удовольствие в человекобойном промысле, осуществляемого им и его людьми в коррумпированной связке с правоохранителями различных служб и с их благословения в виде делёжки с ними всего награбленного.

Тайник бабки Луизки был в том же городе, где она жила, и даже на той же улице, на которой красовался её роскошный особняк – в скромном домике её свекрови. По пути сюда, составившем более двухсот километров, я сделал одну остановку, чтобы перекусить пышущей, прямо из тандыра самсой из молодого барана, с салатом из мясистых помидор и зелёным чаем с мятой.

Не успел я подъехать к нужному мне дому, как передо мной тут же открылись его высокие ворота из тяжёлого металла – меня ждали. Впустивший меня и машину во двор коренастый дядька, тут же запер за мной ворота и представился – это был младший брат мужа бабки Луизки, о котором меня предупредили. Встретивший меня родственник, местный участковый милиционер, жил со своей семьёй у старенькой матери. Но если занимаемый им дом и выглядел небольшим по сравнению с новостройкой его более успешных родственников, то участок под ним был неприлично обширным, со множеством пристроек, построек, огородом и плодовым садком, скрываемыми за глиняным дувалом метра в три. Не успел я выйти из авто, как тут же попал в поле зрения минимум четырёх пар глаз алабаев и немецких овчарок.

-Сын младший разводит, - то ли похвастался, то ли предупредил меня хозяин дома, приметив мой оценивающий взгляд, брошенный на породистых и вымуштрованных псин. – Может, перекусишь сперва? Стол накрыт, - предложил он.

-С большим бы удовольствием, но время поджимает, - вежливо отказался я.

-Тогда пойдём, - позвал он меня за собой, направившись в обход ухоженного дома. - Ключи у тебя?

-В кармане, - подтвердил я.

Если алабаи остались у ворот, то овчарки последовали за своим хозяином и его гостем, готовые к мгновенному исполнению его команд. Зайдя за дом и пройдя обильно засаженный огород, мы, минуя курятник, вошли в добротно выстроенный сарай, занимаемый породистой молочной коровой и тучными бычками на убой. Пройдя к дальнему углу с кормами, радивый хозяин сдвинул в сторону тюки с сеном, вынул из стены несколько досок так, чтобы в пролом можно было пролезть и предложил мне осуществить задуманное:

-Вперёд! Дверь будет прямо перед тобой, вставишь ключ, а как откроешь, сразу справа на стене есть выключатель света.

Не знаю, были ли ключи от сокровищницы бабки Луизки и у стерегущего их мента не при исполнении, но войти туда и взять необходимое должен был я один, без сопровождающего.

-Понял, - подтвердил я свою готовность и протиснулся в отверстие на уровне пояса.

Без труда выполнив все указания подобно заклинанию «Сезам», я оказался в тесной коморке, освещаемой мутной лампочкой – сокровищнице одного из членов Семьи. Помещение из обожжённого, кладкой минимум в два, кирпича, было сухим и тщательно изолированным от внешней среды. Сводчатый потолок и пол были выложены и плотно подогнаны к стенам из такого же искусственного и качественного камня. Тяжёлая железная дверь, герметично прилегавшая к толстым резиновым прокладкам по всей раме, изнутри была обшита твёрдой древесиной. Что ж, таким грабителям реликвий как сырость, грызуны и пожары добраться до этой нычки будет ой как не просто! А вот защитить все эти богатства от вездесущих человеческих ручонок здесь, впрочем, как и везде, с церберами четырехлапыми и с двуногим при пистоле и погонах в придачу - стопроцентной гарантией быть никак не может. Человек несёт в себе гнили больше, чем любая плесень, прогрызается куда угодно, и не только зубами, а его энтузиазм к разрушениям способен поспорить с любыми стихийными бедствиями. 

