Я.Черт 16⁠⁠

Начало

Пустыня насколько хватает глаз. Горячий ветер ворует песок с барханов и несет его причудливыми вихрями. Небо почти такое же грязно-желтое, как и песок, разве что чуть светлее. Не видно ни солнца, ни другого источника света. Федя лежит рядом со мной на песке, Петр чуть поодаль хохочет. Никогда не слышал его смеха, тем более такого неестественно восторженного:
-Игорь, ты смог! Поверить не могу! Как у тебя получилось?

Я пожимаю плечами. Я и сам не знаю толком:
-Да как-то сумбурно вышло. Как вы и говорили, без участия мозга.

Петр продолжает смеяться:
-Ну это ты можешь! Ахахах, прости,-но по его лицу не скажешь, что он хоть немного сожалеет о своей грубой шутке,-да, все так и описывали! “Среди бескрайних песков времени укрыта любимая игрушка дьявола, символ его победы над небом”
-Откуда вы все это знаете?-Федя сел и таращится на Петра
-Ох, я долго живу и обожаю коллекционировать малоизвестных авторов. Немного терпения, сейчас мы откроем сезам.

Он поднимает руки перед собой и начинает выводить сложный рисунок, одновременно бормоча что-то зловещее на латыни. Песок перед нами бурлит и пенится, краснеет, плывет. Нас обдает волной жара. Вверх тянутся пылающие нити, сплетаются причудливыми узорами, надуваются, пузырятся, лопаются. Волны расплавленной жидкости медленно льются к небу, застывая неровными буграми, чтобы быть залитыми новыми волнами дымящегося янтаря. Будто ребенок лепит из пластилина несуразную башенку, только исполинских размеров. Хотя, для башни эта штука слишком широкая. Может быть, щит? Лодка, стремящаяся носом к небу? Огромное сооружение из матового стекла медленно остывает, твердеет.

Ворота!

Две бугристые створки нависают над нами, готовые вот-вот обрушится. Уже совсем плотные внизу, сверху они все еще колышатся жидкими гребнями. Отвратительный скрип стекла о стекло заставляет зажмуриться и закрыть ладонями уши. Створки медленно с хрустом расходятся, будто ломается плитка белого шоколада, осыпаясь на желтый песок стеклянным дождем в том месте, где двери соединились и слиплись. В постепенно открывающемся проеме - ровные ряды книжных шкафов, им нет конца ни вдаль, ни вверх.

Петр, обливаясь потом и продолжая рисовать символы, кричит:
-Игорь, подойди ближе и бей!

Я иду к нему.
-Быстрее же! Я не удержу долго!

Мы стоим рядом, у Петра от потоков горячего ветра развеваются седые волосы, он обливается потом, напряженно выписывая обеими руками узоры. Необъятная пустыня вокруг, исполинские створки ворот перед нами, обжигающие нас, зовущие войти. А дальше - тот самый легендарный архив. Тысячи? Миллионы? Миллиарды? Сколько душ было продано, чтобы заполнить эти бесконечные стеллажи?

Прометей дал мне единственный шанс изменить правила нашего мира. Видимо, у него своя обида и на верхних и на нижних. Я уничтожу договора, а вместе с ними и больное взаимодействие двух непримиримых соперников. Больше не будет людей без души, больше не будет оружия с душой.

-Да бей же! Сейчас или никогда!-кричит Петр. Створки, открывшись едва ли на четверть, застыли на несколько секунд и медленно пошли в обратную сторону.

Я закрываю глаза. Вереница образов мелькает у меня перед глазами. И почти все они - Петр Александрович в той или иной ситуации. Как он встретил меня, как учил. Как по-отечески вел через сложности нашего ремесла. Всегда мягкий, всегда готовый поддержать и помочь. Его участливое и заботливое выражение лица всегда давало мне силы. С этим участливым и заботливым выражением он сказал “Отсюда не возвращаются” и бросил Арсена с Полиной. Оно проросло в нем, застыло намертво. Будто инстадива, как под копирку выставляющая свою рабочую сторону, одинаковая на тысяче снимков. “Нельзя убивать людей”, как щенка отшлепал. Видимо, за потери среди чертей их там очень сильно ругают. Может быть, даже срезают KPI. А теперь бросил своих, ни на секунду не задумавшись. Что ты такое, Петр Александрович?

То ли жар от ворот, то ли внутренняя усталость, но меня все раздражает и бесит. Бесов бесит. А меня, видимо, должно чертить. Я хмыкаю.

