Догадки о судьбе Украины в 1918 году
via yuridmitrich
Штабс-капитан запаса Вильгельм Вильгельмович Битнер с 1903 года издавал в Петербурге журнал под названием «Вестник знания». Журнал выпускался с книжными приложениями. В 1918 году в виде приложения вышла брошюра с его статьями: «Погибла ли Россия?» и «Судьба Украины». В статьях представлена точка зрения автора на происходящие события. Отрывок про Украину здесь помещён для желающих пополнить свои знания.
«…Война была предрешена, к ней готовились и всеми силами заигрывали с украинской интеллигенцией, „обласкивая“ таких её представителей, как профессор Грушевский и ему подобные, проживавшие наполовину во Львове, наполовину в Киеве. Велась пропаганда „самостийности“ австрийской ориентации, и покойный Франц-Фердинанд горячо поддерживал эту агитацию. Противоположное течение, известное под именем галицийского москофильства, объявлялось реакционным и встречало такую оценку даже в нашей либеральной печати. Но „самостийность“, как ни старались агенты Австрии и Германии, не только не пустила глубоких корней в народной массе (об этом, впрочем, и речи быть не могло), но даже и среди украинской интеллигенции настоящий сепаратизм никаким влиянием не пользовался. Пресловутая украинская „самостийность“, которой так боялось прежнее правительство, не шла дальше мечты об образовании из Украины особого штата Российских Соединенных Штатов. Костомаров и Драгоманов являлись виднейшими украинскими деятелями, которые стремились к федерации, но не самостоятельности Украйны. Все серьезные украинские общественные деятели отлично понимали, что Украина не имеет никаких данных для самостоятельного бытия, ибо неразрывно связана с Великороссией культурно и экономически.
Что касается отношения наших революционных партий к украинскому сепаратизму, то сочувствие их было очень сомнительно даже к самым умеренным автономистским стремлениям. Так, например, в соц.-дем. „Вестнике Жизни“ Лукашевич писал: „Жизнь украинского народа слишком переплелась с жизнью русского народа и не только в политическом и экономическом отношениях, но и в культурном. Самостоятельной украинской культуры нет. Поскольку Украина живет культурной жизнью, она живет культурной жизнью русской. Русская литература, русская печать, русская наука для каждого культурного обывателя Украины несомненно столь же свои родные, сколько и для любого культурного жителя Калуги, Москвы, Петербурга“.
Вообще, серьезно относиться к отделению Малороссии от Великороссии невозможно, в народе же нет и помину о каком-либо стремлении к „самостийности“. Образованный класс не умеет даже говорить по-украински, и только „мода“ заставила учиться малороссийскому наречию, этому „мужицкому языку“, как еще недавно называли его интеллигенты из разных Диканек и Кременцов, и особым „шиком“, признаком „образованности“ было вставлять в украинскую „мову“ великорусские слова, часто, впрочем, невероятно исковерканные. Много, однако, понадобилось усилий господам Грушевским, чтобы язык таких органов, как „Рада“ или „Литературно-Науковый Вистник“, стал более или менее понятен украинской интеллигенции.
Таким образом, для „самостийности“ не было никаких прочных оснований, и только невероятнейшая близорукость самодержавного правительства, как и последующих революционных „временных“ правительств, помогла работе австро-германских агентов; особенно же облегчилась она после октябрьского переворота, который опрокинул все понятия о государственном разуме и общенародных интересах.
Киевская рада, не имевшая под собою никакой почвы, но желавшая сохранить власть, которой угрожали большевики, стала вести переговоры, как с союзниками, так и с центральными империями.
Немцы отлично понимали, что „рада“, к тому же в то время уже свергнутая большевиками, не только не имеет прочных устоев в стране, но не может быть даже признана за какое либо народное представительство. И тем не менее, с представителями этой рады совершенно серьезно разговаривали и, наконец, заключили мирный договор, который предрешил и вопрос о Брестском „несчастном“ мире Великороссии с Германией.
Господа Грушевские и Петлюры, чтобы вернуться к власти, предали и союзников, и братьев-великороссов. Немцы, конечно, с радостью поддержали Петлюру, и большевики были из Киева прогнаны. Началась „чистка“ Украины и занятие её немцами.