Икона-барельеф головы Пророка на золотом блюде занимала, понятное дело, центральное место – на комоде, посреди добротных ящиков из досок и фанеры. Она наполовину выглядывала из плотного холщового мешка, в котором её, по всей видимости, и перемещали.

-Ты меня так и не вспомнил? – поинтересовалась Голова, как только мы встретились с ней глазами.

-А должен был? – Не теряя времени, я принялся заглядывать во все ящики подряд.

-Валюту и золото с камешками она прячет в другом месте, - сообщила Голова. – Здесь же только различный оккультный хлам… Хотя, вон тот высушенный глаз в серебряной оправе, можешь вашей Ханне загнать за кругленькую сумму, - посоветовал мне Пророк, указав взглядом на один из ящиков прямо перед ним. – Она этот оберег от сглаза уже давно ищет. Есть большая вероятность того, что именно им в этот мир смотрел сам Авиценна.

-Как раз с глаза этого бабка Луизка ревизию после меня и начнёт, как только домой приедет, - пожурил я советчика. – Подставить меня хочешь?

-Проверяю тебя, - призналась голова на блюде. – Так что, хочешь узнать, как добраться до таких денег, что до конца жизни хватит?

Я не ответил. А убедившись в том, что в оккультной коллекции бабки Луизки, кроме Головы и глаза Ибн Сины, больше нет ничего стоящего моего внимания, сам с удовольствием испытал Пророка:

-Как свидетельствовал Авиценна, хозяин этого глаза, - я взял в руки сей своеобразный амулет: - «Когда умрём, то все до одного познаем, что не знаем ничего». Вот и скажи мне, Пророк, как можешь ты, будучи мёртвым, вещать истины Жизни в мир живых? Возможно, будучи живым ты имел силу прорицания, предвидя грядущие события в уже совершённых поступках людей, ибо ничего нет нового под Солнцем и по-другому, как было, уже не будет…

-Так же, как и Авиценна перефразировал слова Соломона, произнесённые за два тысячелетия до него: «…живые знают, что умрут, а мёртвые ничего не знают…» (Екклесиаст 9:5), - Пророк дал мне понять, что в игру потустороннего невежества можно играть и вдвоём. – Но ты ведь прекрасно знаешь, что под именем Иоанна Крестителя пришёл сам пророк Илия, не познавший смерти, и живым взятый на Небо - Предтеча Господа, глашатай истинного Мессии. Так что если даже исходить из того, что мёртвые пребывают в неведении дел живых – уже несостыковка в отношении моей персоны. – Голова прищурилась под прядью чёрных и волнистых волос, словно пропитанных ароматическими маслами. – Всё же я напомню тебе о себе. – Пророк выдержал паузу. – Бабка твоя, Зельда, знала намного больше, чем говорила даже сёстрам своим. Своей преемницей она видела только свою дочь, Иду, а не следующую после неё сестру, как это было заведено в их роду. Знания, если понимаешь, не всегда заключают в себе и Силу. Так и бабка твоя, обладая исключительными для человека познаниями потустороннего, духовно была слаба – уровень Саломеи, а не Иродиады, чья могучая воля и направляла пусть и прекраснейшую, высокообразованную, но духовно посредственную дочь. Так и сёстры Зельды и тем более их дочери – на них природа истинного зла решила также немного отдохнуть…

-Так Идка вообще всеми силами застолья и загула отстранялась от всей этой темы с бесами, духами и заклинаниями при свечах, - выдал я тёткин жизненный настрой.

-Каждый по-своему бежит от данного ему провидением дара, если боится ответственности, к примеру. – Не живой, но и не мёртвый, как мы выяснили, Пророк улыбнулся. – Вернёмся, однако, к твоей бабке и тому моменту, когда она нас повязала между собой невидимой нитью, протянутой сквозь её иглу, иглу Иродиады.