Створки медленно идут друг к другу.
-Игорь, бей! Ради всего, что тебе дорого, бей!

Узлы вздутых вен выступают на руках и лбу Петра. Он рычит и уже не чертит, а будто давит невидимую стену.
Как он трогательно отреагировал на информацию о райской кузне. А про огонь прометея пропустил мимо ушей. Не придал значения. Или уже знал… Знал, про экспедиции в ад, знал ключ к архиву договоров, знал столько всего и никогда не говорил об этом. Но не знал, что в нашем оружии живые души! Неужели нечто настолько важное можно было от него скрыть? Или это все просто спектакль? Я снова вспоминаю Анфису. Это ведь я ему все про нее рассказал…

Я смотрю на Геннадия, удобно расположившегося в руке. Здесь не нужны сумрачные линзы, но Геннадий не излучает пламя. Как я сразу не заметил? Похоже, второй раз он мне не поможет.

Смотрю на пыжащегося Петра:
-Где мы на самом деле?

Он рычит, хрипит, у него трясутся от напряжения руки:
-Перед архивом, идиот! Бей!

Отрицательно качаю головой:
-Вы выбросили Августину ради служения аду. Что вам кучка чертей?

Петр Александрович расслабляется, будто и не держал секунду назад закрывающиеся исполинские ворота. Отвечает мягко:
-В аду, Игорь. Конечно, в аду. Но в этом аппендиксе ты никому не навредишь.

Он спокоен и сосредоточен, напряжение в нем осталось, но теперь оно едва заметно, а не театрально. Ворота перед нами чернеют, идут трещинами и застывают ненужным уже куском грязного стекла. Картинка бесконечной библиотеки меркнет. Нет больше жара, нет лишних звуков. Бесконечность песка, теплый ветер, уродливые двери и мы трое. Трое.

Федя переводит взгляд с меня на Петра и обратно:
-Что тут вообще происходит?

Петр морщится:
-Ты тупой, Федя. Как ты дожил-то до своих лет такой тупой?

Усмехаюсь:
-Где-то я это уже слышал. Может, ученики под стать учителю?

Петр вздыхает:
-Может и так. А может, нужно быть невероятно тупым, чтобы продать душу дьяволу и надеяться на хороший исход.

Федя молчит, насупившись. И правда, редкостный тупица. Нашел время для обидок.
-Анфису тоже вы?-вопрос, на который я уже знаю ответ. Петр молчит.
-Но зачем все это? Почему просто не убить меня, как ее?

Петр нервно усмехается:
-Да потому что я хороший руководитель, Игорь! А ты хороший работник, еще послужишь. Зачем лишаться такого черта, когда можно его просто разрядить? Пламя прометея - невероятно мощная штука, но ее нужно уметь применять и знать, когда это сделать. Ты не знаешь и никогда не узнаешь. Я же уже обо всем договорился! Не хочешь в кураторы - не надо. За час до списания платежа тебе придет уникальное,- Петр с издевкой изображает руками кавычки,- предложение о рассрочке. Не та дурь, что была, а нормальный вариант. Годик поработаешь сверхурочно и погасишь. Давай, лупи своим крестиком в дверь и пошли назад.

Федя обиженно спрашивает:
-А мы тут зачем?

Петр нетерпеливо отмахивается:
-Ой, для убедительности.
-Для убедительности нужно было убить Полину и Арсена?

Петр мешкается, образ доброго дедушки как-то не вяжется с его действиями. Он произносит, как будто подбирая слов:
-Иногда каждый из нас устает и начинает искать смерть… И тогда есть только два пути. Оба вниз.

Федя бледнеет:
-А мы со Светой?

Петр немного наклоняет голову и смотрит на Федю, как строгий учитель:
-Ну вы же живы! Все под контролем.

Федя хмурится. Я произношу с насмешкой:
-Нельзя убивать людей, Петр.

Куратор смотрит устало:
-Они уже были мертвы, просто еще не понимали этого. Вы еще нет. Игорь, поверь, это единственный шанс для тебя спастись. Ты хороший человек, тебе еще есть ради чего жить. Я тебе помогу, может быть даже выбью какие-нибудь преференции. Нужно просто пальнуть в эту дырку. Разряд уйдет в подпространство и выжжет никому не нужную складку. И все от этого только выиграют.

