Я.Черт 15⁠⁠

Начало

Хватит глупостей! Пора слушать действительно умных людей. С этими мыслями я паркуюсь возле бара. Бампер хрустит, трещит и теряет очередной кусок. Я смотрю на этот ошметок пластика, поцарапанный, облупившийся, погнутый. Каким-то чудом еще удерживающийся на хилых креплениях. Примерно так же я ощущаю себя. И примерно это же я хочу сейчас сделать с собой. С размаху бью ногой по и без того покалеченном пластику. Он пружинит, но не ломается. Бью снова, и еще раз, и еще. Хватаю руками, с воем начинаю крутить и выламывать. Хрустят крепления, идут трещины, бампер отрывается вместе с противотуманками и решеткой радиатора. Оказывается на удивление легким, я без труда отбрасываю его в сторону. Моя старушка оголяет свое пыльное нутро. Так-то лучше.

Потный, покрытый царапинами и ссадинами, в окровавленной толстовке я захожу в бар. Встревоженный кот мнется у моих ног, Геннадий молчит за спиной. С ним мне еще будет что обсудить, но сначала мы сделаем яндексу больно. Петр знает как, Петр не подведет.

Пробираюсь сквозь густой сумеречной туман ко входу в бар. На двери надпись “Закрыто”, хотя время уже позднее и сюда уже давно должны пускать людей. В плохо освещенном помещении бара за своим привычным столом сидит мой наставник и, как выяснилось, куратор. Вокруг что-то обсуждают коллеги. Хочется назвать этих людей друзьями, но я и Димона совсем недавно считал другом. Такие понятия для людей, я же давно стал орудием зла и вряд ли могу кого-то так называть. Кот будто читает мои мысли и растерянно тыкается в ботинок. Даже тебя не могу, мой маленький питомец. И Геннадия не могу. Звание друга нужно заслужить, а я вряд ли что-то по-настоящему заслужил в этом послежизнии.

Иду к Петру, он улыбается мне своей фирменной теплой улыбкой. Будто и не было того сурового воина, будто и не было того убитого горем старика. Мой грязный, потрепанный вид его ничуть не смущает. Привычный заботливый и умудренный опытом взгляд доброго учителя.
-А вот и ключевой элемент нашего плана,-Петр явно доволен,-присаживайся.

Ребята расступаются, давая мне сесть за стол рядом. Их лица взволнованны и тревожны. Полный плохо скрываемой боли взгляд Полины, сосрдоточенный и суровый - деда Арсена. Их я ожидал увидеть. Полина давно ищет смерти, Арсен - старый друг Петра. А вот то, что Свету и Федю привлекли к этой авантюре, я удивлен. Хотя Федя-то понятно, этот сделает ради своей безответной любви все что угодно. Но самой-то Свете это зачем? Из всех нас она чуть ли не ближе всех к выкупу. Осторожная, циничная, невероятно прагматичная. Говорят, она чуть ли не дочка одной из крепостных самого Ганнибала. Не знаю, правда ли это, но когда Петр только начинал учить меня премудростям чертовской жизни, она уже рубила нечисть своим ятаганом Осипом, облачившись в великоватую ей форму Семеновского полка и называясь Светославом. Через “е”.

-Пока тебя не было мы тут кое-что обсудили,-Петр обращается ко мне,- Здесь все, кому я могу доверять. И все, кто согласился помочь. Ты подзадержался, так что в детали я тебя посвящу позднее. Ты ведь идешь?

Я злобно ухмыляюсь:
-Сделать яндексу больно? Иду хоть в самое сердце ада!

Петр добродушно смеется. Такой смех звучит немного странно, учитывая обстоятельства. Будто мы собрались на пикник в лесу, а не в путешествие, из которого вряд ли вернемся. Петр смотрит на часы:
-Время пришло, позвольте вам представить…

Он смотрит на вход в бар. Мы все оборачиваемся. Никто не входит. Петр похлопывает ладонью по столу. Хмыкает. Берет телефон и набирает номер. Никто не отвечает. Петр нетерпеливо набирает сообщение. Телефон вибрирует ответным сообщение. Петр задумчиво произносит:
-Нужно подождать пятнадцать минут. Ладно, Игорек, так даже лучше. Присаживайся.

Я сажусь за стол рядом. Ребята уже все слышали, тем не менее Федя и Арсен остаются послушать план еще раз. Света уходит к стойке бара что-то налить, Полина утыкается в телефон и с грустным видом что-то строчит в мессенджере. Петр начинает своим мягким, успокаивающим голосом:
-Шансов вернуться у нас немного. А вот шанс лупануть твоей вундервафлей - прилично. Уж не знаю, на что рассчитывал Прометей, но точно знаю, на что у нас есть только одна попытка. Его огонь выжигает абсолютно все. Не только материю, но и время. И пространство. В том числе и многомерное пространство, в том числе и внутреннее пространство. По крайней мере так мне объяснил оракул, который видел его действие через одного из полубогов древности. Наши договора хранятся не в каком-то определенном месте, это отпечатки сознания в прошлом, спроецированные на один из кругов ада. Это очень глубоко, за пределами материальных форм, в непосредственной близости к Люциферу. Там уже не работают не то что законы физики, там сама материя - это только тень бурлящих потоков дьявольской воли. Это тоже цитата, уже другого оракула. Не знаю, что именно это означает, но чтобы попасть туда нам нужен проводник. Его-то мы и ждем.

