Серия «Сквозь Решетки»

Усилием воли Виктория заставила себя сесть. Она на больничной койке. Перед нею стояла какая-то незнакомая молодая женщина в жёлтом халате, на груди — эмблема скрещённых волшебной палочки и кости. Виктория обхватила руками колени.

— Это же больница Святого Мунго, да?

— Догадались! — то ли в шутку, то ли всерьёз похвалила её волшебница. — Но вам здесь делать нечего, на самом деле. Отоспались — пора выписываться.

Виктория огляделась. В маленькой больничной палате они были только вдвоём. Белые стены, какие-то колбы и склянки на столике у стены... Окошко с видом на тёмное небо... Она попыталась напрячь мозг и оценить своё положение. Было сложно. Голова казалась набитой кирпичами, а тело болело после долгого перелёта.

— Меня снова отправят в Азкабан? — спросила она с безразличием. — Я ведь попыталась проникнуть туда...

— Попыталась проникнуть в Азкабан? — брови волшебницы полезли вверх. — Ваши друзья ничего мне об этом не говорили. И вам тоже не стоит об этом никому больше говорить. Сделаем вид, что я ничего не знаю.

— Ну да... — Виктория будто не услышала последнего совета. — Меня же схватили мракоборцы, это же они привезли меня сюда.

— Никаких мракоборцев не было, — сказала женщина удивлённо. — Вас привезли сюда ночью, вероятно, ваши друзья.

Она отошла к столику и принялась колдовать над склянками, будто не имея намерения вести беседу дальше.

Викторию осенило: та, вторая фигура, не была мракоборцем. Просто Лиззи не решалась отправиться за нею одна и взяла с собой своего молодого человека. В очередной раз она поняла, какой же глупой была. А эта попытка убить себя — Лиззи же это всё видела... Паника заполнила грудь липким комом.

Целительница внезапно покинула комнату.

Виктория осталась со своими мыслями наедине. С минуту она продолжала сидеть в той же позе, а затем в бессилии легла снова. Куда ей теперь идти? Меньше всего ей хотелось, чтобы сюда опять приходила Лиззи и предлагала свою помощь. Так стыдно...

Дверь открылась. Целительница стояла на пороге с подносом.

— Горячий чай и шоколадка, — объявила она, ставя поднос у койки Виктории. — Это то, что вам сейчас нужно.

Виктория снова присела на кровати, поднесла к лицу тёплую чашку и вдохнула сладкий аромат.

— Спасибо...

Целительница села на койку рядом с Викторией.

— Станет легче, — произнесла она, и Виктория впервые услышала подобие тепла в её голосе.

Она сделала глоток.

— А Лиззи... моя подруга... Она что-то говорила?

Ей сложно было спросить напрямую, знает ли целительница о попытке самоубийства. Но та, видимо, не хотела давать ответ на этот вопрос.

— А что она должна была мне сказать?

— Ну... — Виктория замялась. — Я пыталась проникнуть в Азкабан, а потом решила, что за мной пришли мракоборцы, и попыталась применить к себе заклятие... Но ничего не случилось, а потом я упала в обморок.

— Конечно, у вас ничего не вышло. — Целительница хмыкнула. Казалось, что она нарочито пытается сделать вид, будто сталкивается с подобным каждый день. Хотя, может, так оно и было. — Разве вы не знаете, что такие заклинания получаются только тогда, когда ты по-настоящему хочешь, чтобы они получились?

Она встала, потому что заметила, что в окошко стучит серая сова.

— Я хотела умереть.

На мгновение тепло, созданное чаем и больничной обстановкой, пропало, всё вокруг будто опять рухнуло в черноту. Виктория поморщилась и сделала ещё один глоток. Чашка слегка тряслась в руках.

— Нет, не хотела. — Целительница взглянула на неё сочувственно. — Никто не хочет умереть. И вообще, мисс Миддлуэй, берите пример с сов.

Целительница уже закрывала окно, забрав у совы конверт.

— Почему — с сов? — ошарашенно спросила Виктория.

— Потому что совы никогда не пытаются применить к себе смертельное заклинание.

Виктория уставилась в стену, озадаченная столь бесспорным утверждением.

— Ну вот, — целительница пробежала глазами по письму, — это пишет ваш отец. Завтра утром он приедет забрать вас к себе.

— Вы написали отцу?

Безразличие как рукой сняло. Если раньше она думала со страхом о том, какая беседа предстоит ей с Лиззи, то о родителях она и не вспомнила.

— Конечно, и вашей матери тоже. Вы ведь не думали, что вас просто выпустят идти куда глаза глядят?

Они написали матери. Виктория медленно вдохнула и выдохнула. Сил переживать у неё просто больше не было.

— Нет... не думала, — произнесла она спустя несколько секунд.

— Ну вот, — повторила целительница. — Сидите, ждите, пейте чай. Скоро вы будете со своими родными.

Дверь в палату снова закрылась. Виктория, недолго думая, соскользнула с постели. Нужно было уходить.

Она открыла ящик прикроватной тумбочки. Там лежала её палочка. Взяв палочку, Виктория подошла к двери и дёрнула за ручку. Та не поддалась.

— Алохомора, — шепнула она.

Дверь скрипнула, но оставалась закрытой. То ли у неё совсем не осталось магических сил, то ли нужна была более серьёзная магия.

Виктория окинула взглядом палату. Окошко под потолком было слишком высоко. Она передвинула прикроватный столик и осторожно залезла на него. Столик зашатался под босыми ногами. Окно оказалось не запертым. Как только Виктория отодвинула стекло, в палату ворвался порыв пыльного ветра с улицы. Зажав палочку в зубах, она не без труда подтянулась на руках и пролезла в небольшое отверстие.

Помещение, в котором она находилась, оказалось полуподвальным. Выбравшись через окно, она оказалась посреди Лондона — босая, в больничной одежде.

Стараясь отогнать от себя мысли о том, что она в очередной раз делает какую-то глупость, ловя на себе взгляды редких ночных прохожих, она направилась к телефону-автомату и набрала домашний номер.

Трубка молчала.

Точно, нужны же деньги!

Виктория сунула палец в отверстие для сдачи. К счастью, там нашлась монетка. Она набрала номер снова.

— Алло?

В трубке послышался голос матери. В голове промелькнуло воспоминание о том, как этот голос кричал: сначала от злости, а потом от нестерпимой боли. Этот голос она слышала всё время, пока была под властью дементоров.

— Мам... это я.