Я вспомнил. Вернее – увидел глазами Пророка прошлое, прошитое с настоящим…

-Не-е-ет, видит Бог - я всё же вырву твой поганый язык! – Бабка сидела у себя в полутёмной спальне напротив своего огромного сундука-тумбы, на котором, оперевшись о стенку за собой, стояла икона-барельеф Крестителя. Одной рукой, с помощью вставленного между зубами деревянного распятия, она удерживала открытым рот Головы, а другой, с зажатой в её сильных пальцах иглой, старалась попасть в непослушный язык жертвы. – Говори, гад, кто эта женщина?! Что она делала в морге?! Что ей нужно было от моего мёртвого отца?!

Прямо за спиной у бабки, на противоположной стене, через её Чёрное зеркало их пыталась разглядеть Лейла-Лилит.

Пронзив для верности глагол непослушных уст на пару раз больше, чем нужно, бабка, разодрав губу Пророка, выдернула крест из его зубов. Ничего не приносило Голове страданий больших, чем пропарывание её языка. Тем более если это – заколка самой Иродиады, сгустка предельно отрицательной энергии. К тому же здесь имелся двойной символизм: семиты шилом прокалывали уши своих рабов – как своего рода клеймо к послушанию, и тем самым утверждая над ними свою власть, а шаманы и колдуны ещё с древнейших времён и среди многих народов, сами пронзали себе языки для общения со своими богами и духами, в то же время жертвуя им и свою кровь. Иродиаде, внучке Ирода Великого, её игла-заколка досталась в наследство по линии деда, принадлежавшего к династии Иродиадов – самой кровожадной в истории Израиля, и наделённой силой убить самого Мессию, начав с избиения младенцев.

-Некоторым, чтобы во что-то поверить, необходимо убедиться в этом лично, собственными глазами. - Пророк не мог не ответить, ибо в донесении истины и было его предназначение, а энергетический яд иглы подавлял его силы к сопротивлению. Но ни что не мешало ему свои ответы завуалировать на зло врагам. – Сеятель засевает пашню свою, веря в урожай, который пожнёт для себя. Но и его плоть когда-нибудь может стать пищей для семени, которое он по неосторожности своей потерял вне поля своего. Но не случайность замыкает цикл очередного прихода той или иной Силы в мир живых, но промысел их, восстающий к нам из мира теней.

Получить от Головы ответ на поставленный вопрос можно было лишь один раз – таковы были правила. Но вот лимита на прокалывания её языка и нанесения ей прочих поверхностных увечий не было – раны на ней заживали с той же регулярностью, как и на простом человеке. Чем бабка и воспользовалась, от души врезав ей несколько раз тем же крестом по лбу.

-Снова, изверг, надеешься, что я не допру до квакнутого тобою?! – Бабку трясло от переполнявшей её ярости. Понять её негодование было можно – ведь чем больше она злилась, тем меньше соображала. А когда её мозговая деятельность давала сбои, то в дело шли шаманские практики. – Ладно, башка гнилая, ты сам напросился! – заверила она своего оппонента на чеканном блюде. – Есть тут у меня одна идейка, заставить говорить тебя более определённо и исчерпывающе!

Бабка проворно выскочила из спальни, чтобы вновь появиться перед Пророком, но уже со мной в одной руке и с иглой в другой. Схваченный сзади за ползунки, я болтался в её крепкой пятерне словно застигнутый врасплох дворовой щенок. Ползти по воздуху у меня никак не получалось, поэтому коленки медленно буксовали на весу.

-Вот, смотри, бубен пустозвонный! – Зажав моё, не дожившее ещё до года тельце между своими оголившимися коленками, бабка, освободившейся рукой, распахнула мой почти беззубый роток. – Согласен, что только эта игла имеет силу над тобой?! Да?! Тогда получай двойную боль! – С этим пожеланием бабка впилась иглой Иродиады в мой ещё бессловесный язычок, пробовавший к тому времени только молочную грудь и соску с молоком. – Нравится?!

От творимой дичи содрогнулась не только Голова на блюде, но и вся массивная икона-барельеф.