Задумываюсь. Он хмурится, зловеще смотрит исподлобья:
-Не хочу тебе угрожать, но сейчас у тебя нет выбора. Сделка или смерть

Мне не по себе, но я не хочу просто так соглашаться:
-Ладно. Похоже вам это очень нужно. Мне тоже кое-что нужно. Мы уменьшаем платеж до десяти… Нет, до пяти душ в месяц. И если что, вы мне дадите в долг. Я больше не хочу на отработку.

Петр улыбается:
-До семи, Игорь. Это минимум.

Киваю:
-Вы уже все продумали заранее… Ладно. Давайте заканчивать этот цирк.

Смотрю на оплывшие очертания странных ворот. Петр внимательно и напряженно следит за каждым моим движением. Поднимаю руку, рисую линию. Петр смотрит, будто ковбой, немного приподняв руки над поясом. Вторая линия скрещивается с первой. Не каждый день можно увидеть, как работает огонь прометея. Петр мельком смотрит на то, что осталось от ворот и куда я направляю заряд. Я рву зеленый браслет на запястья, не закончив рисунок.

-В добрый путь, странники.

Эхо голоса сливается с нетерпеливой мелодией телефонного звонка. Мы за столом в мяу баре одновременно открываем глаза. Все, кроме Полины и Арсена. Невероятное количество событий происходит за один миг. Полина синеет, узлы вен фиолетовыми полосами проступают у нее на висках и лбу. Арсен харкает кровью и падает лицом на стол. Странная девушка-проводник застыла в ужасе. Петр отпрыгивает назад и вскидывает руки. Света хватает ятаган и с рыком запрыгивает на стол. Федя запутывается в стуле и заваливается назад вместе со своим оружием. Я тянусь к Геннадию и начинаю рисунок свободной рукой.