— Вики? — голос казался спокойным, но Виктория знала, что его обладательница дрожит от волнения. — Вики, что случилось? Мне принесла письмо... эта ваша сова... Ты в больнице?

— Нет, мам. Меня уже выписали. Мам... — она замолчала, собираясь с силами. — Мам, прости меня. Я не должна была делать то, что сделала. Прости, что тебе было больно из-за меня. Мне тоже было больно, но я не должна была этого делать.

Долгая пауза.

— Хорошо.

Виктория выдохнула.

— Вик, приезжай домой. Я по тебе скучаю. Давай не будем больше ссориться.

На проводе был совсем не тот монстр, который внушал ей, что она ничего не добьётся, который вбивал в ноль её самооценку, манипулировал и угрожал. На проводе была уставшая, немолодая, одинокая женщина, которой эти полгода тоже дались совсем нелегко. Виктории, на мгновение, даже захотелось послушать её и вернуться. Но она знала, что всё может измениться в любой момент.

— Спасибо, мам. Я не хочу. Не волнуйся за меня. Ещё поговорим, пока.

Она повесила трубку. С минуты на минуту её побег заметят.

Виктория стояла в центре мегаполиса босиком и не знала, что ей теперь делать. Нужно было добраться до дома. Она не знала, где её метла, не знала, как связаться с Лиззи — по крайней мере, поблагодарить её и попросить прощения.

На улице было не очень холодно, но не для разгуливания в больничной пижаме: терпимо, но неприятно.

Вспомнив магловские фильмы, она встала на обочину дороги и выставила руку, подняв вверх большой палец. Ощущение было такое, будто она стоит на улице голая.

Водители косились на неё, но даже не сбавляли скорость.

И вдруг...

Раздался оглушительный рёв мотора.

Виктория на мгновение зажмурила глаза от страха, снова решив, что её сейчас схватят.

Открыв глаза, она увидела, что прямо перед нею стоит трёхэтажный фиолетовый автобус с надписью «Ночной рыцарь» на лобовом стекле.

Её осенило: точно! Она совсем забыла о существовании этого вида транспорта в магическом мире, наверное, потому что никогда раньше ей не приходилось им пользоваться.

Пожилой водитель в очках вопросительно поднял бровь:

— Вы заходите?

Виктория поспешно поднялась по ступенькам и села на переднее сиденье, по ту сторону от водительского.

— Что, неужели целители такие страшные? — спросил водитель, не трогаясь с места и оглядывая внешний вид пассажирки.

Виктория опустила глаза.

— Послушайте, я... Я не знала, что приедет «Ночной рыцарь». Я хотела поймать машину маглов. Не говорите про меня никому, пожалуйста. И ещё... у меня совсем нет денег, я не смогу оплатить проезд.

Она не глядела на водителя, понимая, что сейчас последуют вопросы. И это в лучшем случае.

— В таком случае расскажите мне, почему я должен вас куда-то везти. Это должны быть убедительные причины.

Водитель всё ещё не трогался с места.

Виктория решила не рассказывать всего, но и не лгать. Она объяснила водителю, что недавно вышла из тюрьмы.

— Вы, наверное, читали: Дамблдор помог мне выйти... Это я — та волшебница, которая применила к матери чёрную магию...

— Да, что-то слышал, — кивнул водитель.

Далее она кратко поведала, что после выхода из тюрьмы не может найти себе места, ей кажется, что к таким, как она, всегда будет плохое отношение. У неё случилось что-то вроде нервного срыва, наверное. И подруга отвезла её в больницу Святого Мунго. А оттуда написали её родителям.

— Вы понимаете, — попыталась она объяснить, осознавая, как, наверное, глупо это звучит, — я не хочу ни к матери, ни к отцу. Это моё право, я ведь совершеннолетний человек.

Водитель хмыкнул и прищурился.

— Ну что ж... совершеннолетний человек. Что же вы дальше собираетесь делать?

— Не знаю, — честно ответила Виктория. — Сейчас — домой. А потом... найду работу, наверное.

— Давай так, — тон водителя изменился. — Во-первых, как тебя зовут?

— Виктория...

— А меня — Эрни. Должность кондуктора «Ночного рыцаря» тебя бы устроила на первое время?

— Конечно! — Виктория не сразу поверила своему счастью. — Спасибо! Спасибо вам большое!

— Не за что. Сейчас я отвезу тебя домой, а завтра вечером начнёшь работать. Только смотри: у меня не опаздывают.

Автобус тронулся с места.

Виктория откинулась на сиденье, отрешённо глядя в ночное небо.

Неужели это всё произошло с нею на самом деле?

— Почему вы решили мне помочь? — спросила она у водителя.

— Мне просто нужен кондуктор, — рассмеялся водитель. — А тебе, как мне кажется, совсем не помешает, чтобы кто-нибудь за тобой приглядывал. Ну и почему бы нам не помочь друг другу?

Дома она долго лежала без сна, пытаясь переварить всё, что произошло за этот долгий день.

Завтра нужно будет связаться с Лиззи и объясниться. А вечером — новая работа, новые люди...

В голове возникла странная идея. Виктория зажала в руках палочку.

— Экспекто Патронум!

Палочка слегка завибрировала и замерла. Не вышло.

Тогда она зажмурилась и попыталась представить себе, что, может быть, не сейчас, но через год, два, три у неё будет маленький магазин.

Она будет варить и продавать зелья. Не в Косом Переулке, а где-нибудь в тихом городке, и жить она будет там же.

У неё будет семья: любящий муж и ребёнок — может быть, мальчик, может, девочка, а может, сразу и мальчик, и девочка.

Она сделает всё так, чтобы они никогда не захотели наложить на себя смертельное заклятие.

Она сделает так, что им никогда не захочется убегать из дома, никогда не захочется оставаться в школе на каникулах.

А если и захочется — она примет это с пониманием и не будет ругать их за их желания и обижаться.

У неё будут хорошие соседи, которые не будут считать её испорченной и странной.

Лиззи тоже будет жить где-нибудь неподалёку, и иногда они будут коротать вечера вдвоём или вчетвером — вместе с мужьями — за кружкой пива или чашкой чая.

Всё обязательно будет хорошо.

Она снова прошептала:

— Экспекто Патронум!

Маленький, сотканный из света мышонок запрыгнул на кровать и улёгся на её груди.

Впервые за долгое время, Виктория уснула без кошмаров.

— Ко мне сейчас приходил Фадж, — Виктория села и рассказала Лиззи о визите министра магии.