-Что, полный восторг?! – торжествующе поинтересовалась мучительница этого и загробного мира. – Значит, не подвело меня моё чутьё?! Да?! – Бабка, выдернула иглу для того, чтобы вогнать её уже предельно глубже, до самых окровавленных пальцев, удерживающих самый её кончик. – Отныне ты, отрубок некрещённый, повязан с этим недоразумением в нашем роду!

Применить к Голове эпитет «перехватило дыхание», было некорректно, но то, что она оцепенела – это был наглядный факт!

-Что, язык проглотил, Провидец?! – Бабка зло расхохоталась своей шутке. – Ладно, Бог троицу любит! – поделилась она новозаветной христианской мудростью, и ещё раз, ведомая не иначе как неким духом, насадила мой ещё не развитый речевой орган на свою ведьмовскую иглу-заколку. – Вот что, а мои мысли и действия как были скрыты для тебя, так и останутся сюрпризами тебе.

-Это верно, - согласился Пророк, глаза которого, после того как он сумел их с трудом разомкнуть, были влажные то ли от перенесённой им только что дьявольской боли, то ли от сочувствия к визжащему от бессилия к сопротивлению малютке, отрыгивающему непереваренной кровью. – Но вот одному пророчеству в твой адрес ты сама сейчас, своими же руками, дала ход! Вернее будет – неизбежности, следующей за твоим безумием, - сообщил он искусной изуверке. – Да, ты повязала отныне меня со своим внуком и так же сыном ненавистной тебе снохи – белобрысой и нетерпимой к тебе Линды, но это не даст тебе большей власти надо мной, чем прежде! Да, его боль и только его – будет отныне жуткой, словно предсмертной агонией для меня, моей души, застрявшей между двух миров! Но… - В глазах Пророка застыла вся Вселенная со всеми её тайнами прошлого, будущего и настоящего. – Да, я хотел, я так жаждал сказать тебе до самого этого момента то, на что был наложен запрет, который ты сама и сняла. Ты ведь не только меня сшила этой иглой со своим ненавистным тебе, но живучим внуком, ты и себя намертво пришила к нему, присасываясь в последние дни к его жизненной энергии своей чёртовой иглой, питая им себя, своего муж, ваше счастье и ваши успехи. Ты так чертовски уверена, что после с чёртову дюжину проколов в нём, ему осталось совсем немного, и смерть его - «слава» извращённому обряду несостоявшейся, но перенятой злом жертве Авраама – даст вам, вашему роду ещё больших благ. Но как же ты ошиблась, доверившись своей проклятой интуиции, чертиха! – Голова не совсем весело, но с некоторой ноткой небольшой победы, рассмеялась в лицо своей надзирательнице. – Предвещаю тебе: с этой самой минуты, в этом самом внуке-первенце твоём - уже начавшим подгнивать изнутри, благодаря тебе - твоя жизнь, твоё здоровье и твоя смерть!

Как только Пророк умолк, бабка, отбросив меня на кровать, рядом с которой сидела, скорчилась на полу от множественных жгучих резей по всему её организму – это мои, от иглоукалывания последних дней воспалённые органы поделились с ней своей адской болью. Я одним глазом с интересом смотрел на новоявленного ползунка в моих яслях-квартире. Второй глаз сильно гноился после бабкиных опытом над моим мозгом, последствия которого она моей матери выдавала за детский конъюнктивит. Остальные же проколы на моей коже объяснялись бабкой-нянечкой своей восемнадцатилетней невестке, вынужденной зарабатывать себе на жизнь дабы немного снизить поток упрёков от злополучной семейки - то аллергией, то неосторожными играми с игрушками и кошкой. Благо для бабки, воспалены были и пылали нарывами мои внутренние органы, а не кожа «неуклюжего и болезненного сосунка» - опять же по словам опытной в материнстве свекрови.