Петр бросает нетерпеливый взгляд на неподвижную входную дверь. Продолжает:
-Я не знаю, что там. В обычной ситуации нас просто размажет, будто в черной дыре. Но я стабилизирую пространство и дам тебе цель, ребята прикроют тебя от материализующихся всполохов тьмы, а ты ударишь огнем Прометея и рассеешь сам факт существования договоров. Если все пройдет удачно, вы все будете свободны. Не знаю цены этой свободы. Надеюсь, яндекс просто забудет о возможности выкупать души. Может быть, мы и сами перестанем быть в момент подписания.

Петр вздыхает:
-Не знаю. Это риск, мы ударим в один из столпов мироздания. Последствия предугадать невозможно, но я точно знаю, что яндексу будет больно.

Если до этого я слушал с некоторой растерянностью, то последняя фраза меня убедила. Киваю:
-Я в деле.

Петр улыбается:
-Я и не сомневался.

Смотрит на часы. Поджимает губы и пишет новое сообщение. Читает ответ:
-Так, просит еще пятнадцать минут.

Смотрит на меня:
-Может быть, шахматы? Судя по всему, минут тридцать у нас есть. Как съездил?

Я поджимаю губы и неопределенно развожу руками и стараюсь не выдавать бурлящие внутри эмоции. Пусть эта информация дойдет до него немного позднее, к еще одному “Нельзя убивать людей” я пока не готов.

Два часа спустя Света допивает четвертую чашку кофе и задумчиво смотрит в пустоту. Федя пытается болтать с ней, не замечая или делая вид, что не замечает равнодушия в односложных ответах. Полина сидит возле окна и сверлит нетерпеливым взглядом телефон. Арсен расклыдывает пасьянс. Я проигрываю шестую партию. Отчаянная безбашенность, с которой мы готовились штурмовать ад, сменилась напряжением. Мысли о небытии можно отбросить на мгновение безрассудства. Но потом они все равно вернуться и накроют тяжестью безысходности. Похоже, все по-немногу понимают, что хорошего исхода не будет. Яндекс всегда прав, яндекс всегда побеждает. Возможно, есть резервная копия договоров, кнопка перезагрузки или еще какая-то защита. Надеюсь Петр знает, что делает. Я смотрю на его сосредоточенное лицо и делаю шах.

-Ну рано же!,-огорченный женский голос у меня над ухом. Незнакомый, мягкий,-нужно было подготовить ф5 и после взятия он уже не закроется, там будет связка ладьей.

Пока она произносит эти слова, я разглядываю ее. Миниатюрная, с густой копной черных волос, в небрежной косухе и пышной белой юбке с рюшечками. Своими огромными карими глазами она сосредоточенно смотрит на доску. Девушка из тех, про кого можно сказать “от четырнадцати до тридцати пяти”. Петр нехарактерным для себя раздраженным тоном произносит:
-Мы тебя третий час ждем.

Девушка делает небрежный жест, будто отмахивается от назойливой мухи:
-Ну, значит так было надо. Доигрывайте, а я пока подготовлюсь.

Она резко отворачивается и уходит к другому столу, отчего ее белая юбка красиво развивается и становится еще пышнее. Петр тяжело вздыхает и закрывается от шаха конем. Такой защиты я не видел, он должен был закрыться слоном, чтобы сделать связку на ферзя и ладью, я бы взял пешку ферзем и на любой ход пожертвовал коня ради атаки на короля. Там точно можно вернуть ладью, а где-то даже маячит мат. Но теперь жертва теряет смысл, я просто отдаю ладью за слона и теряю инициативу. Меня ждет еще одно поражение. Я встаю:
-Ладно, потом доиграем.

Петр кивает и тоже встает. Остальные ребята собираются вокруг стола, на который странная девушка вытряхивает содержимое небольшого зеленого кожанного рюкзачка. Пудренница, зубная щетка, какие-то фантики, скидочные карты, ручка, монетки рассыпаются на столе. Девушка бормочет:
-Ну где? Ну я же точно брала.

Потом хлопает себя по карманам куртки, восклицает:
-А, вот. Сама переложила, сама забыла.

С этими словами она достает из кармана небольшую застежку с обрывком зеленоватой цепочки. Сгребает все со стола обратно в рюкзак, несколько монеток и ручка падают на землю, но она этого не замечает, вешает приоткрытый рюкзак на спинку стула, садится. Я поднимаю ручку и монетки с пола, протягиваю ей.
-Ой, спасибочки,-она мило улыбается и кладет ручку с монетками в карман куртки. Ручка опасно торчит из кармана, будто вот-вот выпадет снова. Девушка тем временем берет Петра за руку, будто бы надевая браслет ему на запястье защелкивает замочек, обрывок цепочки при этом болтается по столу. Девушка забирает замочек, раскрывает и как бы надевает на руку уже подошедшей Полине. Петр говорит:

-Ребята, присаживаемся вокруг. Позвольте представить нашего проводника…

Девушка прикладывает палец к его губам:
-Не нужно лишних якорей, мы ведь скоро уплываем.

