Глава 6. Инженер и врач⁠⁠

Верфь называлась «Кузница».

Старая, ещё довоенной постройки, она висела в пустоте на границе трёх секторов — ничейная зона, куда не совался Архив просто потому, что здесь нечего было контролировать. Ржавые остовы списанных кораблей, груды металлолома, плавучие доки, в которых копошились ремонтные дроны. Воздух внутри жилых отсеков пах сваркой, машинным маслом и потом. Здесь работали те, кому было всё равно, чей корабль чинить — лишь бы платили.

Тобиас держал мастерскую в дальнем конце третьего дока. Маленький, кривобокий модуль, прилепленный к остову старого крейсера, как ракушка к днищу. Вывески не было. Вместо неё — намалёванный от руки знак: шестерёнка и молот.

Горин вошёл первым. Лана и Корвин остались у входа, прикрывая тылы — привычка, от которой они не могли избавиться даже на дружественной территории. Внутри пахло горелой изоляцией. Под потолком гудела вытяжка. Из полуразобранного двигателя, занимавшего половину помещения, торчали пучки проводов, похожие на внутренности вскрытого зверя.

— Закрыто, — раздался голос из-под двигателя. — Приходите завтра. Или через месяц. Как пойдёт.

— Тобиас?

Из-под двигателя выбрался человек. Невысокий, кряжистый, в прожжённом во многих местах комбинезоне. Лицо круглое, в оспинах от сварочных брызг, на носу — древние очки с треснувшим стеклом. В руке он держал плазменный резак, которым только что кромсал обшивку.

— Допустим. — Он оглядел Горина с ног до головы. — А ты кто?

— Смотритель. Как ты. Пробуждённый.

Тобиас снял очки, протёр их грязной тряпкой, снова надел. Взгляд его не изменился — спокойный, оценивающий, без тени страха или любопытства.

— Четвёртый, значит. Слышал. Ты шуму наделал. — Он положил резак на верстак. — Что надо?

— Собираю Пробуждённых. Тех, кто получил ключи и выжил. Хочу понять, что такое Пустота и как открыть дверь.

Тобиас хмыкнул.

— Дверь. Красиво говоришь. Я не говорю красиво. Я чиню корабли.

— Ты видишь структуру вещей, — сказал Корвин, входя следом. — Так написано в твоём файле. Любой механизм, любая система — ты видишь, как она устроена, и можешь починить что угодно. Даже то, чего никогда не видел.

— Допустим. И что?

— А то, что Пустота — тоже система. И Архив — система. И мы хотим понять, как они устроены. Без тебя — не поймём.

Тобиас молчал, разглядывая гостей. Потом взял с верстака тряпку и принялся вытирать руки — медленно, методично, как будто это был самый важный процесс в мире.

— Вы знаете, что Архив объявил награду за ваши головы? — спросил он. — Официально — за голову Смотрителя. Неофициально — за всех, кто с ним.

— Знаем, — сказала Лана. — Поэтому и здесь. Нам нужны союзники.

— Союзники. — Тобиас усмехнулся. — Я не воюю. Я чиню. Война — это когда ломают. А я — наоборот.

— Ты уже воюешь, — сказал Горин. — Тем, что живёшь. Тем, что не пошёл на кодирование. Архив считает таких, как мы, угрозой. Рано или поздно они доберутся и до тебя.

— Может. А может, нет. У меня тут тихо. Я никому не мешаю.

— Тишина кончится, когда Пустота дойдёт до Земли, — сказала Лана.

Тобиас посмотрел на неё. Потом на Горина. Потом бросил тряпку на верстак.

— Ладно. Допустим, я с вами. Что я должен чинить?

— Пока — ничего, — сказал Горин. — Пока — просто быть. Мы собираем всех. Осталось найти врача и девочку. А потом — будем думать.

— Девочку? — Тобиас нахмурился.

— Десять лет. Родилась с ключом. Архив охотится за ней.

Тобиас помолчал. Потом снял очки и потёр переносицу — жест уставшего человека, который понял, что день будет длинным.

— У меня есть кое-что, — сказал он. — Не здесь. В тайнике, на старой станции. Я много лет собирал обломки кораблей, которые побывали в Пустоте. Вернее — рядом с ней. На границе. Они все искорежены, но не взрывами. Такое чувство, что их разбирали на части и собирали заново. Неправильно. Как будто кто-то изучал.

— Кто? — спросил Корвин.