Лиззи молча слушала, а потом, помедлив, произнесла:

— Я, конечно, думала о том, что не всем понравится то, что ты написала, но чтобы сам министр пришёл да ещё и начал тебе угрожать... Какая мерзость. — Она посмотрела на Викторию; та молчала, уперев щёки в ладони. — Как ты? Собираешься делать что-то дальше?

Виктория пожала плечами.

— Он говорил о той женщине, которая была со мной в камере. Ты знаешь, я была права — она действительно ни в чём не виновата. Это несправедливо.

Лиззи задумалась.

— Не думаю, что я могу ей посочувствовать. Если бы Ты-Знаешь-Кто не исчез, она бы делала всё то же, что и другие его приспешники. Но если тебе это важно, мы можем пойти к Дамблдору и рассказать ему.

— Дамблдор и так слишком много для меня сделал, — Виктория покачала головой. — Ты знаешь, у меня есть одна идея, но она тебе не понравится.

Она взглянула на Лиззи, убедилась, что та внимательно слушает, и продолжила:

— Ты скажешь, что я рехнулась, но я... я думаю о том, чтобы проникнуть в Азкабан и забрать оттуда Элеонору Руквуд. — Она замолчала, ожидая реакции подруги. Та явно не находила, что ответить. — Я попробую объяснить тебе... Фадж угрожал мне, что отправит меня туда ещё раз. Я... я не хочу, чтобы мною ещё хоть раз так манипулировали. Я докажу ему, и всем остальным... и себе, — добавила она, сглотнув, — что такие угрозы не работают. Что я сама могу туда вернуться, а потом уйти. И у меня на этот раз будет волшебная палочка.

— Которой ты почти не пользуешься... — пробормотала Лиззи; по её лицу было видно, что она всё ещё потрясена этим предложением. — Вот что, Вик. Ты очень расстроена. Давай ты сейчас вернёшься домой, а я скоро к тебе приду. Поедем ко мне, посидим, всё обсудим. Всё будет хорошо, я обещаю тебе, что сделаю всё, что смогу.

— И ты полетишь со мной в Азкабан? — с надеждой спросила Виктория.

— Нет, Вик. Я не полечу с тобой в Азкабан, — по лицу Лиззи было видно, что она намеревается завершить этот разговор. — Это безумие. И ты сама это поймёшь, когда немного успокоишься.

Виктория покачала головой:

— Ты не понимаешь... Мне... мне нечего терять. Они все считают меня преступницей, тёмной колдуньей. Они считают, что меня выпустили только потому, что за меня заступился Дамблдор! Тёмные волшебники помогают другим тёмным волшебникам бежать из тюрьмы, правда? Вот я и сделаю то, чего они от меня ждут.

— Зато мне есть что терять! — воскликнула Лиззи, потеряв терпение. — Я вас позову через минутку, — обратилась она к мужчине, приоткрывшему дверь в кабинет.

Дверь закрылась.

— Извини... — кажется, она пожалела о сказанном. — Вик, иди домой. Я скоро освобожусь. Ничего не делай до того, как я приду, ты поняла меня?

— Да, да, поняла, — пробормотала Виктория, вставая. — Я пойду.

Несколько часов она провела слоняясь по грязным улицам. Решение зрело в её голове. На самом острове нет никакой охраны, — только пара патрулей на мётлах, в миле оттуда, — ведь ни один волшебник не захочет работать в таком месте. Нужно лететь в темноте, чтобы никто не заметил. Водоотталкивающее заклинание, тёплая мантия и палочка. Почему же раньше никто этого не делал? Наверное просто боятся.

Виктория свернула к детской площадке, увидев качели. Она зажмурила глаза, оттолкнувшись от земли. Качели заскрипели в такт.

Элеонора Руквуд...

Она ведь ничего про неё не знает, хотя столько времени они провели вдвоём. Возможно, у неё никогда не было настоящего выбора. Она выросла в семье фанатиков чистоты крови.

Может, они бы отказались от неё, не встань она на их сторону.

Может, за годы взаперти, её взгляды изменились.

В любом случае, никто не должен так страдать.

Если она освободит Элеонору, рядом будет ещё один человек, прошедший через то же самое.

Ещё один человек, которого считают испорченным навсегда.

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что рядом никого нет, она прошептала:

— Экспекто Патронум!

Яркий лучик света вырвался из палочки, пронзая сумерки.

Значит, получилось.

...

Лондон давно остался позади. Виктория плотно прижалась к метле, сжимая в руках волшебную палочку.

Магическая тюрьма находится на крошечном островке на самом севере Великобритании. Лететь туда нужно через всю страну.

Лил дождь. Наложенное водоотталкивающее заклинание медленно теряло силу, и одежда начала промокать.

Лиззи можно понять, не стоит держать на неё зла. Она и так делает слишком много. А Виктория должна вернуться, должна доказать себе и другим, что не боится этого проклятого места.

Она сможет.

Ну и что, что не получился Патронус-животное, хотя в школе у неё это выходило? Всё равно тогда её Патронусом был мышонок. Мышонок!

Не то что грациозная горная козочка Лиззи и другие телесные Патронусы, которые она видела у магов, иногда посещавших Азкабан.

Лишь на мышонка хватало её счастливых мыслей, даже когда она не была изувечена, а что он вообще мог против дементоров?

Сейчас, летя туда, в место, куда она надеялась никогда больше не вернуться, Виктория начинала понимать, насколько опасна и глупа была её затея.

Ещё ни у кого не получалось похитить оттуда человека.

С чего она решила, что именно она, слабая, маленькая, сможет это сделать?

Фадж был прав: она должна просто жить свою убогую жизнь и быть благодарной за то, что её отпустили.

Но что, если она не сможет так жить?

Мантия уже совсем промокла. Виктория сжимала палочку, зубы часто-часто стучали друг о дружку, спина начинала болеть от долгого полёта.

Поворачивать обратно было уже поздно: древняя башня Азкабана возвышалась впереди — чёрная и зловещая.

Виктория опустилась на пустой каменистый берег.

Ливень всё ещё хлестал не переставая. Уже стемнело.

— Экзареско, Импервиум, — прошептала она, пытаясь унять дрожь. Мантия подсохла, стало чуть теплее, но в груди уже поселился знакомый удушливый холод. Дементоры были близко.

Она направилась в сторону страшной башни, с трудом переступая по большим мокрым камням.

А может, это и не дементоры вовсе, а просто она сама взвалила на себя ношу не по силам?

Она должна справиться.