Петр кивает, девушка тем временем надевает невидимый браслет на руки остальных, произносит:
-Так, готово. Мне нужны координаты.

Петр выкладывает на стол листик, исписанный незнакомыми символами. Девушка хмурится:
-Знаешь, если вам нужно мое мнение…

Петр отвечает резко:
-Не нужно.

Девушка будто не замечает тона, она прищурившись и приоткрыв рот смотрит куда-то вверх и вбок. Говорит размеренно и тихо:
-Ну… ладно. Все собрались? Выложите своих спутников перед собой так, чтобы они немного касались вашей кожи.

Ятаган Светы, револьвер Полины, наган Арсена, булова Феди и мой Геннадий с стуком оказываются на столе. Петр не кладет ничего. Девушка смотрит на меня и говорит, будто извиняясь:
-Питомца придется оставить здесь, прости.

Смотрю на кота, разлегшегося на соседнем столике, кот смотрит на меня. Я думаю о том, что, возможно, его никогда уже не увижу. Кот, вероятно, думает о том, что я опять забыл налить ему молока. Нет, мне нужно вернуться. Нельзя пропадать, его не пристроив. Я киваю девушке, она продолжает:

-Теперь давайте возьмемся за руки,-одной рукой я беру грубую, мозолистую ладонь деда Арсена, другой - горячую, будто у нее температура, ладошку безымянной девушки, которая тем временем произносит:
-Мы отправляемся в плаванье к далеким берегам. Там нет тяжести наших тел и мыслей, только…

Резкое пиликанье телефонного звонка рассеивает внезапно нахлынувшую сонливость. Девушка усиленно моргает и непонимающе смотрит вокруг. Хмурится и вырывает ладошку из моей руки, достает телефон из кармана косухи. Ручка и монетки снова сыпятся на пол, когда она отвечает:
-Да, алло. Я же говорила, у меня сеанс. Не знаю, когда. Все, не звони мне пока. Я сама позвоню.

Она сбрасывает вызов, кладет телефон, снова берет меня за руку и сбивчиво продолжает:
-Так, что… нет тяжести тел, мыслей… только… А, да! Только всеобъемлющая бесконечность нашего сознания, способная постичь любые глубины вселен…

Телефон звенит на столе. Девушка вздрагивает и снова отнимает руку, чтобы ответить:
-Уфф… сынок! У меня сеанс!... Ну в холодильнике же… Да, там где и всегда… Нет, справа… Конечно, тебе просто было лень посмотреть. Все, у меня сеанс. Пока.

Она сбрасывает вызов и кладет телефон на стол. Берет меня за руку, глубоко вздыхает под испепеляющим взглядом Петра и перешептываниями Светы и Феди. Произносит после паузы:

-Только бесконечность сознания, способная постичь любые глубины вселенной. Я открываю вам путь, но пройти его вам предстоит самим. Это будет сложная дорога, где единственный маяк - ваша воля. Главное, помните, ничто вас не держит, вы сами и путник, и дорога, и цель. Чтобы вернуться, разорвите браслет. Это можно сделать в любой момент. Главное - не опоздать. Времени там нет, но есть отметки на его отражении здесь. Успейте вернуться до того, как ваше сознание растворится. В добрый путь, странники…

Последнее слово отдается гулким эхом, сопровождаемое нетерпеливой мелодией телефонного звонка.

***

Ад должен быть красным и черным. С реками лавы, бурлящими котлами, мерзко хохочущими чертями, вилами, тыкающими нежные филеи грешников. Ад не может быть пустотой. Но я в пустоте. Я будто бы закрыл глаза и вижу желтые и белые клубы мерцающих точек, какие-то линии, переходящие одна в другую. Вижу, но знаю, что всего этого нет. Это просто какие-то образы, кажущиеся видимыми на закрытых веках. Когда ничего нет, мозг сам додумывает то, что видит. То, что слышит. Я слышу монотонное гудение в ушах. Я не чувствую рук, зато ощущаю зуд на лопатке. Хочется почесаться. Пытаюсь как-то подвигать отсутствующими лопатками, зуд только усиливается, переходя из физического ощущения во внутреннюю тревогу. Мне страшно, что я застыл в этом состоянии навсегда. А может быть, это была ловушка? Яндекс прислал эту странную женщину, чтобы навсегда запереть нас в каких-то закоулках ада. Может быть, в соседнем помещении с нашими развешанными стройными рядами душами. Ужас наполняет меня, я чувствую его черные щупальца, обволакивающие и мерзкие. Клубящиеся точки и линии отдаляются, я падаю куда-то, куда невозможно упасть. Ищу браслет на запястье, но запястий нет. Обманула! Все вокруг обман, ничему нельзя верить! Память взрывается фонтаном образов, сменяющих друг друга. Каждый мой обман режет меня острым лезвием по отдельности и одновременно со всеми остальными. Как обманывал отца, чтобы сбежать на берег реки. Как обманывал любимую, чтобы она не беспокоилась. Даже как я обманывал грешников, чтобы добраться до их душ. Я будто становлюсь на место всех обманутых мной и вся их боль от осознания моей лжи взрывается во мне ярким феерверком непонимания, злости, отчаяния. Пространство вокруг уплотняется, среди бесконечного ужаса я чувствую давящий пресс материи, который вот-вот раздавит меня. Да оно и к лучшему, ведь неистовую боль тысяч расщепленных сознаний невозможно выносить. Скоро все кончится!