Под опостылевшее треньканье стандартной мелодии сяоми мы втроем молча и напряженно крутим руками. Никто уже не считает стоимость, души льются со счетов в ненасытную пасть яндекса. Света рисует ускорение времени, Петр одной рукой рисует отмену всех аффектов на Свету, другой дублирует ускорение времени, я рисую отмену всех аффектов на Петра. Небесная энергия с едва уловимым треском нейтрализует сама себя. Петр рисует портал и поток плазмы на меня, я отбиваюсь молекулярным зонтом и наконец нащупываю Геннадия. Света накрывает возникающий за спиной Петра портал куполом льда и делает шаг вперед. Петр шпарит нас двоих ядовитой плетью, купол льда плавит огненным дождем. Мы рефлекторно рубим тугие лозы мечами, Света бьет в ответ молнией, я кислотой. Федя прыгает из-за стола, замахиваясь булавой. Петр встречает его точным ударом между ног, ни на миг не прекращая крутить руками. Невероятный уровень мастерства! Он запускает в нас луч звезды и отражает себя на метр в сторону, молния и кислота прошивают его исчезающий образ, плавят столы за его спиной, взрывают посуду. Федя с криком боли валится на пол, в падении рисуя лечилку и тут же вскакивает. Света соскакивает со стола, бьет камнепадом. Ей еще шаг и можно будет достать Петра ятаганом. Я оказываюсь у нее за спиной и луплю внутренним взрывом, чтобы ненароком не задеть девушку. Петр снимает негативные аффекты, остужая вскипающую кровь, и рисует каменную кожу, падающие булыжники не причиняют ему вреда. Федя запускает огненный шар, я бью потоком лавы, Света лупит костром жанны. Какое дурацкое совпадение! Петр сбивает все три атаки простым иммунитетом к огню и получает миг передышки, чтобы вывести что-то более сложное. Он начинает рисунок черной дыры в сторону Светы, она блокирует стабильностью пространства на миг раньше, чем нужно. Петр не заканчивает черную дыру, выводя вместо нее серебряный кол. Идиотский и долгий рисунок, который почти никто не использует, но который по какой-то причине начинается так же, как черная дыра. Его рука резко удлиняется острым отростком и бьет Свету в сердце, она пытается отбить ятаганом, но каменная кожа защищает мягкое серебро удлинившейся руки, меч со звоном отскакивает, острие пробивает грудь несчастной. Петр шипит от нестерпимой боли, пламя ятагана все-таки его обожгло. Света хрипит, плюет кровью, рисует самую сильную лечилку. Петр встряхивает вытянувшейся рукой, девушка с криком боли обрывает рисунок и повисает безжизненным мешком. Федя кричит и бросается вперед, предыдущий опыт его ничему не научил. Я повторяю недавний маневр Петра, отражаясь за его спиной. Через мой оставленный позади образ уже летят брызги антиматерии, выкидывающие из пространства стул, кусок стола и пола. Петр втягивает отросток металла и отклоняется назад, Федя пролетает перед ним и снова распластывается по земле. Я бью Петра в спину по диагонали, чтобы сложнее было увернуться, но он с какой-то нечеловеческой гибкостью продолжает движение обратным сальто и Геннадий со свистом рубит пустоту. Руку щекочет мягкий разряд, Геннадий забирает управление себе. Он ведет мою руку так, что я кручусь на месте. Разворачиваюсь и бью Петра снова с невероятной скоростью. Он отбивается, скрестив запястья, но взгляд у него удивленный. Как будто до этого он вел бой к победе, не особенно напрягаясь. Но мой финт его озадачил настолько, что он использовал обе руки для защиты, ненадолго оставшись без возможности рисовать. Пламя Геннадия не видно без линз, только по сдавленному стону я понимаю, что руки Петра горят. Святому гневу праведников нижние так и не научились сопротивляться, так что это чуть ли не единственная наша возможность завалить кого-то быстрее, сильнее и могущественнее, чем мы. Геннадий бьет еще раз, Петр на этот раз уклоняется, я рисую короткое прикосновение будды, но Петр успевает схватить меня за запястье, чтобы не застыть в прострации. Света наконец валится на землю, разбрызгивая кровь. Девушка проводник, неловко прикрываясь рюкзаком, пятится к выходу из бара. Федя бьет оглушением, Петр будто спиной чувствуя атаку, рисует отмену аффектов одной рукой, другой бьет меня в печень, успев нарисовать ледяной кулак. Я бы пропустил удар и на этом бой закончился, но Геннадий плашмя лупит собой по локтю Петра и его удар уходит в сторону. Мы сплетаемся в клинче, я бью Петра лбом в нос, у меня сыпятся искры из глаз. Непробиваемая каменная кожа защищает Петра от таких глупостей. Я держу запястье Петра, не давая рисовать, он держит мое, не давая двигаться Геннадию. Мы топчемся на месте, пытаясь перебороть друг друга старой доброй физической силой. Федя подскакивает сзади и бьет булавой слева направо. Петр приседает, уходя от удара, его хватка ослабевает и Геннадий блокирует удар булавы, который чуть не раздробил мне плечо. Петр пружинисто встает, резко вскидывает ладони перед нашими лицами. Геннадий отклоняет его руку и заряд кинетики взрывает колонну сбоку от нас. Федя не успевает, его голова отлетает в стену. Тело секунду трепыхается и заваливается. На атаку Петр тратит драгоценный миг и Геннадий, сделав косой полукруг, вонзается ему в живот, пробив уже порядком поистрепавшуюся каменную кожу. Петр верещит, будто рукастый хряк из ада, отскакивает назад, разбрызгивая кровь, судорожно наугад ставит защиту за защитой, отражает себя к давно освобожденному от ледяного купола порталу и прыгает в него под мой рисунок отмены пространственных аномалий. Треть его головы, плечо и рука исчезают где-то в неведомом, а оставшаяся часть, отрезанная гильотиной схлопнувшегося портала, распластывается по полу кровавым мешком. Треньканье телефона наконец затихает, кто-то на том конце так и не дождался ответа.

Тлеют и дымятся разбросанные стулья. Черными пузырями бугрятся декоративные панели потолка. Покапывает, оттаивая, вмерзжая в лед кофемашина. Зелеными дырами зияют оплавленные кислотой буковые полки. Безжизненным веником желтеет в расколотом горшке полутораметровый фикус. Синеют, краснеют, сереют разбросанные по комнате в разных позах пять трупов. Ни одна душа не тревожит застывший, дымный воздух, возносясь. Из-под располовиненного стола таращится мокрый кот. Всхлипывает девушка, на четвереньках подползшая к останкам Петра, гладящая по синей щеке огрызок его головы. Она будто не замечает, как пропитывается красным ее юбка в рюшечках, как бордовые разводы мажут куртку и руки. Тихо причитает:
-Как же так? Он же такой хороший… хороший…

Хочется как-то ее успокоить, но я не придумываю ничего лучше, чем оправдываться самому:
-Он хотел нас убить!

Она качает головой, продолжая гладить почти обезглавленное тело по остаткам головы, хнычет:
-Не верю. Он хороший. Всегда можно договориться.