Чуть ли не на четвереньках бабка выползла в коридор к телефону – звонить знакомому, прикормленному Семьей хирургу в местной райбольнице, достаточно успешному в своём деле, но страстному любителю поиграть в карты по-крупному с достойными людьми. Меня, в пожарном порядке, любой материальной ценой и самым низменным, если понадобиться, моральным шантажом, было необходимо оставить и закрепить в мире живых. Бабка даже сама вызвалась, не принимая чьих-либо возражений, лечь со мной в больницу, выдав это моим незрелым родителям за жест великодушия и благородства с её стороны. Мою госпитализацию, чистящий мои органы и кровь антибиотиками и лекарства хирург (резать мой организм не понадобилось), по научению бабки объяснил моей маменьке, профилактикой обострившейся аллергии. Папеньке же хватило слов и от его родительницы…

Пока же бабка, превозмогая боль, вопила в трубку, организовывая в срочном порядке «своё» лечение, Голова, за неимением других слушателей, обратилась со своими размышлениями ко мне, комкающим под собой покрывало в гнёздышко мнимой безопасности:

-Есть ещё одна, с её иголку, мелочь, такое же проклятье, как и с тобой, которое она сама же на себя и наложила. Вернее будет сказать, что это наказание на весь род навлекла ещё Иродиада, но бабка твоя его не только обновила, но и усилила. – Завывания бабки, видать, располагали Пророка к облегчающим душу откровениям хотя бы с кем-то. – Потеря зловещей иглы той, кто её наследовал, ведёт к неминуемой смерти её хозяйки. Началось это с Иродиады, когда её дочь Саломея выкрала у неё сперва меня, а потом уже, когда та была в ссылке в Галлии, и её иглу. Вот и умерла Иродиада в полной нищете и забвении, а Саломея – в роскоши и царственной особой. Но мы этого бабке твоей не расскажем, может, станет это для неё когда-нибудь «приятным» сюрпризом… Хотя мать твоей бабки и предупреждала её о данном проклятье, ставшим за последние десятки поколений больше мифом, нежели истиной, но та в это время мало кого слушала, отрываясь с твоим дедом далеко отсюда, колеся по западным Республикам Союза.

В спальню, по стеночке, доковыляла бабка. С запредельной, нечеловеческой ненавистью уставившись на меня, всё ещё обильно пускающего кровавые слюни, она прорычала смертельно раненной волчицей:

-Предупреждала ведь меня мамка – не допусти к крови своей в сыновьях твоих примешать кровь из рода кохенов! Как же я так опростоволосилась с этой белобрысой, не проследив раньше её корней?! – Бабка скрежетала зубами то ли от неотступающей боли, то ли от бессильного негодования на саму себя. – Теперь зависеть мне от этого куска мяса, порождения святош без храма. Ненавижу!

Пока бабка из последних сил прятала Голову в огромный и массивный сундук со вторым дном, примчался запыхавшийся дед, чтобы срочно доставить нас с бабкой в больницу…

В то время, как я надёжно укладывал болтливую часть Пророка в багажник просторного универсала, он умудрился выдать мне свою авторитетную оценку по состоянию моей психики:

-Удивительно, как твой «интеллект выжившего» сживается в тебе со столькими проклятьями, срощенными с твоей судьбой. Беспрерывно внутренне находясь в состоянии войны со всем окружающим тебя миром, и подсознательно выискивая себе угрозы и варианты их преодоления даже там, где их и быть не может, ты сознательно игнорируешь опасности исполнения проклятий на свою голову и прёшь на рожон «обетований» ада.  

-Удивляет необъяснимое, - парировал я его испытание моего себялюбия. – Например как то, что кто-то может общаться с тобой, мёртвой для большинства, Головой. А вот то, что есть Я – вполне объяснимо, тем более тобой, знающим, как оказалось, историю моей жизни не понаслышке. Ну, а если тебя потянуло на откровения, то не мог бы ты мне объяснить, зачем кому-то, возможно той же Лейле-Лилит, понадобилась голова моей бабки?