Она обязана доказать им, что не ничтожество, не преступница, что просто имеет право на то же, что и другие.

А разве то, что она делает сейчас, — не преступление?

Виктория увидела, как от башни отделился тёмный силуэт и поплыл в её сторону.

Вот оно. Сейчас.

— Экспекто Патронум! — Из палочки брызнул слабый золотистый свет и тут же погас.

— Экспекто Патронум! — Снова, на этот раз ещё слабее. Погас.

Дементор приближался.

Она оглянулась. С берега к ней бежали два человека. Наверняка мракоборцы из Министерства.

Её всё-таки засекли.

Какая же она была глупая!

И что теперь?

Её опять отправят туда?

Как удобно — даже везти не надо.

А вообще, им даже не надо её сажать — они могут просто сломать её палочку.

А вдруг ей придётся вернуться в магловский мир, работать в каком-нибудь супермаркете и всю жизнь с тоской вспоминать, что, если бы не глупые импульсивные решения, она могла бы жить совсем иначе?

Нет, в магловский мир она не хочет почти так же сильно, как в Азкабан.

А в волшебном мире её никогда не примут.

Дементор приближался.

Она почувствовала, как слабеют конечности; ещё чуть-чуть — и она снова услышит голос матери, вопящей «Зачем я родила такую дрянь».

Всё было кончено.

Оставалось только одно решение. Оно было рядом всегда, но она отгоняла его, надеясь, что у неё получится что-то изменить.

Не получилось.

Она приставила кончик палочки к собственному горлу и, стараясь, чтобы голос не дрожал, произнесла:

— Авада Кедавра.

Ничего не произошло.

В одной из приближавшихся фигур она узнала Лиззи, но это знание не принесло ей облегчения.

В глазах потемнело.

Хотя в тот момент, когда Виктория произносила то заклинание, она чувствовала такую боль от слов матери, будто на неё саму наложили пыточное заклятие, сейчас, когда собственная боль от той ссоры и последующего заключения немного отпустила, она даже подумала о том, чтобы связаться с матерью и попросить прощения. Но тут же прогнала от себя эту мысль. Пока что она не готова. После такого разговора у неё опять не будет ни желания, ни сил чем-то заниматься.

Открывая коробку за коробкой и выкладывая перед собой старые учебники, она подумала о том, что можно было бы найти волшебников, чьи близкие находятся в Азкабане, и вместе с ними добиваться реформ. В этот раз получилось опубликоваться только в «Придире», но это всего лишь начало её борьбы.

Мысль о том, что ей есть за что бороться, помогала забыть, что она не знала, где сможет работать теперь; что единственный её близкий человек — это Лиззи, чудесная, замечательная Лиззи, у которой есть работа, семья и молодой человек, и которая не всегда сможет её опекать; что она — изгой в магическом мире.

В одной из коробок Виктория нашла свою старенькую «Комету-220». Она никогда не играла в школьной сборной и не была большой поклонницей квиддича, но, так как трансгрессии побаивалась, хотя и сдала экзамен на неё на седьмом курсе, метла оставалась её главным способом передвижения.

В голове пронеслась глупая мысль: вот сесть бы сейчас на метлу и полететь вместе с Лиззи освобождать всех узников Азкабана! Ведь никто, кроме дементоров, его не охраняет... А может, они и не станут никого освобождать. Просто если ещё раз увидеть это место, уже будучи свободным человеком, рядом с верной подругой и мощным патронусом, может быть, оно перестанет внушать такой ужас.

Виктория помотала головой, возвращая себя в реальность.

Раздался стук в дверь. Она не представляла, кто может прийти к ней сейчас. На пороге стоял пожилой, полный, невысокий волшебник.

— Здравствуйте, мисс Миддлуэй. — Не спрашивая разрешения, он вошёл внутрь. В руке у него был тот самый свежий номер «Придиры».

— Здравствуйте, а вы?.. — Виктории его лицо казалось очень знакомым, но она не могла вспомнить, где его видела.

— Министр магии, Корнелиус Фадж.

— Ой, добрый день, министр. — Сердце Виктории забилось чаще. — Простите, у меня здесь негде присесть, я только вселилась...

— Ничего, я пришёл ненадолго. — Министр оглядел задымлённую, полную коробок комнату со смесью сочувствия и раздражения на лице.

— Мисс Миддлуэй, та ваша сокамерница, — начал он мягко, положив журнал на одну из стоящих рядом коробок, — это пожирательница смерти Элеонора Руквуд, младшая сестра другого пожирателя, Августа Руквуда, который также заключён в Азкабан за то, что шпионил на Сами-Знаете-Кого в Отделе тайн Министерства магии. Её заключение совершенно оправдано, и если бы сейчас она была на свободе, то натворила бы немало. Как и все маги, которые там находятся.

— Мистер Фадж, неужели одна моя статья в захудалой газетёнке стоит того, чтобы вы явились ко мне домой? — спросила Виктория холодно. Она ощущала смесь удивления и гнева, но держала себя в руках.

— Так как о вашем освобождении позаботился Дамблдор, — ответил Фадж, — и так как по закону, — он сделал упор на последних словах, — вы должны были бы сейчас находиться совсем в другом месте, после выхода этого... текста я решил сам прийти и прояснить некоторые вещи.

Виктория кивнула, показывая, что слушает.

— Вы думаете, — продолжал министр мягко, — вы думаете, что она была бы вашей подругой, эта Руквуд? Нет! — Его голос стал резким. — Она — тёмная волшебница, она родилась в семье тёмных волшебников, примкнула к Сами-Знаете-Кому и не успела никого убить или запытать только потому, что её быстро поймали!

— Вы не можете этого знать, — с вызовом сказала Виктория. — Министр, возможно, есть ужасные, страшные люди, которые заслуживают того, что делает с ними Азкабан, — она содрогнулась, на мгновение мысленно вернувшись туда, — но не все волшебники, которые сделали что-то плохое, заслуживают такого наказания. Да, — продолжила она, — я не должна была использовать запрещённое заклинание. Я... я сожалею об этом. Но я не заслужила Азкабана. Я знаю это всем сердцем. И Элеонора Руквуд тоже не заслужила этого.

— У неё на руке метка Сами-Знаете-Кого! — воскликнул Фадж. Внезапно его лицо сделалось красным и потным, глаза чуть не вылезли из орбит, от былой мягкости не осталось и следа. — Мисс Миддлуэй, вас выпустили из Азкабана не потому, что вы невинная овечка, а потому, что за вас вступился Дамблдор. Но, знаете, вы можете оказаться там снова.