Отвечаю жестко:
-Он служил злу, убивал, предавал. Он заслужил смерть!

Она будто не слышит:
-Он мне так помогал. Нам помогал.
-Нам?
-Оракулы, проводники, провидцы, ныряльщики, слышащие… Он же организовал приют, вы не знали?

Отвечаю:
-Не слышал. В любом случае, это все небескорыстно. Он хотел вас использовать!

Девушка перестает укачивать труп, замирает, смотрит на меня. Слезинки оставляют на ее щеках грязные борозды. Она произносит тихо:
-А какая разница? Он дал нам шанс на нормальность, спас нас. Без него нам не жить…

Мне нечего больше ответить на этот полный боли взгляд. Я отхожу от всхлипывающей девушки, вытаскиваю телефон и проверяю баланс, чтобы казаться занятым. Зачем? Непонятно.

Приложение отвечает белой надписью на желтом фоне “По техническим причинам сервис временно недоступен. Попробуйте обновить экран или зайдите позже.” Числа у значков душ и черткоинов заменены вопросиками. Ну вот, доигрался. Рисую простенькое тире с точкой и щелкаю пальцами. За один черткоин должен появиться небольшой огонек на кончике большого пальца. Рисунок ожидаемо не срабатывает. Ну вот, допрыгался. Ладненько, раз здесь мне не рады, пойду к верхним. Звоню отцу Антону. Милый женский голосок воркует мне в ухо “На вашем счете недостаточно средств”. Ну вот, довоевался. Даже на бесплатном тарифе для чертей закончились деньги. Оборачиваюсь к девушке:
-Можно позвонить с вашего телефона?

Она вытирает слезы, молча вводит пин на экране и протягивает мне трубку. Поразительная отзывчивость! Старательно набиваю цифры телефонного номера, подглядывая в свой телефон. Короткие гудки, затем знакомый голос:
-Слушаю
-Антон, привет, это я. Игорь. Нужно увидеться, твоим будет интересно.
-Да, привет. Скажи вкратце, что передать.
-Это не телефонный разговор, но твои правда будут довольны.
-Так нельзя, пойми. Субординация. Сейчас, подожди.

Он сбрасывает вызов и через полминуты перезванивает с другого номера:
-Говори, это закрытая линия.

Я мешкаюсь, не зная с чего начать. Слишком много всего случилось. Наконец отвечаю:
-Передай своим, что у меня есть оружие, способное нанести ущерб аду.

Короткое молчание. Затем напряженное:
-Я включу громкую связь, повтори.

Вздыхаю, повторяю.
-У меня есть оружие, способное нанести ущерб аду…

Голос бесячей паладинши, полный отвращения:
-Да врет он все. Это ж черт.
-Ну ладно, Кристиночка, не суди и не судима будешь. Ты сам где?
-В мяу баре.
-Ко мне сможешь подъехать.
-Да, конечно,-вдруг осекаюсь,-хотя… могу ведь и не доехать. Мне все заблокировали, приложение, ресурсы. Я совсем беспомощен теперь. Может, сами заберете?

Голос Кристины:
-Это нейтральная зона, для нас закрыта. Сейчас подумаю… Дойди до угла Восстания и Саперного переулка, там Пятерочка. Я тебя встречу.

Вредина невежливо сбрасывает вызов. Смотрю по карте, куда идти. Да, недалеко, буквально три-четыре квартала. Пешком 12 минут, на машине 4. Ну что ж, поехали. Пытаюсь отдать девушке телефон, но она ничего не слышит и не видит - так и баюкает безжизненное тело. Кладу телефон рядом с ней. Свой, ставший бесполезным, тоже оставляю. Вдруг по нему отслеживают или еще как-то нагадят. Проверяю карманы: два пузырька слез ангела, стеклышко сумеречного монокля, который так толком и не пригодился, мятые листочки с огненным лучом и взглядом горгоны - вот и все мои пожитки. Выхожу с котом на одной руке и мечом в другой в зябкие, влажные сумерки. Какой-то парень с фиолетовыми волосами фотографирует разбитый бампер. Завожу машину и выруливаю, она идет очень легко. Я уже привык к скрежету пластика о землю, а тут тишина. Наслаждаясь этой тишиной сворачиваю с Жуковского на Восстания, хочу включить музыку, но передумываю. Тишины хочу больше. И отдыха, хотя бы короткого. С этими мыслями жду зеленого на углу Некрасова. Значок пятерочки краснеет впереди. Зеленый кружок сменяет красный, трогаюсь. Грохот, треск, металл автомобиля гнется, брыжжет стекло, орет кот, дверь вспучивается, выгибается, мир переворачивается, крутится, громыхает, застывает перевернутым. Сознание темнеет и гаснет.