Чувствую легкое поглаживание где-то внутри, среди густых наслоений обмана слышу тихое “...единственный маяк - ваша воля. Ничто вас не держит, вы сами и путник, и дорога, и цель”

Хочу уйти отсюда! Хочу встретиться со своими! Хочу оказаться там, где хранятся договора!

Неистовый вихрь чужих эмоций и чувств накрывает второй волной. Материя прорастает в меня, я постепенно каменею, будто какая-то археологическая древность. Мне больше ничего не нужно, только прекратить эту неистовую бурю эмоций. Смотрю напоследок в суровые глаза моей единственной любви. Я не смог, прости. Смотрю напоследок в восторженные глаза Анфисы. Фейерверк злобы и гнева взрывается внутри. Я хочу сделать яндексу больно! Каменные объятия превращаются в желе, меня швыряет куда-то вверх и вбок, гнев и ярость всех, кого я когда-то разозлил, густым водопадом смывает ложь, заполнявшую меня только что до краев. Моя злоба относительно яндекса растворяется среди бесконечности гнева в мой адрес. Похоже, разозлил я гораздо больше людей, чем обманул. И не только людей. Среди вихря разрывающей меня на части ярости я чувствую святой луч гнева убитого мною ангела. Кажется, он должен испепелить меня. Но я хватаюсь за него, как за спасательный круг и рвусь куда-то вверх. Мерцающие точки сливаются в единое белое мерцание, я стремительно возношусь куда-то к свету. Не туда! Бросаюсь внутрь луча, где гнев ангела густо перемешан с растерянностью от обмана. Растворяюсь в ней, белые клубы снова темнеют, скольжу по лучу и выплевываю себя к точке, с которой начал. Обматываюсь лучом, будто бинтами, хватаю его край, продавливаю окружающую черноту. Вываливаюсь на твердые камни, радуясь боли от падения. По крайней мере теперь у меня есть тело.

Оглядываюсь. До самого горизонта тянутся фиолетово-красные скалы, над нами пустота без цвета или расстояния, будто слепое пятно - глаза просто не могут воспринять информацию о том, что сверху. Мы на широком плато, усыпанном фиолетовыми булыжниками. Пространство наполнено какой-то серебристой взвесью, клубящейся забавными узорами под мягкими дуновениями теплого ветра. Арсен, сидя, трет виски и оглядывается, Света стоит на коленях и держит за руку Полину, которая бьется на земле будто в эпилептическом припадке. Посиневший Федя стоит рядом с ними обхватив плечи, будто ему очень холодно. У всех на запястьях изумрудно сияют браслеты из какого-то непонятного сплава. Петр одобрительно кивает мне и сурово оглядывает всех нас:
-Получилось. Нужно торопиться. Света, пойдем, ей не помочь

Света оглядывается задумчиво:
-Да, не помочь… Почему здесь?

Петр пожимает плечами:
-Так надо.

Света задумчиво поигрывает ятаганом. В своем кожаном наряде она похожа на женщину-кошку из провалившегося когда-то блокбастера. Особенно похожа своим кошачьим взглядом. Презрительно-негодующим. Через секунду она говорит решительно:
-А мне не надо,-резким движением разрывает браслет и опадает на землю серым пеплом.

Петр поджимает губы, но никак это не комментирует, вместо этого обращается ко мне:
-Нужно двигаться. Похоже, нас ненадолго стабилизировало, чтобы размазать физически.
-Как это?
-Да не знаю! Говорил же, не знаю. Все, что я читал и слышал, слишком противоречиво. Здесь нет времени, но оно есть. Нет материи, но она есть. Нет телесной оболочки, но она есть. Тамплиеры писали, что только вера способна проложить путь через круги ада. И они же писали, что из ада не возвращаются. А они штурмовали преисподнюю минимум трижды. В тридцатых здесь потерялись несколько экспедиций академии наук, они заходили через безверие. Я читал методички и архивы, метод рабочий, но психически непосильный для людей. Ученые прожгли проход и задокументировали увиденное. Все как на картинах средневековых художников - реки лавы, уродливые твари, пылающее небо. Они хорошо начали и даже создали плацдарм, но потом их все-таки смяло. Оба способа используют силу, на которую ад отвечает удвоенной силой. Мы же идем через принятие. Проводник принимает единство добра и зла, его взаимность и созависимость, отказывается от оценок, соглашается с правом на любое действие или бездействие. И мы скользим, укрытые его безусловным согласием. Так раньше не ходили в ад, этим способом ныряют в себя. Но ад внутри и снаружи по сути одно, так что должно было сработать. И, как видишь, сработало.
-Ничего себе, укрытые. Я еле выбрался.
-Это путь, без проводника ты бы не зашел и не вышел.
-А почему ты сразу не сказал? Может, было бы легче?
-Было бы стократ сложнее, это тоже описано в методичках. Ты бы услышал это мозгами, и привязывался к рациональному. А здесь территория греха, то есть изначально эмоциональной и чувственной категории. Мы вообще не должны физически существовать здесь, слишком глубоко. Это или проводник нас стабилизирует, чтобы дать передышку, или сам ад, чтобы уничтожить. Давай верить, что первое. Но я все-таки боюсь, что второе.

