Чужая шкура⁠⁠

Нормальная дорога закончилась часа два назад. Теперь она сменилась на когда-то проторенную лесовозами колею, заросшую по обочинам чахлым карельским ивняком. Подвеска у старой «шестёрки», которую я сторговал за пятнадцать тысяч рублей у люберецкого соседа-винтовика, на каждом ухабе жалобно хрустела. Глушитель я оторвал километров пятьдесят назад и теперь машина натужно ревела, пугая редких сорок.

Возвращаться мне было некуда. В Москве за мной остался хвост в размере двухсот сорока тысяч чужих баксов и людей Костоправа — ребят серьёзных. Очень серьёзных. Если верить информации из объявления, здесь меня никто искать не станет. Глушь, комарье, да болота. «Требуется смотритель-разнорабочий с проживанием. Питание, оклад по договоренности. Можно без официального трудоустройства». Мой идеальный вариант. Ведь теперь у меня есть новая личность, новенький паспорт на имя Павла Седова, купленный за конские деньги, и сильное желание поглубже забиться под какую-нибудь корягу и не отсвечивать.

Машина тяжело перевалила через гребень глинистого холма, и я резко дал по тормозам.

В низине, прямо посреди торфяника, стояло здание.

Оно выглядело так, будто его создал сумасшедший архитектор из того, что нашёл на свалках: нижний венец из почерневших шпал, второй ярус из силикатного кирпича, а сверху — проржавевший ангар из рифленого железа. Над входом висела покосившаяся деревянная вывеска: «Музей сказки и кинореквизита „Берендеево“».

Давным-давно здесь на натуре, какая-то давно почившая ленинградская студия, снимала сказки и псевдоисторические фильмы про разбойников. Потом всё бросили, реквизит растащили, а то, что осталось, превратили в странный перевалочный пункт для редких залётных дальнобоев и грибников.

Я заглушил мотор, достал из бардачка переделанный под боевой девятимиллиметровый «травмат», сунул за пояс под куртку и толкнул дверь.

Над входом жалобно звякнул жестяной колокольчик, глаза не сразу привыкли к полумраку.

— Есть кто? — крикнул я.

Прямо передо мной на задних лапах стоял медведь.

Здоровенный, метра три в холке, с оскаленной жёлтой пастью и стеклянными мутными глазами. Я отшатнулся, рука на автомате дернулась к пояснице.

— Не дергайся, городской. Наш Михалыч не кусается, если только... — донёсся из глубины зала хриплый, прокуренный женский голос.

Я проморгался. Из-за стеллажа с берестяными туесками и пыльными матрешками вышла женщина. Высокая, сухая, жилистая, с тяжёлыми скулами и глазами цвета стоялого болота. У неё были чёрные с проседью волосы, убраные под косынку. На вид ей было за сорок, и двигалась она бесшумно и легко, словно рысь.

— Ты Седов? — спросила она, окинув меня от самой макушки до стоптанных китайских кроссовок хищным взглядом.

— Павел, — я протянул руку.

Она не подала в ответ руки, только усмехнулась.

— Кира. Обувь сними. В этом говне ты тут и дня не проходишь, только ноги убьёшь.

Она нырнула за штору и вынесла пару тяжёлых яловых сапог — армейских, добротных, с подбитыми подковками.

— Примерь. Сорок третий?

Сапоги сели как влитые, словно под меня тачали.

— Ну вот. Считай, форму выдали. Пошли, покажу хозяйство.

Она повела меня по лабиринту стеллажей. Место было жутковатое. Вдоль стен громоздились бутафорские кольчуги, топоры с тупыми лезвиями, глиняные горшки, пучки каких-то сушеных кореньев и целая стена охотничьих капканов — ржавых, с зубастыми челюстями. На отдельном стенде под стеклом висели пеньковые петли. Настоящие, не киношные. На одной из них узелки потемнели от времени.

— Висельничья, — сказала вдруг Кира, заметив мой интерес. — Из пересыльной тюрьмы привезли, когда её под Медвежьегорском сносили. Сильная вещь. И очень опасная. Руками её не лапай.

Она толкнула заднюю дверь, обитую драным дерматином, и мы вышли на задний двор. Там стоял железный вагончик-бытовка, заросший крапивой.

— Жить тут будешь, — сказала она. — Печка-буржуйка, матрас чистый. Электричество от дизель-генератора — на ночь отключаем.