— Не знаю. Но если вы ищете ответы — эти обломки могут что-то рассказать. Я их читаю. Как книги. Только на языке металла.

Горин кивнул.

— Заберём, когда будем уходить. А сейчас — нам нужен врач. Её зовут Айрин. Ты знаешь, где она?

— Знаю. Вольная станция «Милосердие». Это в шести часах лёта отсюда. Но туда не пускают с оружием. И туда не суётся Архив — у них договор. Станция нейтральная, принимает всех. Если ты туда доберёшься, Айрин тебя примет. Она лечит всех Пробуждённых, кто до неё доходит.

— Тогда вылетаем.

— Прямо сейчас? — Тобиас оглядел свою мастерскую. — У меня тут заказ. Двигатель от «Рудокопа». Люди ждут.

— Твой заказ подождёт, — сказала Лана. — А Пустота — нет.

Тобиас вздохнул, стянул прожжённый комбинезон, натянул чистый — относительно чистый — и сунул в сумку инструменты.

— Ладно. Только дайте мне десять минут. Надо предупредить заказчика, что я уезжаю в неизвестность с тремя беглыми психопатами.

— Мы не психопаты, — сказал Корвин.

— Это пока не доказано.

Они вышли из мастерской. Лана шла впереди, Корвин — сзади. Горин держался рядом с Тобиасом. И тут схема внутри него дёрнулась — резко, тревожно, как струна, которую задели не в лад.

Он остановился.

— Что? — спросила Лана.

— Не знаю. Что-то не так.

Он закрыл глаза, пытаясь разобрать сигнал. Вероятности вокруг дрожали, как воздух над горячим асфальтом. Кто-то был здесь. Не патруль Архива — схема реагировала иначе на знакомую угрозу. Это было что-то другое. Чужое. Нечеловеческое.

— Уходим. Быстро.

Они побежали. Лана выхватила пистолет, Корвин — электромагнитную винтовку. Тобиас, кряхтя, схватил плазменный резак — единственное оружие, которое оказалось под рукой.

За поворотом коридора их ждали.

Их было трое. Высокие фигуры в тёмных балахонах, полностью скрывающих лица и тела. Никаких знаков различия, никакого оружия. Только длинные, неестественно тонкие руки, свисающие почти до пола. И тишина. Полная тишина, как будто они не дышали.

— Кто вы? — крикнул Корвин, вскидывая винтовку.

Фигуры не ответили. Одна из них подняла руку — медленно, плавно, как подводное растение. Воздух вокруг неё задрожал. Горин почувствовал, как схема внутри него отзывается на это движение — не враждебно, но настороженно, как зверь, учуявший другого зверя.

— Это не люди, — прошептал он.

— А кто? — спросила Лана.

— Не знаю. Но они тоже Пробуждённые. Только... другие.

Фигура опустила руку. И заговорила. Голос был странный — не живой и не механический, а словно собранный из обрывков разных голосов, наложенных друг на друга.

— Вы ищете дверь. Вы не знаете, что за ней. Мы знаем. Остановитесь.

— Почему? — спросил Горин.

— Потому что дверь открывается только в одну сторону. Вы не вернётесь. И вы не готовы.

— Кто вы такие, чтобы решать, готовы мы или нет?

Фигура помолчала.

— Мы — те, кто уже открыл. И вернулся.

В коридоре стало тихо. Даже вентиляция, кажется, затихла. Горин смотрел на тёмные фигуры и пытался осознать услышанное. Вернулись. Из Пустоты. Это было невозможно. Все данные Архива, все исследования, все слепки говорили об одном: уход необратим. Никто не возвращался.

— Вы лжёте, — сказал Корвин.

— Нет. — Фигура качнула головой. — Мы — ошибка. Мы — те, кто открыл дверь до того, как был готовы. Мы остались между. Ни здесь, ни там. Мы — предупреждение.

— Предупреждение о чём?

— О том, что ключ — это не дар. Это тест. И если вы откроете дверь сейчас, вы провалите его. Как провалили мы.

Горин сделал шаг вперёд. Лана попыталась его удержать, но он отстранился.

— Почему вы не хотите, чтобы мы открыли?

— Потому что каждая неудачная попытка приближает конец. Не только для вашего вида. Для всех. Пустота — это не рай. Это фильтр. И если фильтр засорится, его отключат.

— Кто отключит?

— Те, кто создал его. Те, кто ждёт по ту сторону. Они не злые. Но они не ждут вечно.