Я стою перед зеркалом, приосанившись любуюсь собой. Для своего возраста я неплохо сохранился, на вид не дашь и тридцати. Я, конечно, сильно устал. Красные глаза от недосыпа. Мешки под глазами. Этот страдальческий взгляд. Все временно. Высплюсь, отдохну и буду молодым и красивым! Немного колет осознание того, что это искусственная молодость, но я отгоняю печальные мысли. Сегодня предстоит выход в свет, моя любимая наряжается в своих покоях. Еще одна мысль колет мне сердце - она тоже немолода, наше время постепенно уходит. Оно стоило того! Встреть я распорядителя еще раз, сделал бы то же самое. Моя любовь ничуть не угасла за эти годы. Так странно смотреть на утекающее по капельке счастье, оставляющее за собой добрые воспоминания. Многие годы счастья для меня, многие годы счастья для нее. Оно того действительно стоило!

Кричит служанка. Иду на крик. Быстрее, быстрее! Коридор, столовая, коридор. Крик становится громче, прерываемый всхлипываниями. Покои любимой, распахиваю двери и врываюсь без предупреждения. На широкой кровати лежит, раскинув в стороны руки, любовь всей моей жизни. Бледна. Бездыханна. Подбегаю к ней, глажу похолодевшие руки и лоб. Не могу сдержать крика боли и отчаяния. Вижу распахнутое окно, подбегаю к нему. Кто это сделал? Зачем?

Я найду его! Найду и уничтожу! Я посвящу всю свою отданную дьяволу жизнь только этому!

Возвращаюсь к любимой, глажу ее холодную руку. Боль в сердце сливается с болью в голове и болью в плече. Теперь есть только боль.

Открываю глаза. Правая рука безжизненной плетью лежит вдоль тела. Нестерпимая боль пульсацией красного застилает мир. Гребу левой, тащу Геннадия из узкой щели между вмятиной двери и треснувшим креслом. Кот испуганно таращится из кривой, изломанной полости, бывшей недавно бардачком.

Кое-как выбираюсь на асфальт, встаю, с трудом держась на ногах. Хочу переложить куда-то Геннадия, чтобы нарисовать лечилку, но тут все вспоминаю и уже не пытаюсь. В мое многострадальное такси на полной скорости въехал мерс Карлевича. Мою машину перевернуло, смяло и бросило на тротуар, их толкнуло в другую сторону и впечатало в столб метрах в двадцати от меня. Карлевич с Малышом рвут сработавшие подушки безопасности и пытаются выбраться из машины. Малыш с трудом выталкивает мелкую для его огромной туши дверь автомобиля, распрямляется на свои два метра и вскидывает сайгу Милану. Его миниатюрный напарник побеждает искореженный автомобиль гораздо быстрее и успевает накинуть лечилку, распрямляющую его переломанный нос и подсушивающую синяки Малыша. Я наблюдаю за ними и медленно пячусь, вскинув перед собой Геннадия. Карлевич поигрывает финкой Степаном, кричит хриплым басом:
-Игорь, не дури. У нас сопровождение, мы тебя не тронем.

Прохожие разбегаются в стороны. Кто-то кричит. На перекрестке образуется пробка, некоторые водители и пассажиры выходят из машин и стараются скрыться, некоторые ошарашенно наблюдают за странной сценой из девяностых. Я продолжаю пятится, не сводя глаз с Малыша и его ружья. Громко отвечаю им:
-Повышенная?

Карлевич на миг мешкается:
-Да нет, обычная.

Но у Малыша тревожно бегают глаза и я все понимаю:
-Не умеете вы врать… Можете сходить в бар, там пять трупов. Не хочу, чтобы вы стали еще двумя. Давайте просто каждый пойдет своей дорогой.

Карлевич задумывается на секунду, затем соглашается:
-Ладно, давай,- и небрежно опускает руку с финкой.