У Виктории внутри всё похолодело. Она смотрела на министра и чувствовала, как ужас подступает к горлу.

— Вам больше не за что... — попыталась она выдавить из себя.

— Есть, есть за что, мисс Миддлуэй, — было очевидно, что Фаджу нравится произведённое им впечатление, — министерство знает, что все годы вашей учёбы вы использовали магию летом, на каникулах.

— Исчезающие чернила... — пробормотала Виктория.

— Да-да, исчезающие чернила. Мы закрывали на это глаза, но если вы не перестанете высовываться, это можно и припомнить. Мисс Миддлуэй, живите. Свою. Жизнь.

Закончив таким образом свою речь, Фадж развернулся, чтобы уйти, но Виктория, набравшись смелости, крикнула ему вслед:

— Вы не можете угрозами заставлять людей молчать!

Фадж развернулся.

— Мисс Миддлуэй, вам было плохо в Азкабане, да? — прошипел он. — Это очень хорошо. Это прекрасно. Он и нужен для того, чтобы таким, как вы, было там очень, очень плохо.

После этих слов он захлопнул за собой дверь. Послышался хлопок, означавший, что министр покинул грязную окраину Лондона.

Виктория стояла у окна с расширенными от ужаса зрачками и тяжело дышала.

— Так, может, не стоит его дёргать, пока он скорбит? — засомневалась Виктория.

— О, не переживай. Во-первых, этот журнал — это его хлеб. Во-вторых, это такой человек... Ну, сама увидишь. — Лиззи потянула Викторию в сторону странного дома. — Я писала ему, что мы придём.

— «Придира»... — Виктория попыталась вспомнить это название, но не смогла.

— Просто ещё один журнал. Какая разница?

Виктории показалось, что Лиззи что-то недоговаривает, но она решила не расспрашивать. В конце концов, она понимала, когда писала свою статью, что на передовицы ведущих изданий ей надеяться не стоит.

Подойдя к дому, Лиззи постучала дверным молотком.

Дверь почти сразу отворилась. Ксенофилиус Лавгуд, ещё не старый волшебник с белыми длинными волосами и чуть косящими глазами, впустил их внутрь.

— Проходите, юные дамы.

Они прошли через круглую кухню, которая занимала весь первый этаж, и по винтовой лестнице поднялись в гостиную.

Виктория была слишком сосредоточена на своих мыслях, чтобы смотреть по сторонам, а зря — такой обстановке позавидовал бы сам Сальвадор Дали, если бы ему посчастливилось оказаться в этом помещении. На потолках висели деревянные фигуры несуществующих животных, жёлтый диван был больше похож на стол, а настоящий столик, в свою очередь, имел форму чёрно-белого, в клеточку, дивана. Сам же хозяин дома был облачён в светло-зелёный костюм, похожий на пижаму.

Девушки уселись на диван, а Ксенофилиус сел перед ними на деревянную табуретку и обвёл их взглядом.

— Итак, чем я могу вам помочь?

— Мистер Лавгуд, — начала Лиззи. — Это моя подруга, Виктория. Она недавно вышла из Азкабана.

Виктория почувствовала, что её щёки стали горячими, как если бы она стояла над раскалённой жаровней.

— В самом деле? — Ксенофилиус с любопытством поглядел на Викторию.

— Да, в самом деле. — Виктория осмелилась взять разговор на себя. — Мистер Лавгуд, Элизабет сказала мне, что вы сможете напечатать мою статью. Я написала о том, что считаю подобные условия содержания бесчеловечными и недопустимыми для современного магического сообщества. Вот, прочитайте, пожалуйста.

Ксенофилиус взял из рук Виктории. Закончив чтение, он снова взглянул на девушку и спросил:

— Ну и как вы считаете, что скажут читатели моего журнала, прочтя такое?

— Я уверена, что будут люди, которые согласятся с моей позицией.

— Ну, будут люди, которые согласятся. А будут и те, кто... — Он положил рукопись в карман. — Вы не боитесь, Виктория? Люди не любят, когда им рассказывают, что то, к чему они привыкли, оказывается неправильным.

Виктория обнаружила, что раньше она об этом не думала. Собственное мнение казалось ей столь очевидным, что ей не приходило в голову, что, прочитав её статью, кто-то может с нею не согласиться.

Шум на лестнице заставил её прервать размышления. Она подняла глаза. С третьего этажа на неё смотрела светловолосая девочка лет восьми. Поняв, что её заметили, девочка убежала.

— Это моя дочь, Полумна, — объяснил Ксенофилиус. — Она очень переживает смерть матери. Почти не выходит из дому.

— Мистер Лавгуд, — произнесла Виктория, — я надеюсь, что ваша дочь никогда не совершит ничего противозаконного, но я уверена, что даже если так случится, вы не хотели бы, чтобы она оказалась там, где была я. Я делаю это не ради себя. Меня уже отпустили. Я делаю это ради тех, кто окажется один против системы магического правосудия в будущем. Если это не поможет — по крайней мере, я сделала то, что могла.

Мистер Лавгуд задумчиво прищурился.

— Ну что ж... — согласился он. — Я напечатаю статью. Риски целиком ваши.

Уже на следующий день текст был опубликован. Виктория сидела на крыльце своего жилища с развёрнутым свежим номером «Придиры» на коленях и неизменной сигаретой в руке.

— Почему ты не сказала мне, что рядом с моей статьёй будут тексты про то, что Сама-Знаешь-Кто на самом деле ваза, и про то, что домовики Хогвартса — это наказанные ученики?

— Не хотела тебя пугать, — призналась стоящая рядом Лиззи. — Но зато! Зато ты смогла высказать то, что думаешь. И кто-нибудь это прочитает.

— Кто-нибудь... — задумчиво повторила Виктория.

Статья вышла под заголовком: «Азкабан — это исправление или просто месть?», буквами поменьше — цитата: «Даже некоторые Пожиратели Смерти не заслужили такого наказания».

В своей публикации Виктория кратко написала о себе, о том, что она пробыла в Азкабане шесть месяцев. Описала то тяжёлое чувство безысходности, которое ощущают все, кто попадает за стены этого места. Потом она написала о своей сокамернице, которой присудили пожизненный срок в совсем юном возрасте. Написала о том, что наверняка в Азкабане немало невинно осуждённых. В заключение она признавалась, что сама росла в мире маглов, и рассказывала о достижениях пенитенциарной системы магловского мира: возможность для заключённых зарабатывать деньги, учиться, помощь в реабилитации, минимальные условия жизни в камере. В самом конце она задавалась вопросом: неужели маглы смогли совершить такой рывок в вопросах понимания корней преступности и работы с преступником, чтобы вернуть его в русло законопослушной жизни, в то время как волшебники в этом вопросе остаются там же, где были в восемнадцатом веке, когда дементоров привлекли к охране заключённых?

