Глава 14. Орадя
Автобус из Инеу де Криш пришёл на станцию в Ораде рано утром. Цепелюк вышел одним из последних, его тело ныло от неудобного сиденья и послевкусия вчерашнего... общения. Он шёл по перрону, думая о камнях в рюкзаке и о предстоящей ночи, когда почувствовал на себе взгляды.
Не мистические. Обычные, человеческие, полные немого вопроса и отстранения. Женщина с сумкой отвела глаза. Двое рабочих, куривших у стены, перестали болтать и просто смотрели. Парень с наушниками замедлил шаг, уставившись.
Цепелюк нахмурился, но потом его собственный взгляд упал на отражение в грязном стекле киоска. На его шее, поверх ворота рубашки, отчётливо виднелись тёмно-багровые, ещё свежие следы — не царапины, а именно отпечаток грубой верёвки, круговой, с явным узлом с одной стороны.
А, чёрт, — мелькнуло у него. Материальный отзвук. Не стёрлось.
Для окружающих картина была однозначной: мужчина со свежими следами попытки повеситься спокойно и целеустремлённо шагает по автостанции. И в этом было что-то гораздо более пугающее, чем, если бы он был в слезах или в состоянии шока. Он вёл себя как человек, у которого есть дело. После того, что должно было быть финальным актом.
Шёпот за его спиной: «...глянь на шею...», «...а он в себе?..», «...может, в психушку сбежал?...»
Он игнорировал. Прошёл в ближайший киоск, купил самый большой стакан кофе из автомата — жидкость, похожую на жидкий асфальт. Выпил залпом, почти не чувствуя вкуса, только жгучую необходимость прочистить мозги.
С кофе в руке он двинулся в сторону рынка «Очко». По дороге люди продолжали коситься. Он стал призраком другого рода — не невидимым, а тем, на кого смотрят с опаской и от которого отстраняются, не решаясь заговорить.
Рынок «Очко» утром в будний день (фестиваль, видимо, был в другие дни или ещё не начался) был более спокойным, но всё же живым. Продавцы расставляли товар, запах спелых фруктов смешивался с запахом машинного масла и пыли.
Его появление здесь, со следами на шее и пустым взглядом, снова вызвало волну тихого отчуждения. Торговцы замолкали, наблюдая, как он проходит. Для них он был не покупателем, а потенциальной проблемой.
Он не искал павильон с зелёной крышей сразу. Сначала он просто стоял, пил кофе и смотрел. Изучал не магию места, а его обыденную, дневную анатомию: где стоят мусорные баки (можно спрятаться), где глухие стены складов, где ближайший выход на пустырь.
Следы на шее жгли, напоминая о прошедшей ночи и о силе, которую он теперь нёс в рюкзаке. Он был похож на ходячее противоречие: человек с отметиной самоубийцы, который явно не собирался умирать, а, наоборот, шёл к чему-то важному. И это пугало обывателей больше, чем любая явная угроза.
Он допил кофе, смял стакан, выбросил его и, наконец, направился вглубь рынка, к тому самому ряду, где по описанию должен был быть павильон с зелёной крышей. Пора было увидеть место встречи при дневном свете. А потом — найти укромную нору, чтобы переждать до полуночи, скрыв от всех эти зловещие следы и приготовившись к настоящему разговору.
Павильон действительно был там — длинный, потрёпанный, с облупившейся зелёной жестью на крыше. Под ним, за столом, уставленным старыми патефонами, радиодеталями и коробками с чем-то, сидел он. Тот самый цыган. Постаревший, сморщенный, как гриб-дождевик, но глаза — те же самые, острые, чёрные, видящие насквозь. Он что-то настраивал на стареньких весах и посматривал по сторонам.
Цепелюк сделал шаг в его сторону, чувствуя, как сжимается всё внутри. И в этот момент между ними буквально вставился старик в потрёпанной кепке и выцветшей рубашке. Он был немолод, но держался прямо. Его лицо было обветренным и недовольным.
Старик-милиционер (тыча пальцем в сторону цыгана, но обращаясь к Цепелюку): Эй, ты! Молодой! К этому гаду идешь? Не ходи. Ничего у него не бери. Я тебе как бывший милиционер говорю. — Он понизил голос, сделав вид, что делится большой тайной. — В девяносто каком-то тут коня его пнула, я разбирался, а он мне какую-то хрень сунул — мол, амулет от сглаза. Так у меня потом весь месяц ж... кишечник бунтовал! Мошенник!
Из-за прилавка раздался хриплый, но громкий смех.
Старый цыган: Ой, отстань ты, герой! Твоя лошадь сама себе хозяин была, а твои кишки — они и без меня тебя донимали! — Он перевёл взгляд на Цепелюка, и смех мгновенно исчез с его лица, сменившись деловым, оценивающим взглядом. — А ты, крикун, подходи. Не слушай этого ретрограда. Он тут каждому новому лицу ту же песню поёт. Словно за тридцать лет других историй не набралось.
Цепелюк стоял, глядя то на ворчащего старика-милиционера (живое напоминание о начале всего), то на цыгана (причину и, возможно, конец всего). Это было сюрреалистично. История материализовалась в виде двух стариков, переругивающихся на рынке.
Бывший милиционер фыркнул, что-то пробормотал про «цыганское надувательство» и, бросив последний грязный взгляд, поплёлся прочь, продолжая своё воображаемое патрулирование.
Цепелюк подошёл к прилавку. Теперь они были одни, если не считать пары торговцев поодаль.
Старый цыган окинул его взглядом, остановившись на следах верёвки на шее. Его брови чуть приподнялись, но он ничего не сказал про это.
Цыган: Ну что, философ? Отдохнул в деревне? Поиграл в виселицу? — Его тон был насмешливым, но беззлобным. Он знал. Возможно, не про стригоев, но знал, что Цепелюк — не тот, с кем случилась простая неудачная попытка суицида.
Влад (ровным голосом, игнорируя насмешку): Я здесь. Гитара здесь?
Цыган кивнул, не отводя глаз.
Цыган: Здесь. Но не здесь. — Он ткнул пальцем под прилавок, в сторону какого-то люка или ниши, скрытой тряпьём. — Ночью покажу. А сейчас... у тебя вид как у человека, который только что разговаривал с чем-то старше этого рынка. И у тебя в рюкзаке что-то... тяжёлое. Не деньгами. Договорённость у нас была: ты решаешь проблему с Букурами, я даю тебе гитару. Проблема... частично решена. Но ты принёс что-то ещё. Какую-то новую валюту. Так?
Он был чертовски проницателен. Он чувствовал ауру камней, даже не видя их.
Влад: Возможно. Это может сделать нашу сделку... чище. Или интереснее.
Цыган усмехнулся, обнажив жёлтые зубы.
Цыган: Люблю интересные сделки. Ладно. Солнце высоко. Уходи с рынка. Не светись. В полночь будь у задней стены этого павильона. Там будет дверь. Одна. Постучишь три раза. Долго. Ждать не будешь. И... — он снова посмотрел на его шею, — ...прикрой это чем-нибудь. А то ещё какой-нибудь отставной мент позовёт тебя спасать.
Разговор был окончен. Цепелюк получил точное время и место. Теперь ему нужно было пережить оставшиеся часы в Ораде, не привлекая внимания, со следами висельника на шее и с древними камнями в рюкзаке.
Он кивнул цыгану, развернулся и пошёл прочь с рынка, оставляя позади ворчание стариков и запах старья. До полуночи — целый день. Нужно было найти нору.