Горин смотрел на фигуру. Внутри него схема пульсировала, пытаясь сопоставить данные, но что-то не складывалось. Эти существа — кем бы они ни были — не излучали угрозы. Но и доверия не вызывали. Скорее — глухую тоску, как от вида старых руин, в которых когда-то жили люди.

— Вы сказали «мы». Сколько вас?

— Достаточно. Мы скрываемся так же, как вы. И так же, как вы, ищем ответы. Но мы не ищем дверь. Мы ищем способ закрыть её. Навсегда.

— Почему?

— Потому что не всем дано пройти. А те, кто не пройдут, погибнут. Вы готовы взять на себя ответственность за гибель вашего вида?

Вопрос повис в воздухе. Горин не ответил. Он думал о тридцати четырёх погибших цивилизациях. О тех, кто ушёл. О тех, кто не смог. Кто он такой, чтобы решать за всё человечество?

— Мы не решаем за других, — сказала Лана. — Мы ищем правду. Это не преступление.

— Правда может убить.

— Ложь убивает быстрее. — Лана не опустила пистолет. — Архив лжёт уже сто лет. И что? Стало лучше? Мы теряем колонии, мы воюем друг с другом, мы гнием заживо. Если правда нас убьёт — пусть. Но мы хотя бы узнаем, за что.

Фигура молчала. Потом — Горин готов был поклясться — издала звук, похожий на вздох.

— Вы не остановитесь.

— Нет.

— Тогда мы встретимся снова. На пороге. И тогда вы сделаете выбор. Надеюсь, вы будете готовы.

Фигуры развернулись и пошли прочь по коридору. Они двигались странно — не шли, а словно перетекали с места на место, как тени, удлиняющиеся в сумерках. Через несколько секунд коридор опустел.

Лана опустила пистолет. Руки у неё дрожали.

— Что это было? — спросил Тобиас.

— Не знаю. — Горин потёр виски. Схема внутри успокаивалась, но эхо чужого присутствия ещё звенело где-то на границе восприятия. — Они не лгали. Я чувствовал. Но и всей правды не сказали.

— Это они убили тех двоих, — сказал Корвин. — Тех Пробуждённых, что были до тебя. Не Архив. Они.

— Не убили, — тихо сказала Лана. — Они сказали — «вернулись». Может, те двое не погибли. Может, они тоже стали... такими. Как они.

— Тогда где они? Почему не ищут нас?

— Может, ищут. — Лана убрала пистолет в кобуру. — Но не так, как мы думаем.

Они постояли ещё минуту. Где-то в глубине верфи лязгнул металл, загудел подъёмник — обычная жизнь продолжалась, не заметившая странных гостей. Тобиас кашлянул.

— Если вы закончили разговоры с призраками, может, всё-таки полетим? У меня заказ горит.

— Полетели, — сказал Горин.

До «Милосердия» добрались без происшествий. Лана вела корабль по самому короткому маршруту, Тобиас спал в грузовом отсеке, Корвин молчал, переваривая увиденное. Горин сидел в рубке и смотрел на звёзды.

— Ты веришь им? — спросила Лана, не оборачиваясь от пульта.

— Не знаю. Они сказали, что вернулись из Пустоты. Если это правда, значит, дверь работает в обе стороны. И это меняет всё.

— А если они — те, кто провалил тест? Что, если Пустота их выплюнула? Как брак.

— Тогда нам нужно понять, в чём был их провал. Чтобы не повторить.

— А если провал неизбежен? Если человек вообще не способен пройти?

— Тогда мы все умрём. — Горин пожал плечами. — Но хотя бы будем знать, что пытались.

Лана усмехнулась.

— Философ. Ладно. Через час будем на месте.

Станция «Милосердие» не была похожа на больницу. Скорее — на пчелиный улей. Сотни маленьких модулей, соединённых переходами, и в каждом — пациенты. Беженцы, раненые, больные. Те, кому не нашлось места в чистых клиниках внутренних миров. Здесь пахло антисептиком, потом и страхом. Но здесь же пахло жизнью — потому что Айрин не отказывала никому.

Она приняла их в своём кабинете — крохотной комнате с облупившимися стенами, заклеенными детскими рисунками. Сама врач оказалась женщиной лет сорока с уставшим лицом, седыми прядями в тёмных волосах и руками, которые ни секунды не лежали спокойно — всё время что-то перебирали, поправляли, ощупывали.

— Значит, четвёртый, — сказала она, выслушав Горина. — И вы хотите, чтобы я бросила пациентов и присоединилась к вашему походу за правдой.