— Смотри, сова летит, — обратила внимание Лиззи.

Птица приземлилась на крыльцо рядом с Викторией. В её клюве была зажата короткая записка. Виктория взяла её. На клочке бумаги было написано: «Спасибо Вам. Кто-то должен был это сказать». Подписи не было.

— Видишь, — сказала Лиззи, — кто-то уже прочитал и согласился.

— И даже побоялся назвать своё имя, — заметила Виктория.

Впрочем, на самом деле настроение у неё приподнялось. Она была права: множество людей думают то же самое, но они боятся сказать об этом, боятся, что вызовут гнев, что другие решат, будто они оправдывают тёмных магов, потому что сами — тёмные, в глубине души.

— Я думаю, это не последнее письмо. — Лиззи начала переминаться с ноги на ногу. — Подруга, мне пора в Министерство на работу. Ты прости, я бы побыла с тобой ещё немного. Вечером я зайду, и, если хочешь, можно зайти ко мне на чашку чая. Отметим твою первую в жизни публикацию в журнале.

До этого они уже прогулялись по Косому Переулку: Лиззи купила Виктории новую серебристую мантию у Мадам Малкин. Котёл Виктория покупать не хотела, но как только они зашли в магазин, в котором они продавались, в груди зашевелилось уже забытое чувство воодушевления.

— Смотри, — показала она подруге один из мешочков, лежавших на прилавке, — это шипы мантикоры. Из них можно приготовить чудные исчезающие чернила.

— Да, — рассмеялась Лиззи, — помню, ты в школе их варила, чтоб потом писать мне письма, не боясь, что их прочитает твоя мама.

— Да... — вздохнула Виктория. — Слушай, я не знаю, буду ли я сейчас варить какие-нибудь зелья. Но, наверное, да, купим котёл на всякий случай.

Хозяйка магазина, Мадам Потаж, неодобрительно косилась на Викторию, оформляя покупку. Виктории приходилось гадать, узнала ли та её. Скорее всего, нет — её дело было не таким громким, чтобы люди начинали узнавать её на улице, но что-то внутри шептало: «На тебя все смотрят, они всё знают».

— Ты мне так и не рассказала, что всё-таки произошло между тобой и твоей мамой, — сказала Лиззи, отхлебнув пива из кружки.

— Да ты знаешь... Я же много тебе про неё рассказывала. — Виктория не знала, как объяснить. — Я приехала из Хогвартса, хотела пожить дома пару дней, а потом искать другое жильё. У меня было немного денег, отец выделил мне небольшую сумму на первое время. Но тут мама начала говорить, что я не смогу жить одна, что она уверена, что стоит мне съехать от неё, и я уже на следующий день буду плакать от одиночества в пустой квартире, и что незачем тратить средства, когда у меня есть такая чудесная комната...

— Обычное дело, — кивнула Лиззи с пониманием.

— Ну и вот, я поддалась, решила, что останусь ненадолго, хотя бы пока не начну работать, и это было, скажем так... плохое решение. Ты же знаешь мою мать: она терпеть не может, когда я использую магию, она стала искать для меня магловские вакансии, а когда я сказала, что мне это не подходит, кричать, что я ничего не добьюсь в этой жизни, попыталась отнять у меня палочку, и я... ну, не выдержала, в общем. — Стыдливо замолчав, она уткнулась в собственное отражение в пивной кружке. Потом отпила ещё немного пива и взялась за лежащие на тарелке сухарики. Ей давно хотелось курить, но в волшебном мире не жаловали эту привычку.

— Ты говорила с нею после того, как тебя отпустили? — спросила Лиззи.

— Она пока не знает, что я на свободе.

— А твой отец?

— Он знает, но... — замялась Виктория. — Он дал мне деньги, чтобы я смогла снять жильё. Потому что всё, что он отдал мне раньше, осталось в доме у мамы. Но мы с ним не очень много общаемся, у него другая семья...

— Понимаю, — Лиззи снова кивнула. За годы знакомства она, хоть никогда и не видела родителей подруги, успела узнать о них немало.

— Ты знаешь... — Виктория сглотнула. — Я всё думаю... Я была так счастлива, когда получила письмо из Хогвартса. Я ведь почти не знала магический мир. Папа никогда не показывал мне ничего, и для меня это всё... Я как будто очутилась в сказке. И, конечно, за все эти годы я поняла, что в волшебном мире бывают плохие люди, даже очень плохие, но Азкабан... Этого места не должно существовать. Даже для самых плохих.

— Тебе там было очень плохо, да? — тихо спросила подруга.

— Да, — коротко ответила Виктория, на мгновение помрачнев. — Но дело не в этом. У маглов ведь тоже есть свои тюрьмы. И ты знаешь, Лиззи, я, конечно, не была в магловской тюрьме, но даже плохим людям в нормальных странах дают возможность чем-то заниматься, работать, у маглов есть стремление, чтобы преступники выходили из тюрем в конечном итоге и могли вести нормальную жизнь.

Она рассказала подруге всё, что сама знала о магловской системе правосудия и магловских тюрьмах. Лиззи с интересом слушала, а когда Виктория замолчала, задумчиво произнесла:

— Что-то в твоих словах есть.

— Вот. Ты понимаешь, это не система исправления. Это просто месть. Со мной в камере была девушка... Лиззи, она не произнесла ни слова за то время, что я провела рядом с нею. Я даже не знаю, как её зовут. Знаю только, что она была приспешницей Ты-Знаешь-Кого, но она не могла ничего успеть совершить, она была слишком молода.

— Мне кажется, никто и не задумывается, что можно иначе, — подтвердила Лиззи. — Послушай... — она замялась, — если тебя волнует эта тема, ты можешь написать об этом. Я уверена, что найдутся люди, которые согласятся с тобой по этому вопросу, и, может быть, кто-нибудь сможет что-то сделать.

Виктория тихонько хмыкнула.

— Мне кажется, ты просто нашла тему, которая может воодушевить меня на какие-то действия.

— Возможно, — тоже рассмеялась Лиззи. — Но ты всё же подумай.