Она распахнула дверь вагончика, и мне в лицо шибануло сладковато-тяжелой вонью. Так, что желудок подкатил к горлу. Запах тухлятины и запекшейся крови.

— Твою ж ты мать, — выдохнул я, зажимая нос рукавом. — Там кто сдох?

Кира молча шагнула внутрь, скинула с койки брезент.

На полосатом тюфяке лежало нечто. Разодранное, выпотрошенное, в луже чёрной, густой зловонной массы. По клочьям серо-рыжей шерсти и длинным задним лапам я с трудом угадал рысь. Её кишки были размазаны по стене.

— Суки, — сквозь зубы процедила Кира. Её лицо моментально помрачнело. — Опять лазили.

— Собаки? — выдавил я, сдерживая рвотный позыв.

— Если б собаки, — она повернулась ко мне. — Хватай матрас за край. Выволочем на улицу, обольем соляркой. Спать сегодня будешь в музее, на лавке.

Мы кое-как выволокли вонючий тюк на край болота. Руки у меня мелко тряслись, а Кира даже не поморщилась, только сплюнула под ноги.

Вдруг со стороны дороги донёсся звук мотора. Сухой шелест гравия под колесами, хлопок закрывающейся двери.

— Гости? — спросил я, вытирая липкие пальцы о штанину.

Кира замерла. Глаза её сузились, ноздри дрогнули, будто она принюхивалась к ветру.

— Иди за мной. И рот закрой, что бы ни увидел.

Подходя к ангару мы заметили, что возле входа, прямо напротив чучела медведя, стоят трое. Мужик в полинялой ветровке, баба в цветастом пуховике не по сезону и девчонка лет десяти с тощими косичками. Вид выдавал в них обычных туристов, заблудившихся на трассе. Только их лица были странными: серыми, словно присыпанными пеплом. И жуткие глаза, такие же стеклянные и мутные, как у Михалыча. Я не видел, что бы кто-то из них хоть раз моргнул.

— Здравствуйте, — сиплым, глухим голосом сказал мужик. — Мы бензина у вас хотели попросить. Кончился.

Кира не ответила. Она даже шага не сбавила. Просто выхватила из-за пазухи короткий чёрный обрез, вскинула его и трижды нажала на спуск.

Бах. Бах. Бах.

Выстрелы в замкнутом пространстве оглушили меня. Мужик рухнул навзничь, баба осела мешком, девчонка покатилась по полу. У всех троих во лбу были аккуратные тёмные дыры, из которых лениво сочилась кровь... нет это была не кровь — чёрная, студенистая сукровица.

На секунду я онемел. Пальцы быстро нащупали рукоять пистолета, но ноги словно приросли к полу.

— Ты… ты что наделала, дура?! — немного отойдя от шока заорал я, срывая голос. — Что теперь ментам говорить?

Кира медленно повернулась. Дымок от выстрелов вился вокруг её лица. В глазах не было ни страха, ни злобы.

— Не ори, Паша. Или как тебя там на самом деле зовут. Менты сюда не суются. Бери мужика за ноги, тащи на задний двор. Пока солнце не село закопать нужно.

— Я в этом участвовать не буду! Ты поехавшая маньячка!

— Будешь, — она шагнула прямо ко мне, уткнув горячий ствол обреза мне в подбородок. Металл пах жженым порохом. — Потому что если мы их до сумерек не зароем, они восстанут. А если восстанут — все эти московские бандиты, что тебя ищут, покажутся ангелочками с крылышками. Хватай, говорю!

Она схватила за шиворот тело бабы и быстро поволокла к выходу, оставляя на досках липкий тёмный след. Я выругался, сглотнул вставший поперёк горла комок и потащил мужика. Его тело было неестественно тяжёлым, будто набитым мокрым песком, и ледяным — трупы так быстро не остывают.

Мы бросили их у мусорной ямы.

— Девчонку тащи, — приказала Кира, вытирая со лба пот.

Я вернулся в ангар, завернул за стеллаж к чучелу медведя.

Девчонки не было.

На том месте, где она была минуту назад, осталась лужица чёрной слизи и одна детская туфелька, разорванная вдоль подошвы.

— Кира! — крикнул я, и собственный голос показался мне чужим. — Она... она исчезла!