Малыш жмет на спусковой крючок. Геннадий разворачивается к стрелку плоскостью и слегка наклоняется. Несколько дробин, летящих мне в сердце, со звоном отскакивает от полированного металла клинка. Но он слишком узок, оставшиеся шарики прошивают мне плечи, руки, живот. Меня толкает назад, но мне удается устоять. Я рисую огненный луч, Малыш отскакивает в сторону и машина бывших коллег вспыхивает ярким пламенем. Разворачиваюсь и несусь, пригнувшись, зигзагами, под звуки новых выстрелов. Кажется, машины, столбы и сгущающаяся темнота защищают меня от прицельной стрельбы. Кажется, я смогу сбежать. Простейшее оглушение, от которого у меня нет теперь защиты, валит меня на землю. Геннадий отлетает в сторону и со звоном крутится на асфальте. Я трясусь и размазываю кровь по земле. Будто в сонном параличе все осознаю, но не могу пошевелиться.

Слышу приближающиеся шаги и ворчание Карлевича:
-Ну и зачем нужны были эти сложности?

Сейчас Малыш закинет меня на плечо и понесет куда-то, откуда нет возврата.

-Именем господа, остановитесь!-запыхавшийся голос Антона.
-Оружие на землю, твари!-стальной голос Кристины.

Шаги чертей замирают. Хриплый бас Карлевича:
-У нас заказ от яндекса, вы не имеете права нам мешать.

Насмешливый ответ Кристины:
-Давай, животное, окажи сопротивление. Я так люблю шинковать ваши бездушные тушки.

Напряженная пауза. Голос Антона:
-Мы медленно забираем его и уходим. Я напишу в поддержку запрос, чтобы вам не начисляли штраф. Господу угодно призвать раба своего, никто не может противиться его воле.

Приближаются мягкие шаги Антона и цоканье саботанов Кристины. Меня берут за руки и неловкими рывками тащат куда-то по асфальту. Искалеченная рука взрывается болью. Не могу даже кричать.

Отдаленный фальцет Малыша:
-А чего она его не лечит?

Раздраженное шипение Кристины:
-Быстрее тащи, не жалей.

Кряхтение Антона:
-Да тащу. Тяжело! Еще меч это дурацкий. На, сама попробуй.
-Сунь его меч за ремень. Давай вместе.

Меня разворачивают и поднимают. За ноги несет Антон, за плечи Кристина. Снизу вверх их напряженные лица кажутся такими странными на фоне света проплывающих фонарей.Кристина перехватывает меня поудобнее, моя голова заваливается назад и за блеском ее начищенных лат я вижу медленно приближающийся зеленый фасад Пятерочки. Шаг за шагом мы продвигаемся к краю нейтральной зоны.

Наглый хрип Карлевича:
-Эй, дамочка! Ну-ка верни пассажира!

Тяжелые вздохи Кристины и Антона сливаются в один. Я снова валюсь на землю, отпущенный обоими одновременно, бьюсь головой и бессмысленно пялюсь в горящий надо мной фонарь. Его свет плывет и дрожит то ли от потери крови, то ли от сотрясения мозга. Усталое Кристинино:
-Что вам опять?
-На понт нас брать не надо. Ничего вы нам тут не сделаете, я проконсультировался. Есть официальный ответ поддержки, что никаких оснований отменить заказ нет.
-Ну-ка, покажи.

Кристина цокает в сторону чертей, Малыш протестует:
-Эй, эй, стоять! Буду стрелять!,-и на последнем слоге дает петуха.

Кристина останавливается, ее голос, даже не усиленный аурой, торжественно и распевно грохочет:
-Смеешь угрожать паладину? Ну стрельни, мразь. Мне хватит стали доспехов, чтобы погасить твою пукалку. И острия меча, чтобы вспороть твое жирное пузо. А если хоть капля моей крови оросит землю, вас найдут, выпотрошат и подвесят за самое дорогое. Хваленые адские муки покажутся вам курортом. Инквизиторы свое дело знают.

Судя по дрожи в голосе Малыша, он уже напрудил в штаны:
-Давай уйдем, а?

Карлевич непримирим:
-Не дрейфь, вали ее. Яндекс разберется.
-Еще не хватало… Сам вали!
-У тебя огнестрел!
-А у тебя, типа, нет дальнобоя? Жарь молнией эту консервную банку.

Кристина всхохатывает:
-Ладно, девочки, вы пока спорьте, кто возьмет на себя ответственность за мою смерть. А я пойду. Дела.