— И кто захочет публиковать слова преступницы? — Виктория опять помрачнела.

— Точно не «Ежедневный Пророк», — согласилась подруга. — Но есть газеты, которые готовы опубликовать всё что угодно. Да, их не так много читают, — поспешила она добавить, видя, что Виктория уже готова возражать, — но мне кажется, что если тебе важно что-то сказать, небольшой охват аудитории лучше, чем никакой. И ты знаешь, у меня даже есть кое-кто на примете...

Виктория пообещала подумать. Ложась спать после того, как подруга взяла её за руку и трансгрессировала до квартиры, она уже обдумывала содержание будущего текста.

Хозяйка, худая магла со строгим, но ухоженным лицом, отнеслась довольно подозрительно к одинокой восемнадцатилетней девушке. Виктория в своих старых джинсах и застиранной синей толстовке с катышками не внушала доверия. Женщина вручила ключи только после клятвенных обещаний, что «посторонних мужчин» в квартире не будет, иначе Виктория мгновенно «свернёт свои манатки».

За спиной послышался хлопок. Виктория даже не обернулась.

— Эй, ты как?

Это была Лиззи, школьная подруга. Когда Виктория вышла из Азкабана, Лиззи предлагала ей пожить вместе с нею и её молодым человеком, но та отказалась. На вопрос подруги она ответила не сразу.

— Не знаю, — бросила она коротко после того, как в потолок взмыла очередная струя дыма.

— Опять ты с этой своей привычкой... — Лиззи поморщилась. — Возьми лягушку.

Виктория приняла обёрнутую шоколадную лягушку и сунула в карман.

— Спасибо.

«Нужно встать. Хватит быть такой унылой. К тебе пришла подруга. Если будешь так себя вести, она перестанет приходить», — приказала она себе.

Виктория поднялась со стула, повернулась к Лиззи и заставила себя улыбнуться.

— Прости, у меня тут негде сесть... — Она смущённо обвела руками комнату. — Пойдём на крыльцо, у меня там прекрасный вид на... лондонскую суровую действительность.

Устроившись на ступеньках, Лиззи приобняла подругу за плечи.

— Тебя не смущает, что тебя могут увидеть маглы в таком виде? — спросила Виктория, обратив внимание на элегантную голубую мантию Лиззи.

— Ну увидят, и что дальше? — Лиззи пожала плечами. — Если бы я попыталась одеться как маглы, я вызвала бы не меньше недоумения. Зато я наконец смогла выбраться к тебе. В Министерстве сейчас завал, но я отпросилась пораньше.

— Спасибо, — повторила Виктория, не зная, что ещё можно сказать.

— Кто-нибудь ещё заходил?

— Приходила МакГонагалл... Так мило, что она беспокоится.

— Да, МакГонагалл — невероятный человек, — кивнула Лиззи. — А твои родители?

— Я пока им не сказала, где живу. Не собираюсь задерживаться здесь надолго. Надо... надо что-то менять.

— И что думаешь делать?

— Пока не знаю... — Виктория резко оторвала палец от губы, потому что кожа вокруг ногтя, которую она сосредоточенно грызла, начала кровоточить. — Меня ведь не возьмут на работу в Министерство после того, как я была в Азкабане, правда?

— Да, это вряд ли, — кивнула Лиззи и задумалась. — Но, слушай, ты талантливая, в Хогвартсе тебе точно будут рады. Ты могла бы... не знаю, помогать кому-нибудь из учителей? У тебя же неплохо получалось зельеварение, насколько я помню.

— А Снейпа ты предлагаешь выселить в избушку к Хагриду? — Виктория потянулась, высвобождаясь из её объятий. Присутствие подруги понемногу разгоняло туман в голове. — У меня сейчас два пути: либо я открываю свою лавочку волшебных снадобий и не завишу от того, что там и кто обо мне думает, либо я просто нахожу богатого мужа и оставшуюся жизнь рожаю ему детей и командую домовиками.

— Никто не думает о тебе плохо, — тихо сказала Лиззи. — Все, кто знает, что произошло, сочувствуют тебе.

— Да ну? — прищурилась Виктория. — А статья в «Пророке»?

— Не обращай внимания. Этот Питерсон просто идиот.

— И редактор «Пророка» идиот, раз это опубликовал. И женщины, которые мне потом писали, тоже идиотки.

— Именно так, — подтвердила Лиззи.

Виктория подперла кулаками подбородок и упёрлась пустым взором в дымящие вдалеке трубы завода.

Тот выпуск «Пророка» лежал в её комнате, на одной из картонных коробок, и она всё то порывалась выбросить его, то не решалась, по новой перечитывая ту статью и плача от жалости к себе.

«Неужели из-под заключения теперь выпускают по блату?» - гласил заголовок.

«В прошедший понедельник, после ходатайства Альбуса Дамблдора, была освобождена из-под стражи Виктория Миддлуэй, восемнадцатилетняя чародейка из пригорода Лондона. Мисс Миддлуэй была осуждена на семилетний срок в Азкабане полгода назад, спустя лишь месяц после того, как окончила Школу чародейства и волшебства Хогвартс, за то, что наложила непростительное пыточное заклятие Круциатуса на свою собственную мать. Несчастная женщина не является волшебницей и пошла в магловскую полицию, где даже не смогла объяснить, в чём именно она обвиняет свою дочь. К счастью, в полиции Лондона находился дежурный мракоборец, который понял, что произошло, и спустя короткое время Миддлуэй была задержана в доме её друзей, она полностью признала свою вину и, по прошествии судебного разбирательства, помещена в Азкабан. В тот же день директор Хогвартса Альбус Дамблдор ходатайствовал об освобождении юной чародейки, обосновывая это якобы токсичным воздействием миссис Миддлуэй на свою дочь и тем, что девушка не отдавала себе отчёта в том, что она делает в момент, когда накладывала заклинание. Обоснования смехотворны: девушка владеет колдовством, в отличие от матери. Нет ни одной причины, по которой она не могла бы переехать, если ей было так тяжело жить с ней в одном доме. Да уж если и применять волшебство против магловской женщины, что само по себе является серьёзным нарушением, неужели в её арсенале не нашлось ничего, кроме непростительного заклятия? Если волшебница способна применять такие заклятия и не может владеть собой и думать о последствиях, кто гарантирует, что в следующий раз она не применит его по отношению к другому волшебнику? Тем не менее спустя полгода давления и ходатайств со стороны директора Хогвартса девушка была освобождена, и сегодня она среди нас, нормативных волшебников. И я спрашиваю: неужели по воле Дамблдора уже стало возможно освобождать заключённых из Азкабана? Кого в следующий раз решат отпустить на волю?