Отвечаю с усмешкой:
-Давайте согласимся на оба варианта.

Петр одобрительно кивает:
-А ты быстро схватываешь. Да.

Арсен и Федя давно оставили вздрагивающую на земле Полину и внимательно слушают наш диалог. Федя задумчиво трет сияющий браслет:
-А мы правда уничтожим договора?

Петр кивает:
-Правда. Нас должно было стабилизировать перед архивом. Не знаю, как это будет выглядеть. Здесь нет ничего материального, это тоже концепт. Как и огонь Прометея.

Он вздыхает:
-Вообще все концепт, что здесь, что на земле. Просто там воля господа сохраняет его в материальной форме, ее отблески дают материю у входа в преисподнию на какую-то глубину, а сюда его свет уже не проникает.

Федя еще некоторое время трет браслет, затем все-таки отпускает его:
-Что дальше?

Петр делает жест головой в сторону далеких скал:
-Идти. Это путь, значит нужно идти.
-А Полина?-я смотрю на вздрагивающую, бледную девушку.
-Догонит нас, когда выйдет.
-А если не выйдет?
-Значит не выйдет. Мне очень жаль ее, но мы все знали, на что идем,-Петр смотрит своим фирменным сочувствующе-добрым взглядом, но я чувствую, что ему на самом деле плевать. Где он настоящий? Где заканчивается маска куратора?

Арсен прищуривается и задает вопрос:
-Может порвать ее браслет?

Петр отрицательно качает головой:
-Она может выйти только сама, нам его порвать не под силу.
-Тогда давай я понесу?

Петр колеблется, но после раздумий все-таки кивает. Арсен с кряхтением берет Полину на руки.

Я вздыхаю:
-Ладно, идем

Мы здесь в своей земной форме. И даже наше оружие с нами. Геннадий удобно лежит в руке. Молчит. Федя поигрывает свое булавой, внимательно оглядываясь. Петр идет вперед бодрой для старика походкой. Арсен с Полиной на руках немного отстает. Молчаливые скалы нависают над нами. Серебристая взвесь плавно расплывается, будто мы идем сквозь воду, наполненную блестящим песком. Ад внутри - это то же самое, что ад снаружи. Нужно запомнить, это как будто бы ключ к чему-то важному. У меня уже было такое ощущение, но я никак не могу вспомнить, когда. Я иду, оглядывая спокойный пейзаж вокруг. Фиолетовые на первый взгляд скалы оказываются покрытыми прожилками черного и какими-то невысокими темными растениями. Под ногами фиолетовое покрыто серебристой пылью и черным песком. Здесь всего три цвета, которые сливаются в причудливые сочетания. И небо давит своей неразличимостью. Я все пытаюсь понять его цвет, но только зря щурю глаза, пока они не начинают болеть и слезиться.

Мы все идем среди унылых одинаковых камней по ровному плато, не различая пройденного расстояния. Я понимаю, что не чувствую усталости. Даже самые простые движения обычно отзываются хоть каким-то напряжением. А здесь я просто плыву вперед, легко переставляя ноги, не ощущая веса тела. Оглядываюсь. Арсен тоже идет легко, несмотря на свою ношу. Полина уже не трясется, теперь она периодически вздрагивает, будто ей снится дурной сон. Петр останавливается, мы быстро его догоняем. Он сосредоточенно о чем-то думает, рассуждая вслух:
-Если бы мы были в голивудском боевике, я бы сказал, что здесь тихо. Слишком тихо.

Мы тревожно оглядываемся. Вокруг действительно неправдоподобно тихо. Как будто нас заманивают в ловушку. Ждут, чтобы мы расслабились. Убаюкивают монотонностью и отсутствием красок. Стоит нам отвлечься и земля разверзнется, а из трещин полезут какие-нибудь гады. Я буквально вижу это будущее. Чувствую, как дрожит земля подо мной от топота несметных полчищ адских тварей, спешащих нас разорвать.
-Эй, Игорь,-Федя трогает меня за руку, я взрагиваю и осматриваюсь. Та же тишина, никакого топота, никаких трещин,-все нормально? У тебя глаза подкатываются, как будто засыпаешь.
-Нормально, нормально,- я трясу головой и окончательно прихожу в себя

Петр смотрит на меня, потом куда-то вбок, будто прислушивается к себе. Произносит задумчиво:
-Нет, не подсознание. Какой-то внешний фактор.

Смотрит на всхлипывающую Полину на руках Арсена:
-Давай все-таки попробуем ее оставить. Мне кажется, она нас держит.

Арсен хмурится:
-Но она же может прийти в себя
-Вряд ли,-возражает Петр,-она уже не пытается.
-И что с ней будет?

Петр пожимает плечами и с привычным участливым выражением лица заботливо произносит:
-Отсюда не возвращаются.