Она возвращается ко мне и под ее с Антоном пыхтение я продолжаю свое парение над землей. Бывшие коллеги нам больше не мешают. На пешеходном переходе через Саперный переулок руки Кристины наливаются силой, она легко закидывает меня на плечо и облегченно выдыхает:
-Ну наконец-то.

Теперь моя голова болтается у нее на спине, я вижу только сталь доспехов и больно бьюсь о ножны. Перейдя переход, Кристина скидывает меня на лестнице в пятерочку и прикладывает ладонь ко лбу. Боль, наполняющая мое тело, к которой я почти привык, уходит. Металлические шарики выходят из тела и перекатываются под разорванной тканью толстовки. Энергия и радость наполняют тело, но их сменяет тревога:
-Кот!
-Что, кот?-удивляется Антон.
-Кот остался в машине.

Кристина отрицательно качает головой:
-Ну нет, я туда не вернусь. Мы и так нарушили все, что только можно и нельзя.

Упираюсь:
-Без кота никуда не пойду.
-Ладно,-устало соглашается Кристина и уходит, чтобы сесть в старенький опель, припаркованный на месте для инвалидов. Опускает окно, зовет Антона:
-Поехали домой, а? Он никуда не идет. Пусть остается.

Антон говорит мне сердито:
-Не капризничай. Поехали. Я кого-нибудь пришлю.

Мотаю головой:
-Он не дастся.

Антон сжимает кулаки и произносит сквозь зубы:
-Да твою ж мать!

Я молчу. Мне не стыдно и не обидно. Мне никак. Даже благословение паладина толком не вернуло бодрость моему опустошенному последними событиями организму. Антон идет к машине, произносит обреченно:
-Поехали за котом. А потом ты удалишь мой номер и больше никогда не будешь мне звонить.

Хмыкаю:
-У меня и телефона нет.

Иду следом. Антон садится за руль, кидает Геннадия на задний диван рядом со мной, трогается. Авария видна отсюда, до нее всего три квартала. Но улица стоит недвижимой пробкой, а эти три квартала абсолютной беспомощности кажутся сложнее, чем весь путь в ад и обратно. Батюшка, солидным движением огладив густую бороду, жмет на газ и, зажав клаксон, выезжает на пустую встречную полосу, под внимательным, но смиренным взглядом Кристины.

-На все воля господа,-важно произносит он, разгоняя древнюю колымагу до сотни буквально за 3 секунды. Меня вжимает в сиденье, я не успеваю испугаться, а мы уже возле раскуроченных аварией машин. Куда-то спешат пешеходы, зеваки снимают на телефоны, в пробке бибикают особенно нетерпеливые шоферы, будто и не было здесь перестрелки несколько минут назад. Я выскакиваю и бегу к смятому буквой Г такси. С усилием рву дверь со стороны пассажира. Она сначала не поддается, но потом все же со скрипом раскрывается на десяток сантиметров. Оттуда с осуждающим мрявом выскакивает мокрый кот, одурело несколько раз тыкается лбом мне в штанину, продолжая мяучить. Беру его на руки, бегу обратно. Возле сгоревшего автомобиля замечаю озадаченных Малыша и Карлевича. Они провожают меня сердитыми взглядами. Сажусь в машину, гладя мокрую шерсть кота. Трогаемся. Антон выезжает уже на свою полосу, теперь свободна она, и снова давит газ в пол. Квартал за кварталом проносятся мимо, сливаясь причудливым переплетением света и тени. Впереди, посреди дороги, мы видим высокую фигуру в темном плаще. На голове капюшон, глаза закрыты очками несмотря на сумерки. Кристина выдыхает, первый раз вижу ее испуганной:
-Падший!? Да что же ты наделал такое?

Антон и не думает снижать скорость, летит прямо на преградившего нам путь и рычит:
-Перенос! Чтобы прямо на границе зоны! На три!

Кристина закрывает глаза, сводит руки в молитве и что-то быстро шепчет. Машина ускоряется, фигура, вскинувшая руки и выводящая какой-то рисунок, стремительно приближается, Антон кричит:
-Три!

У Кристины срывается голос, она бормочет еще несколько слогов скороговорки и выкрикивает “Эклипсиc”, когда капот автомобиля впечатывается в существо, озарившееся рубиновой вспышкой. Мир моргает, мы падаем на диван. Антон ошалело сжимает кулаки и дергает ногой, будто все еще давит на газ. Кот дыбит шерсть, больно вцепившись мне в бедро. Кристина выдыхает:
-Удалось…

Продолжение