Фредерик Питерсон»

После выхода этой статьи Виктории стали приходить совы от разъярённых волшебниц. Особенно расстроил её громовещатель, который ей прислала Молли Уизли. Лично она не была с нею знакома, но старшие братья Уизли учились с нею на Гриффиндоре. Молли кричала, что ей стыдно, что такая девочка училась на факультете Гриффиндор, что применить пыточное заклятие против беззащитной женщины, не являющейся частью магического мира, — в разы хуже, чем применить его против волшебника, способного дать отпор, и что она недостойна носить волшебную палочку после такого.

— Ну хорошо, как скажешь, — сказала Виктория с вернувшейся к ней из-за мрачных воспоминаний видимостью безразличия. — Они все идиоты.

Воспоминания обо всём произошедшем были ещё слишком свежи. Всего неделю назад она лежала в своей камере и думала, что ей предстоит находиться в ней ещё много долгих дней. В камерах Азкабана не было мебели, было только тряпьё, на котором могли заключённые лежали, почти не вставая. Раз в неделю министерские служащие привозили паёк на ближайшие семь дней — какую-то простую кашу, хлеб, воду. Очень редко — варёную курятину. Еда часто лежала у решетки, пока не портилась.

Виктория ничего не знала о своей сокамернице, кроме того, что та тоже оказалась в Азкабане сразу после окончания Хогвартса и сразу получила пожизненное заключение. Она была Пожирательницей Смерти и пребывала в стенах тюрьмы уже почти десять лет. Виктория не знала, что та успела натворить — скорее всего, ничего. Ведь она только окончила школу и вступила в ряды приспешников Волан-де-Морта совсем незадолго до того, как тот исчез. Но сам факт служения ему уже дал Визенгамоту право осудить женщину на пожизненное заключение.

Когда летом перед лицом Виктории захлопнулась решётчатая дверь камеры и патронус мракоборцев, препроводивших её туда, пропал из виду, она пыталась разговорить свою сокамерницу, но та смотрела в одну точку и не отвечала, а в глазах... В глазах была пропасть. Виктория чувствовала необходимость с кем-то поговорить и из-за невозможности это сделать не находила себе места: ходила из угла в угол, как лев в клетке, садилась на грязную ткань и вставала снова. Но вскоре перед камерой начали возникать высокие чёрные силуэты. Дементоры пришли отведать своё новое блюдо. Сердце заколотилось ещё быстрее. Голова закружилась, и она медленно опустилась на грязный пол.

— Ты не ценишь своего счастья! — послышался в голове голос матери. — Ты — ничтожество! Ни на что не способное ничтожество! Даже твой папаша умер бы от стыда, увидев тебя! Зачем я родила такую дря...

И её собственный голос:

— Заткнись! ЗАТКНИСЬ! Хватит! КРУЦИО!

Следующие часы в её голове прокручивалось «кино»: она вспоминала, как в детстве сбегала из дому и часами бродила по улицам, лишь бы не возвращаться, как упрашивала МакГонагалл дать ей остаться в Хогвартсе на каникулах, но всякий раз получала отказ, как приехала домой после окончания школы и думала, что пробудет там всего несколько дней, но мать начала убеждать её, что та не сможет жить сама, и убедила пожить вместе хотя бы пока она не найдёт работу.

Она вспоминала и про суд, проходивший не в большом зале Визенгамота, а в одном из небольших помещений Министерства. Суд прошёл совсем быстро, людей было мало. Она, рыдая, признала свою вину и сказала, что ей нечего добавить, когда её об этом спросили. Временами она ненавидела свою мать и при этом любила её, как всякий живой человек любит своих родителей. Она искренне хотела причинить той страдание, когда произносила заклинание, иначе бы оно не подействовало, но она так же была в искреннем ужасе, видя, как мать корчится на полу от невыносимой боли.

Продолжая видеть перед глазами раскручивающуюся ленту обид, разочарований, предательств, она погрузилась в сон, в котором плохие воспоминания всё так же продолжали преследовать её, только теперь уже в образе кошмаров.

В Азкабане вначале все кричат, рыдают, молят о пощаде. Потом тоже плачут, но всё тише и тише. Потом плакать перестают. Лежат на своём тряпье и смотрят в одну точку. В памяти заключённого не остаётся ничего светлого, ничего, что могло бы заставить сдвинуться с места. Бежать из Азкабана никто не пытается, потому оттуда и не убегают. Через неделю-другую для этого даже необязательно запирать двери камеры. Родители забывают имена своих детей, люди, достигшие карьерных высот, забывают, чем занимались и чего достигли. Только бесконечный круговорот страха, горя и обид.

Когда за нею пришли, Виктория пребывала в таком же состоянии обездвиженности. Дверь камеры отворилась, и она почувствовала что-то приятное и очень непривычное. Это было тепло. Служащих Министерства, которые пришли освобождать её, сопровождал патронус, и спустя долгие месяцы дементоры перестали есть её заживо. Последний раз она взглянула на сокамерницу. Та тоже, пусть совсем чуть-чуть, но ожила в отсутствие дементоров. Когда Викторию выводили, она заметила слегка поднявшиеся в знак прощания пальцы.

Дальше — короткое сообщение о том, что её решено освободить из-под стражи, счастливая Лиззи, которая приняла её у себя первые несколько дней, и теперь — эта, с позволения сказать, квартирка на окраине Лондона.

— Послушай меня, — сказала Лиззи, видя, что подруга опять погружается в тяжёлые воспоминания. — Надо тебе куда-нибудь выйти отсюда, ты же тут... — Она взмахнула руками, не зная, какие подобрать слова. — Давай завтра сходим в Дырявый Котёл. Выпьем пива, расслабишься немного, вспомнишь вообще, как это: быть свободным человеком, и мы сходим с тобой в Косой Переулок, купим тебе новую мантию, может, ещё котёл новый возьмём.

— Да я просто сейчас не могу тратить деньги на такое... — Виктория смутилась.

— Не переживай. Всё на мне, — серьёзно сказала Лиззи. — Так что, ты согласна?

— Ну хорошо... Спасибо тебе ещё раз, Лиззи.

— Тогда до завтра. Всё будет...

Лиззи не закончила. Она ещё раз обняла подругу, встала и растворилась в вечернем сумраке.