Не успел я договорить, как за моей спиной вырос силуэт Киры. Это было так быстро, что я вздрогнул. Посмотрела на туфлю, скверно, по-деревенски выругалась, с упоминанием нечистой силы и матери.

— Ушла, сука. Значит, вернется. И вернётся не одна. Копай яму, Паша. Поглубже копай.

***

Лопата скрежеща врубалась в каменистую, переплетенную корнями растений землю. Руки болели, на ладонях вздулись пузырьки мозолей.

— Кто они такие? — тяжело дыша, решился спросить я. — Покойники ведь не оживают.

Кира сидела на перевернутом ведре и крутила самокрутку, потемневшими от никотина пальцами.

— Оборотни это, Паша. Лихоманка лесная. Перевертыши. Они в шкуру человеческую облачаются, как ты в куртку. Кости настоящих людей давно в болоте лежат, а эти их мясо доели, личины их на себя нацепили и пошли гулять.

— Что за сказочный бред?, — огрызнулся я. — Ты реально думаешь, что я в деревенскую чертовщину поверю?

— А в то, что тебе колеса порезали, веришь? — совершенно спокойно, вопросом на вопрос, ответила она.

Я замер, бросил лопату и рванул к своей «шестёрке».

Все четыре покрышки были не просто проколоты. Они были вспороты широкими, рваными полосами, словно по ним прошлись кривыми когтями размером с серп. Резина висела лохмотьями. Человек в ручную ножом так не сделает — силёнок не хватит.

— Она за нами следит, — сказала подошедшая Кира. — Девчонка эта. Запах ей твой понравился. Ты для неё свежатинка первосортная, мясо городское, непуганое. Решишь пешком уйти — до ночи не дотянешь, хребет в трех местах переломает и кишки через горло высосет.

Я стоял, глядя на изуродованную машину, и чувствовал, как ледяной ужас медленно ползет по моей спине.

— И что делать?

— Яму дальше докопай. Нужно брату звонить. Кто-кто, а Данька точно знает, как с ними нужно «разговаривать».

Она достала из кармана кнопочный телефон, отошла. Я слышал обрывки фраз: «Двое здесь… третью упустили… обычной пулей не взять, готовь серебро и смолу…»

Я вернулся к яме. Солнце уже клонилось к верхушкам сосен, небо наливалось тяжёлым, кровоподтечным багрянцем. И тут из кустов донесся шорох.

Я резко обернулся.

Мужик, которого я сам лично волок за ноги, сидел у края ямы.

Дыра во лбу затянулась белесой пленкой. Он распахнул мутные глаза с вертикальными, как у кошки, зрачками. Челюсть судорожно отвисла, из пасти высунулся длинный, серый, раздвоенный язык. Его зубы истончились и стали частыми и тонкими, как у щуки.

И тут он прыгнул, на четвереньках с места, преодолев за долю секунды не меньше пяти метров.

Я успел только вскинуть лопату. Удар сбил меня с ног, вонючая туша навалилась сверху, когти прорезали куртку, полоснули по шее. Боль обожгла, как от огня. Я захрипел, пытаясь дотянуться до ствола за поясом, но тварь вдавила мою руку в грязь. Её морда начала вытягиваться, кожа на щеках с треском лопалась, выпуская наружу серую волчью шерсть.

Грохот.

Голова оборотня кровавыми брызгами разлетелась в стороны, ослепив меня теплой жижей. Обезглавленное тело дернулось, заскребло когтями по земле и обмякло.

Звук выстрела докатился до ушей секундой позже — гулкий, тяжёлый, словно из пушки ударили.

Со стороны дороги, взметая в воздух гравий, влетел старый армейский «УАЗик». Он резко дал по тормозам и из него тут же вылез мужик — огромный, плечистый, в камуфляже без шевронов, с тяжелым карабином «Тигр» на ремне.

— Этот готов, — бодро пробасил он. — Здорово, сестра. Это и есть твой новенький? Хлипкий какой-то.

— Живой, и ладно, — Кира помогла мне подняться. Голова кружилась, по шее текла липкая кровь. — Данила, руби ему голову и в яму. С этого толку уже не будет.

***

Внутри ангара Данила обработал мне раны.

— Правила простые, городской, — сообщил он, методично снаряжая патроны в картонные коробки. Я заметил, как он подмешивал в порох какую-то сухую серую траву. — Обычной пулей ты их только разозлишь. Если голову снесешь — вырубится минут на двадцать, пока плоть срастается. Запомни: чтобы упокоить навсегда, нужно три вещи: голову отсечь, сердце осиновым колом пробить и имя его истинное назвать. Без имени тварь спустя сорок дней снова восстанет, шкуру сменит и вернётся.