Отворачивается и идет вперед. Федя колеблется, манерно прижимает руки к груди, мнет их и мнется сам, затем все-таки с виноватым видом уходит. Мы с Арсеном смотрим друг другу в глаза. Морщины изрезали его лицо глубокими бороздами, среди них почти незаметны старые шрамы. В гражданскую его родной аул переходил из рук в руки от красных к белым и обратно несколько раз и совсем обезлюдел. У Арсена было трое сыновей, одного расстреляли белые, другого красные, третий ушел к шариатистам и погиб в каком-то забытом сражении за ненужный рубеж. Сам он был уже тогда стариком, увел в горы семью, в которой остались женщины да дети, и несколько лет жил грабежом, чтобы хоть как-то их прокормить. Он часто делится подробностями своей непростой жизни за игрой в нарды, но на этом моменте обычно замолкает и уходит в себя. Наверно, тогда и случилось что-то, заставившее его продать душу. Да, его лицо похоже на сморщенную губку, он слегка сгорблен и абсолютно сед. Но в его выцветших глазах все еще горит пламя молодого джигита, готового отдать жизнь ради семьи. А может быть, даже больше. Этим его взгляд так отличается от умудренного опытом и снисходительной мудростью взгляда Петра.
-Ладно, иди,-Арсен отводит глаза и укладывает Полину на землю,- без тебя им никак, а я что-то устал. Отдохну немного и догоню.

Я стою в нерешительности, Арсен смотрит в сторону и, поигрывая своим наганом Юрием, мягко подгоняет меня:
-Иди, иди, родной. Все хорошо.

Я повинуюсь. Петр и Федя уже далеко, но я легко их догоняю, а Арсен и Полина как-то очень быстро остаются позади.
-Такое чувство, что мы спокойно могли идти вдвоем,-немного нервно говорю я в спину Петру.
-Не могли,-спокойно отвечает он,-такой путь нельзя пройти без потерь.

Федя недоверчиво смотрит на него и нервно теребит зеленый браслет:
-И кого мы потеряем следующим?

Петр молча пожимает плечами, даже не пытаясь его успокоить. Я хочу его отвлечь, хотя мы оба все понимаем:
-Я вышел последним. Долго вы меня ждали?

Федя как будто и сам рад отвлечься от невеселых мыслей. Он отпускает браслет и отвечает:
-Ну… какое-то время. Мы втроем вышли как будто одновременно. Или с какой-то незаметной разницей. Петр уже нас ждал, чтобы похвалить. Вы с Полиной тоже уже были там, бились в конвульсиях. Мы сначала пытались вас разбудить, гладили и звали, потом просто ждали. Болтали. Ну а потом ты открыл глаза.
-О чем болтали?
-Понятно о чем, что у кого было. Как кто шел.
-И как?
-Да примерно одинаково. Мне, например, сначала было очень плохо, так плохо, что хотелось исчезнуть. Как когда просрочил платеж, но только это уже не исправить. Долго. Так долго, что я начал уже забывать себя. А потом меня кто-то обнял. Как мама. И я услышал, что я ни в чем не виноват. Что все, что было - только опыт, хороший или плохой. Что все было именно так, как должно было быть, и не могло быть иначе. Звучит по-идиотски, знаю. Но там это говорилось не словами, там я весь наполнился этим ощущением… Не знаю… безнадежности, что ли. Но такой, радостной безнадежности. Спокойной. А потом вышел.

Я тру виски. Очень странный рассказ.
-И что, у всех было так же?
-Ну примерно. Сначала плохо, потом ласковое прикосновение и спокойно. А у тебя что, не так?

Я думаю, рассказывать ли подробности, но мне не дает ответить Петр. Он указывает вверх:
-Смотрите!

Небо невидимого цвета идет вполне видимыми трещинами. Глубокие борозды проходят по куполу буквально в сотне метров над нами, от них плетутся узорами бороздки поменьше и через секунду небо осыпается на нас осколками. Петр рисует зонтик, над нами возникает прозрачная полусфера, по которой бьют опадающие куски фальшивого неба. А за ним - красные клубящиеся всполохи оранжевого-красного пламени. Так давно ожидаемое нами огненное небо ада.

От рисунка Петра остается красный след в пространстве перед ним, который медленно перемешивается с серебристой взвесью и оседает на землю. Петр смотрит на свою руку. Рисует незнакомый символ в форме рваного овала и вокруг нас широким кольцом поднимается ледяной частокол. Рисунок так же ненадолго остается в пространстве, а затем опадает серебряно-красным блеском. Петр произносит озадаченно:
-Не списывают. Парни, у меня не списываются души. Попробуйте сами.

Я отвечаю:
-У меня и телефона-то нет, проверить. Оставил на столе.

Федя согласно кивает:
-И я.

Петр кивает:
-Ладно, не важно. Рисуйте, что хотите. Если спишут, я все компенсирую.