— Мы не просим бросать. Мы просим помочь. Ты видишь живое. Твой дар — биология, физиология, нервные системы. Ты можешь понять, как ключ работает в организме. Что он делает с нами.

— Я и так знаю, что он делает. — Она взяла со стола старый сканер. — Хочешь, покажу?

Она поднесла сканер к виску Горина. Экран засветился. Схема внутри дёрнулась — не от боли, а от узнавания. Сканер показывал структуру, разросшуюся по всей сенсорной коре. Она была огромна. Она пускала отростки в другие отделы мозга, в спинной мозг, в вегетативную систему.

— Вот, смотри. — Айрин ткнула пальцем в экран. — Это не инородное тело. Это симбионт. Он встраивается в организм на клеточном уровне. Меняет метаболизм. Меняет восприятие. Через год он полностью перестроит твой мозг. Через два — ты перестанешь быть человеком в биологическом смысле. Ты станешь... другим.

— И ты можешь это остановить?

— Могу. — Она убрала сканер. — Я разработала протокол. Он не стирает структуру, как в Архиве. Он замедляет её рост. Даёт носителю время. Время, чтобы понять и выбрать. Не все хотят ждать. Некоторые хотят ускориться. Я им отказываю.

— Почему?

— Потому что я видела, что бывает с теми, кто ускоряется. — Она отвернулась к окну. — Они сгорают. Или уходят. Или становятся теми, кого вы встретили на верфи. Ни живыми, ни мёртвыми. Между.

Горин помолчал.

— Ты знала о них?

— Знала. Они иногда приходят сюда. За помощью. Я не могу им помочь. Их структура... разрушена. Как будто дверь открылась, они шагнули, а потом дверь захлопнулась. И они застряли в щели. Я не знаю, можно ли их восстановить. Но я знаю, что они не желают нам зла. Они предупреждают. По-своему.

— Они сказали, что дверь нужно закрыть.

— Может быть. А может, им просто больно, и они хотят, чтобы никому больше не было так же. — Айрин повернулась к Горину. — Я не пойду с вами. У меня здесь пациенты. Сотни. И некоторые из них — Пробуждённые. Я нужна им.

— Но твои знания...

— Я передам их. — Она достала инфочип. — Здесь всё, что я знаю о структуре ключа. Протоколы, анализы, гипотезы. Пользуйтесь.

Горин взял чип.

— Спасибо.

— Не за что. — Она вдруг улыбнулась, и улыбка эта была уставшей, но тёплой. — Ты хороший человек, Смотритель. Не дай ключу отнять это у тебя. Что бы ни случилось — оставайся человеком. Хотя бы чуть-чуть.

Он кивнул.

В дверях он обернулся.

— Те трое. На верфи. Они сказали, что тест можно провалить. Ты знаешь — как?

Айрин помолчала. Потом сказала:

— Я думаю, тест — это не знания. Не сила. Не способности. Тест — это намерение. С чем ты открываешь дверь. Если со страхом — провалишь. Если с жадностью — провалишь. Если с желанием власти — провалишь. Если с любопытством...

— То?

— Тогда, может быть, пройдёшь. — Она отвернулась к своим пациентам. — Но это не точно.

Они покинули «Милосердие» втроём — Горин, Корвин, Тобиас. Лана ждала их на корабле. Когда они поднялись на борт, она молча кивнула и запустила предполётную подготовку.

— Следующая — девочка, — сказал Корвин.

— Да. — Горин сел в кресло. — Элиас дал сектор, но точных координат нет. Придётся искать.

— Найдёшь. У тебя компас.

— У меня компас. — Горин закрыл глаза. Схема внутри тянулась куда-то вперёд, в темноту, за границы сектора. Она знала путь. Она всегда знала.

— Знаешь, что мне сказала Айрин? — спросил он.

— Что?

— Что тест — это намерение. С чем ты идёшь к двери.

— И с чем ты идёшь?

Горин открыл глаза.

— С желанием понять. Может, этого достаточно. А может, нет. Узнаем, когда дойдём.

Корабль оторвался от причала и пошёл в темноту, к сектору, где прятался ребёнок со взрослым даром. Где-то впереди ждала разгадка. А где-то позади, в ржавых коридорах верфи, остались стоять тёмные фигуры — молчаливое напоминание о том, что не все дороги ведут к свету. Некоторые ведут в щель между мирами. И застревают там навсегда.