— А как имя его узнать? — спросил я, теребя тяжелый помповый дробовик, который он сунул мне в руки.

— А вот это уже Кирина забота. У неё дар от бабушки, она всё помнит. Дело твоё — стрелять во всё то, что покажется тебе не тем, чем должно быть. Девка ли, ребёнок ли, собака или заяц — стреляй так, чтоб упало, а мы добьём.

На въезде снова взревел мотор.

Свет фар полоснул по пыльным окнам ангара. Хлопнули двери. Три раза.

— Сашок! — раздался с улицы знакомый, глумливый голос, назвавший моё настоящее имя, от которого у меня внутри всё сжалось в комок. — Санёк, сучёныш! Выходи, сука, разговор есть!

Костоправ!

Валера Костоправ, собственной персоной. Каким же ты чудом выследили меня? Наверное, сосед-наркоман всё-таки раскололся за дозу.

Кира и Данила переглянулись.

— Твои друзья? — тихо спросил Данила.

— Мои, — прошептал в ответ я. — Бандиты из Москвы. Они меня живьём закопают.

— Небоись, не закопают, — усмехнулась Кира. — Не успеют.

Снаружи раздался звук бьющегося автомобильного стекла, а затем — дикий, захлебывающийся крик. В воздух ударила автоматная очередь, которая быстро захлебнулась, сменившись истошным женским криком и клокочущим волчьим рыком.

— Началось, — холодно сказал Данила и передернул затвор карабина. — Девчонка с собой всю стаю привела.

***

Входные двери вынесло внутрь вместе с петлями.

В ангар пятился один из шестёрок Костоправа, поливая темноту перед собой из укороченного «Калаша». Из темноты мелькнула серая тень — и парень с поросячьим визгом взлетел в воздух, скрывшись в темноте под потолком. И тут же сверху закапало.

Следом влетел сам Костоправ. Здоровенный, в кожаном пальто, с перекошенным от ужаса лицом. В руке он сжимал охотничий нож с наборной ручкой.

— Что это за хуйня?! — заорал он, увидев меня. — Пашка, кто это?!

Из темноты за его спиной выскочила та самая девочка. Её детская одежда теперь была похожа на кучу ободранных лохмотьев.

Увидев меня она оскалилась в улыбке. Рот её растянулся от уха до уха, обнажая ряды мелких треугольных зубов.

— Пашенька, — пропела она тонким, детским голоском. В котором не было детской наивности, скорее животный голод. — Мы пришли за тобой. Городское мясо...

Костоправ не стал мешкать и с рыком бросился на неё, полоснув ножом. Девчонка даже не попыталась увернуться. Лезвие влетело ей в плечо и из него тут же брызнула тёмная сукровица.

Она перехватила руку Костоправа, своими тонкими детскими пальчиками. Раздался хруст ломаемых костей, бандит завыл и рухнул на колени. Из тени за стеллажами бесшумно выскользнули остальные: мужчины и женщины в полуистлевших тряпках, с мордами, перекошенными в момент обращения. Они навалились на Костоправа, разрывая зубами кожу и плоть. Его крик быстро превратился в хрип.

— Медведя держи! — выстрелив из обреза в нападавших крикнула Кира. — Паша, бегом к Михалычу! Не подпускай её к шкуре!

Девчонка отшвырнула останки Костоправа и резко повернулась к чучелу медведя.

И вдруг она вцепилась ногтями себе в горло. Кожа лопнула, раздался треск разрываемой плоти. Девчонка рванула кожу вниз, к пупку, распарывая себя, как старый мешок. И из детского тела, оставляя за собой шмотья окровавленной плоти, начала вылезать старая, скрюченная карга с длинными седыми космами.

Она бросилась к чучелу.

На брюхе трехметрового медведя сами собой лопнули и разошлись старые нитки. Карга с гибкостью акробата протиснулась внутрь распоротого нутра чучела, набитого паклей и мышьяком.

На секунду всё замерло.

А потом чучело дёрнулось.

Его стеклянные глаза налились тёмной, багровой кровью. Огромные лапы с загнутыми когтями опустились вниз. Он зарычал. Так, что железные стены ангара задрожали и сверху, с балок, посыпалась пыль.