Я захлопнул дверцу багажника и занял место водителя. Хозяин дома, отворив ворота, с плохо скрываемым нетерпением, ждал моего отбытия – навязанных ему гостей он, видимо, не сильно жаловал, а пристального внимания к ним своих любознательных соседей – тем более. Выехав за ворота, я ему с большим удовольствием посигналил на прощание, заставив поливать всю улицу отборным лаем не только его псов, но и с десяток соседских.

-Так вот и голова твоей бабки больше гавкает, чем кусает, - ответил мне из багажника Пророк, когда улица, брешущая не только собачьими глотками, осталась позади. – Однако она готова, ежели её сильно прижмёт, вцепиться не только в ногу, но и в глотку. Если ты понимаешь, что именно это может значить в её случае.

Я не совсем был уверен в том, на что намекала одна Голова в отношении другой, поэтому зашёл с другой стороны:

-Как бы там ни было, но, судя по обстановке, завладевшим головой бабки вытянуть из неё секреты Семьи пока не удалось. Как-никак, но желание разговорить её таким вот образом, да с применением иглы Иродиады - было главной причиной обезглавливания её трупа. Думаю, к этой мысли неизвестные нам «они» или Лейла-Лилит, пришли уже после того, когда не сумели добраться до тебя, но удачно украв до этого у бабки её иглу – ведьмовское шило.

-Волшебную палочку! – торжественно поправил меня Пророк и весело рассмеялся позаимствованному у меня эвфемизму, звучащему в его исполнении как некий каламбур. – Как же человек лицемерен - натянув на себя маску праведности, с неутолимым за всю свою земную историю упоением продолжает заигрывать со злом, переделывая демонические атрибуты и смыслы в «добрые» детские сказки или в любовно-героические фэнтези для тех, кто постарше. Но цель что «добрых», что «злых» одна – подчинить «исполнения» своим желаниям! Просто одни к своему чуду идут окольными путями «добродетели» ханжей, а другие прут напролом нетерпимости ко всему «человеческому».

Памятуя о том, что данный знаток людской сущности в своё время определил даже всех иудейских святош в «порождения ехидны (ядовитые змеи, гадюки)», родня их таким образом со «змеем древним» - с самим сатаной, то я совсем не удивился его настрою и взглядам уже на современное человечество. Не согласиться с ним я не мог, поэтому скромно промолчал, продолжая надеяться на более внятный от него ответ.

-Иногда судьба играет с нами в очень жестокие игры, - заметил Пророк. – Иродиада, пытаясь подражать своему кумиру женской власти и деспотизму - Фульвии, потребовала себе через свою дочь мою голову так же, как и та самая римская матрона за семьдесят лет до неё завладела головой великого Цицерона, своего злейшего врага и обличителя её злодеяний. Так же, как и Фульвия, оплевавшая голову величайшего гуманиста древнего мира, непримиримого борца с человеческими пороками, с яростью фурии вонзившая в его язык свои шпильки для волос (обладавших в те времена для своих хозяев мощнейшей магической силой в роли оберегов от сглаза, талисманов на удачу, а также как проводников проклятий, вонзаемых в глиняные, соломенные или тряпичные образы своих врагов), отомстив таким образом «золотому голосу Рима» за уничтожение своей репутации и своего мужа, Иродиада мстила уже мне за мои слова, истыкав своей заколкой мой язык. Но если для Фульвии пронзённый язык Цицерона являлся символом её победы над словом философа, как его главным оружием, то для Иродиады это была не только месть за мои публичные освещения её грехов, но и суеверное желание убить голос пророчеств о неминуемой гибели не только её души, но и всех её близких, подобно ей живущих в беззаконии. Иродиада так же, как до неё и Фульвия голову Цицерона в Риме, жаждала выставить мою голову на обозрение всей Галилеи, но даже лишённый тела, я в её руках и при дочери её продолжил говорить к ней. Наследницы иродового безумия, поражённые бессилием их магии, запаниковали, посоветовались с колдунами при дворе, а также ворожеями и магами из соседних земель, и, следуя верованиям древних, решили захоронить мою голову отдельно от тела, но вместе с магической иглой, пригвоздив ею мой язык к нёбу. Данный обряд, по их мнению, лишал пророчества силы о них не только в этой жизни, но и в загробном мире, не донося до Бога обличения их грехов. Но когда до них дошли новости о Христе, о Его призывах к покаянию и творимых Им чудесах, мать и дочь в ужасе бросились проверять могилу моей головы – они были уверены в том, что я воскрес и иду по их души со своими учениками. Однако к удивлению своему, они нашли мою голову на том же месте, не тронутую ни тленом, ни червями, а после того, как только вынули иглу из языка моего, вновь услышали слово Бога к себе.