А в образовавшийся провал над нами в это время с оглушающим шипением влетают крылатые змеи. Это не драконы, а именно длинные змеи с раздвоенными жалами, огромными клыками и покрытыми темными перьями широкими крыльями. Петр рисует узор и мощный зеленовато-оранжевый вихрь взмывает им навстречу. Шипение сменяется визгами боли, когда идущая вверх волна касается чешуйчатых тел. Мясо слезает с костей и испаряется серыми волнами, сыпятся белые скелеты причудливых уродцев и разваливаются при столкновении с защитной полусферой над нами. Как только волна уходит в огненное небо провал заполняется еще большим количеством крылатых змей. Их так много, что они с трудом протискиваются через образовавшуюся дыру. Купол непередаваемого цвета трещит и рушится под напором несметного полчища. Петр рисует еще одну волну, визги боли заполняют все пространство вокруг, скелеты и кости сыпятся сверху непрерывным дождем. Купол над нами продолжает осыпаться, в отверстие врывается новая волна крылатых змей, а среди них я замечаю новых существ - козлоподобных уродцев с перепончатыми крыльями и трезубцами в лапах. Петр отправляет вверх третью волну, в ответ на которую эти существа бросают трезубцы в нас, прежде чем испариться в оранжево-зеленом тумане. Трезубцы легко прошивают защитную полусферу и врезаются в землю вокруг нас. Пока мимо, но это только пока. Мы с Федей растерянно смотрим вверх, пока Петр воюет с ордами адских тварей. Нужно вспомнить какие-то рисунки. Я закрываю глаза, представляю экран смартфона. Память на удивление ясна. Я мысленно листаю экран туда, где были самые дорогие иконки. Ничего из этого я никогда не использовал, только иногда по вечерам любовался аккуратными изгибами линий и представлял себя кем-то из руководства. Вроде того дядьки в футболке и шортах на старом заводе, которой без труда ломал законы мироздания. Но я помню только иконки с рисунками, я никогда не читал описаний. Да и названия мало о чем говорят. Мы пользуемся банальными огненными шарами, ледяными стрелами, сгустками кислоты и прочей дешевой дребеденью. Что-то серьезнее, вроде искривления пространства или управления временем, удается потрогать считанные разы. А это даже не середина списка. В конце даже по названиям невозможно понять, как действует тот или иной рисунок. Что, черт возьми, должна делать “энтропия валентности”? А “антихроновый сдвиг”? Лучше с этим не баловаться, а то еще расщеплю нас всех на мельчайшие частицы. И я рисую знакомый мне по рассказам коллег дорогущий спектральный барьер.

Пылающее небо над нами окрашивается веселенькими цветами радуги. И фиолетовые скалы становятся радужными. Это нас накрыл огромный куб, состоящий из широких полос каждого из 7 цветов. Я раскрываю ладонь, как будто увеличиваю картинку на телефоне, и куб послушно увеличивается вслед за моим движением до самой границы осыпающегося купола. Крылатые козлики и змеи, сталкиваясь с расширяющимся кубом, окрашиваются в цвет встреченной полосы. И безжизненно падают вниз. Куб меняет свойства материи, чтобы она отражала соответствующий цвет, и жизненные механизмы перестают работать. Желтую кровь не гонит по венам желтое сердце, зеленые нейроны не генерируют заряд. Цветные тушки бьются о защитную полусферу Петра и осыпаются на горы костей первых волн тварей. Петр одобрительно кивает мне, я гордо киваю в ответ, Федя наконец подключается к битве. Его фантазии и памяти пока хватает только на заряды молнии, прошивающей нападающих яркими серебристыми вспышками. Неистовый визг влетающих и тут же лишающихся жизни тварей стихает, а на смену ему приходит грохот бьющихся друг о друга скал. Земля вокруг дрожит, фиолетовые скалы ходят ходуном и, осыпаясь, медленно уходят вниз. Где-то там остались Арсен с Полиной. Плато, по которому мы шли, скрылось за невысокой грядой, которая теперь тоже размякает и сыпется фиолетово-черным камнепадом.

Петр рисует какой-то незнакомый круг и ведет рукой вокруг себя. Там, куда он указывает пальцем, земля взрывается каменным фонтаном, под которым шипит и плавится раскаленный металл. Широкое кольцо плотно стягивает землю в нескольких метрах вокруг нас, а за ними скалы разрушаются с удвоенной скоростью уже навстречу друг другу. Все вокруг с грохотом валится и мы втроем оказываеся на узком круге земли в радужном кубе. Над нами пылает разноцветное небо и несметные полчища радужных тварей летят к нам со всех сторон. Наш жалкий обрубок скалы стоит на тонкой ножке в океане из лавы, которая так же нелепо разноцветна. А из лавы к нам уже лезут какие-то клыкастые кабаны с шипастыми пятипалыми конечностям, ловко цепляясь за скалу и нетерпеливо оттряхивающие налипшие капли огня.

Петр рисует одновременно обеими руками, я никогда не видел такой техники. Световой поток бьет в гущу крылатых тварей, следом их окатывает волной какого-то серого вещества. Но их становится все больше, скоро уже само небо не будет видно за их копошащимися тушами. Спектральный куб начинает мерцать, даже столь мощная защита не может справится с таким количеством безрассудно ныряющих тварей.

Петр кричит сквозь визги уродов и рокот бушующей лавы:
-Мы не удержим, нужно уйти глубже. Не пойму, почему мы вернулись в начало.

Я рисую ускорение времени, чтобы спокойно подумать, но узор опадает красным песком без всякого эффекта. Времени же здесь нет. Но материи тоже нет, однако другие рисунки работают. Видимо, время уже максимально ускорено или течет по другим законам.