Медведь ожил.

Он шагнул вперёд, раздавив стеллаж с глиняными горшками.

— Данила, ты где?! — крикнула Кира, отскакивая за чугунную печь.

Данила выстрелил из «Тигра» почти в упор. Пуля вырвала клок шерсти и пакли из груди твари, но медведь даже не пошатнулся. Ударом лапы он снёс Данилу и мужик весом под сотню килограммов, как тряпичная кукла отлетел в стену и затих, выронив из рук винтовку.

Морда твари повернулась в мою сторону. Из её пасти на меня пахнуло тленом и падалью.

— Петлю! — завопила Кира, перекатываясь по полу и уворачиваясь от когтей остальных перевертышей, лезущих из всех щелей. — Паша, на прилавке! Пеньковую петлю, живо!

Больше я не думал. Страх уступил место животному инстинкту.

Я бросился к музейным витринам, с размаху разбил стекло прикладом дробовика. Осколки разлетелись в стороны, часть впилась в руки. На стенде пять петель.

«Какую?!» — в панике завопил мой внутренний голос.

Взгляд сам отыскал ту самую «тёмную», из пересыльной тюрьмы. Я чувствовал, как от неё веяло холодом, как из открытого гроба. Резким движением я сорвал её с крюка и бросился обратно.

Медведь уже навис над Кирой, занося лапу, чтобы размозжить ей череп.

— Марфа! — заорала Кира, глядя прямо в налитые кровью глаза твари. — Имя твое — Марфа Кривая, из Пудожского погоста! Я знаю тебя! Знаю семя твоё!

Тварь на долю секунды замерла. Названное имя сковало её. Она замешкалась, пасть раскрылась в немом вопле.

— Паша, вяжи! — крикнула Кира.

Я прыгнул на спину твари, вцепившись в свалявшуюся, вонючую шерсть, и захлестнул жёсткую пеньковую петлю вокруг толстой шеи, намертво затянув узел.

Медведь заревел, забился, крутясь на месте и пытаясь достать меня когтями. Веревка натянулась, заскрипела, врезаясь в давно омертвевшую плоть. Шерсть под ней начала тлеть, словно это была не верёвка а раскалённый провод. Повалил чёрный, удушливый дым.

Кира вскочила с пола, подхватила охотничий нож Костоправа и с размаху всадила лезвие в брюхо твари. Раз. Другой.

Раздался хруст. Медвежья туша, содрогаясь в конвульсиях, рухнула на пол. Прямо на наших глазах она начала съеживаться, ссыхаться, исторгая из себя останки высохшей старухи в лохмотьях.

Остальные твари в ангаре разом завыли, бросились к выбитым дверям и растворились в ночи.

***

Окончательно всё успокоилось только к рассвету.

Ангар пропитался запахом гари и крови. Данила, хромая и держась за сломанные ребра, выволакивал во двор останки Костоправа и его ребят.

Я сидел на пороге, прислонившись спиной к косяку. Руки всё ещё дрожали, пальцы не могли удержать зажигалку.

Кира подошла, молча чиркнула спичкой, поднеся её к моей сигарете.

— Затянись. Легче станет.

Я жадно глотнул дым.

— И что теперь? — спросил я. — Менты теперь точно явятся. Трупов целая гора.

— Не явятся, — спокойно ответила она. — В здешнем болоте дна нет. К обеду всё спрячем. А что на счёт твоих московских дружков, так они решат, что Костоправ тебя нашёл, кончил и с бабками сам на дно залег. Искать теба не станут.

Она посмотрела на меня своими страшными, холодными глазищами.

— Теперь можешь уйти, Паша. Пешком до трассы километров тридцать. Если повезёт — те что ушли, тебя по пути не перехватят.

Я посмотрел на свои разбитые руки, на новые яловые сапоги, испачканные в чёрной жиже. Вспомнил Москву. Вспомнил Костоправа с его циркулярной пилой. Вспомнил тварей из леса.

Здесь, в этом старом ангаре среди чучел и петель, был понятный мир. У здешнего зла были свои правила. И если усвоить эти правила — можно выжить.

— Матрас новый дашь? — спросил я, затягиваясь.

Кира впервые за всё время искренне улыбнулась.

— Дам. Бери лопату, Седов. День длинный, а ямы сами себя не закопают.