Голова в багажнике умолкла, намекая на то, что я непременно должен задать определённый вопрос. Я подыграл:

-Ну, и где в этой истории судьба сыграла не по правилам? – поинтересовался я, хотя, думаю, немного догадывался и сам.

-Не вдаваясь в метафизику божественного вмешательства в сохранность и исцелений моей плоти на протяжении веков, с уверенностью могу сказать, что магические потуги Иродиады, принесли ей обратный эффект – её заклинания и манипуляции с ведьмовской иглой не заглушили мой голос, а наоборот – дали ему жизнь до скончания времён. Не желая того, они сами, на свои головы, сотворили величайшего Терафима-оракула в моём лице. А когда до них дошло, что своими оккультными иглами они в состоянии не только меня заткнуть, но и разговорить в свою пользу, они сделали меня своим родовым идолом.

-Печально, но закономерно, - констатировал я, выслушав историю Головы – живое воплощение бюстов умерших, служивших изначально вместилищем их духов, якорями с их сознанием, символом живой памяти о них. – Ты стал сгустком небывалой энергии, от которого просто невозможно отказаться. Но тебя, как я понимаю, используют не только как источник информации, но и как астральный ресурс для подзарядки своих душ, например. Потому что, видя, как ты часто морочишь головы своим хозяйкам и открыто над ними надсмехаешься, просто невозможно поверить в то, что они хранят тебя, пуще жизней своих, лишь для двусмысленных откровений и ругани с тобой. Тем более, чудо вечной жизни в тебе, невероятные заживления многочисленных ран на тебе после самых жестоких побоев, да и прямое в тебе олицетворение связи между жизнью и смертью – это тебе ни Крест Животворящий, даже собери ты его в одно целое по щепам из всех монастырей, да церквей; ни Кааба и ни булыжник рядом с ней; ни Ковчег Завета, найди ты его даже со скрижалями и остатками манны в нём – твоя Голова куда интереснее в плане сконцентрированной в ней силы…

-В тебе твои родовые духовные гены наиболее обострены…

-Смотря со стороны какого родителя, - парировал я, всё ещё стараясь удержать наш разговор в нужном мне русле. – А следуя твоей же теории наследственности, то если Лейла-Лилит не из рода Иродиадов, то навряд ли она получит над тобой полноценную власть и ту самую подпитку для своей душонки.  

-Возможно, так оно и было бы, если не учитывать родословную её матери, которую в своё время ребёнком так же, как и её, приняли в свой круг огнепоклонники, выдав затем замуж за обмывальщика трупов и хранителя башни молчания. Думаешь, она случайно наследовала физиономию всех твоих родственниц?.. Впрочем, родство её с вашими женщинами не только внешнее, к сожалению. – Голова на минуту замолчала, дав мне время обмозговать её заявление, а затем, как бы между прочим, поинтересовалась: - Ты хорошо помнишь Михаила Рахимовича?