Петр закрывает глаза и глубоко вдыхает. Ага, самое время для медитации! Среди рокота лавы и визгов тварей он абсолютно спокоен. Его силуэт излучает едва видимое бордовое мерцание, дрожит и слегка расплывается. Через несколько мгновений он слегка окрашивается в цвета радуги. Нет! Это радужный куб проглядывает сквозь прозрачность силуэта куратора. Он быстро теряет четкость и уже почти пропадает, когда кто-то будто бы наводит резкость и резко вернувший очертания Петр со стоном падает на колени. Радужный куб совсем побледнел, защитная полусфера пошла небольшими трещинами, туши погибающих монстров плотным потоком сыпятся в лаву, сотни рукастых кабанов застыли перед теряющим свои свойства кубом и ждут возможности ринуться дальше вверх.

Я рисую новый куб, показавший такую хорошую эффективность. Узор возникает и тут же рассеивается, куб получается кривым и бледным. Я вывожу его чуть меньше предыдущего, но долго он не протянет. Серебристая взвесь вокруг, так густо клубящаяся раньше, совсем рассеялась, лишь редкие песчинки кружатся в горячем воздухе. Действительно, нужно уходить. Я следую примеру Петра, закрываю глаза и пытаюсь освободиться от окружающего. Все идет, как идет. Иначе и быть не могло. Нам суждено дойти до архива и уничтожить его, никаким демонам не суждено нам помешать! Я вернусь туда, где меня ненавидят за обман и пойду в другую сторону. Моя голова тяжелеет, я отбрасываю тело и растворяюсь в чужом восприятии. Судорога проходит по телу, ноги тяжелы, будто весят несколько тонн. Я падаю на фиолетовый камень, не в силах пошевелиться. Рядом полулежит Петр. Федя бьет своими молниями в разные стороны, выжигая остатки так безрассудно потраченной нами энергии, его заряд из плотных сияющих разрядов постепенно превращается в хлипкие всполохи, уже не разящие тварей десятками, а бьющие по одной. Скоро они смогут разве что слабо пощекотать. Петр шепчет:
-Пора, Игорь. Бей. Не вышло, как мы хотели. Но хоть кого-то пожжем.

Радужный куб совсем поблек и вот уже первая крылатая змея прорвалась сквозь него, слегка окрасившись оранжевым, но выжив. И будто по сигналу послышался восторженный визг кабанов, бросившихся вверх сквозь потерявшую свои свойства защиту.

Я поднимаю руку, собираясь рисовать наклоненный крест. Нужно слушать умных людей. Нужно хоть что-то сделать правильно. Рисую первую линию и закрываю глаза, чтобы не видеть, как бездарно будет потрачен дар Прометея. Ничто уже не важно, ничего уже не изменить. Среди всполохов красного на закрытых веках вижу слабое сияние гнева ангела, все еще обволакивающее меня. Последним порывом расправляю его обратно в луч, одним концом обматываю силуэты друзей, другой швыряю вниз и скольжу по лучу как можно дальше, расплываюсь по его плоскости, размазываюсь, становясь не толще микрона. Нет, неизмеримо тоньше. Мы тремя зелеными точками расплываемся по широкому холсту. Я не вижу, я чувствую изображенную на нем средневековую картину: под зеленой травой глубоко в толщу земли уходит воронка, состоящая из сужающихся колец. Каждое кольцо символизирует круг ада, первые кольца так широки, что практически заходят за края картины, нижние же совсем узкие. Последний круг ведет к изображению дьявола в голубом полукруге. На каждом из кругов грешники мучаются по-своему. Художник в деталях изобразил их страдания: сжигаемыми ярким пламенем, вязнущиими в непролазных болотах, поглощаемыми растениями, тонущими в бурлящей крови. Мы застыли зеленым пятном на плоскости холста. Шесть зелёных мазков масляной краски беспощадным вандалом вспороли картину от края и встретились на девятом кругу. Одна закончилась там размазанной кляксой, четыре неуверенными дугами ушли к первому кругу, а одна зигзагом прошла по пятому, там стала бледнее и слилась с остальными на первом кругу. Здесь разбрызгана еще одна клякса, а одна линия, оставив на древней ткани глубокий рваный след, ушла обратно за пределы холста. Оставшиеся три линии слились в одну и стали широким следом от маркера-выделителя, не смазывающего картину, а слегка окрашивающего ее светло зеленым. Я одновременно могу и чувствовать изображенное и вести бледный след туда, куда захочу. Я внимательно ощупываю картину в поисках нужного. Хочется рвануть вниз к синему полукругу и порвать его в клочья, но я боюсь, что для этого даже мое оружие слишком слабо. Где-то на холсте должен быть тайник с договорами. Какой-то шкаф, какая-то гора свитков. Какой-то символ.

Мягкая, но настойчивая сила берет луч и ведет его в сторону от воронки кругов, туда, где на желтом холсте притаилось потемневшее пятно. Будто кто-то пролил чай и не захотел вытереть. Линию доводят до этого пятна и вдавливают жирной точкой. Холст рвется с хрустом и мы вываливаемся на желтый песок.