А Великороссия, которой этот сепаратный украинский мир нанес страшную
рану, имея во главе столь „тонких“ политиков, как народные комиссары, очутилась в ужаснейшем положении. Мудрые её „правители“ из Смольного, не нашедшие ничего лучшего, как продолжать демобилизацию армии, ибо они ведь обещали и мир, и хлеб, и свободу,— надеялись на революцию в Германии и с этою целью расходовали народные деньги на пропаганду новых лозунгов социальной революции среди немцев и других народов центрального блока, для которых на немецком и других языках издавались газеты“ определенного направления.
Мы все знаем, насколько оправдались эти надежды.
Не беремся судить, было ли бы лучше, если бы мы продолжали стоять в гордой позе г. Троцкого, не оказывая ни малейшего сопротивления немцам, отдавая один город за другим и все же не заключая мира. Но народные комиссары не выдержали роли, испугавшись ли, что не успеют „эвакуировать“ Петроград, или по другим им одним ведомым причинам. „Несчастный“ мир „без обсуждения“ был подписан, „передышка“ получена, и мы должны были вздохнуть свободно, одержав эту „моральную“ победу над германскими „империалистами“.
Тем временем на Украине продолжалось осуществление предначертаний
Брестского мирного договора: немцы занимали один город за другим, а великороссы-большевики сражались с украинцами, которыми командовали германо-австрийские офицеры, велась война и „советских“ войск с украинскими, как и с корниловцами, калединцами, дутовцами и пр. Немцы сердито насупливали брови, требуя заключения „мира“ между Великороссиею и Украиною, но не прекращая тем не менее движения на соседние хлебородные губернии.
И когда покорное воле „победителей“ советское правительство посылало мирных делегатов, то всегда как-то случалось, что эти мирные переговоры „по вине“ советского правительства затягивались, а немцы все шли и шли вперед...
Таким образом „передышка“, о которой возвещалось с таким треском,
нисколько не опасаясь, что „тугоухие“ немцы услышат о „затаенных“ планах советского правительства, вылилась в довольно странную форму: мы действительно передохнем от голоду и взаимной грызни, поддерживание которой до сих пор являлось принципом „высшей политики“, а настоящую передышку получили немцы. Это достаточно ясно.
Но зачем было немцам забираться так далеко? Зачем нужен им Курск и прочие города, никоим образом к Украине не относимые? В заседании главной комиссии рейхстага 4-го мая фон-Браун заявил, что „Германия руководствуется на Украине только одной мыслью,— получением
хлеба и других продуктов, в которых она так нуждается. Эксперты выяснили,— сказал Браун,— что на Украине действительно имеются те запасы, на которые рассчитывали в Германии. Из одной лишь небольшой части Украины получено сообщение, что там находится, по меньшей мере, сто миллионов пудов нужных Германии продуктов“... В то же время, однако, Германия не в состоянии дать Украине тех товаров, на которые рассчитывали в Украине.
„Машин и железа,— сказал Браун,— мы можем дать только около 30.000 тонн. Мы не в состоянии дать Украине товары, которые она хочет получить“...
Вместе с тем рада, по-видимому, добивалась исполнения Германией взятых на себя по товарообмену обязательств, и не торопилась с доставкою Германии хлеба и прочего. Этого, конечно, немцы не стерпели, и рада, при посредстве германских войск, была свергнута.
„Мавр сделал свое дело, мавр может уйти“, — сказал Грушевскому прусский лейтенант. На Украине — гетман Скоропадский, который призвал новое правительство, состоящее главным образом из кадет. Удержится ли оно или будет сменено другим — не важно. Важен лишь сам по себе факт переворота, который совершился с такою легкостью.
Наша печать и общественные деятели приняли известие о перевороте на Украине в том смысле, что это начало конца украинской республики.
Не станем гадать. События бегут, за ними не угнаться. В них можно и ошибаться, многого не предвидеть, так как настоящих сведений мы теперь не имеем, и газеты сегодня сообщают одни факты, а завтра противоположные.
Ни телеграф, ни почта с большей частью России, можно сказать, не поддерживают связей, из-за границы тоже нет прямых известий, а потому что-либо предсказывать теперь нельзя: нет данных».