Серия «Рассказы об Алой»

Да и Юрген этот надоел порядочно колдунье. Каждый год и не одна девка в городе, да так он спортит их всех, если уже всех не попортил. ПоэтомуАлая ничего конкретного обещать не стала, а только сказала:

— Жди! Всё будет!

И, действительно, всё стало. Уж не знаю, пришлось ли вынимать след, наводить порчу, и всё прочее, но с сыном бургомистра приключилось странное. Мужской его орган перестал реагировать на всех девок и баб в городе. Даже на срамные сны перестал реагировать. Оживал он только в присутствии пухленькой служанки, да как оживал! Просто рвался из штанов.

Тут, конечно, такое дело. Порча налицо. И надо бы схватить ведьму, пытать и добиться признания, а потом сжечь. Но... А вдруг сила и после этого не вернется? То есть чувствовал он, что точно не вернется. А тут она рядом — мягонькая такая, аппетитная, на мордашку ничего себе, пироги печет духмяные и глаза держит низко, покорно.

В общем, обженились. Создали крепкую семью. А что первый ребенок родился малость раньше срока — так это так, обычное дело. Часто такое случается. Ничего страшного!

Те, кому советовали Алую и кто в страхе, тревоге и сомнениях приходил к ней, бывали сбиты с толку, встречаясь взглядом с ее не то серыми, не то зелеными, не мутными и не ясными, совершенно ничего не выражавшими глазами.

— Индо оторопь меня взяла, бабоньки, как она на меня взглянула! Чисто лягва!

— Говори, говорит, зачема ко мне припожаловала. А я так степенно, по делу то ись, начинаю ей объяснять. Так мол и так, дескать, живем с мужем душа в душу семнадцать годов, а тут что-то зачудил он.

— Загулял, что ли? — Ну, загулял, не загулял, тебе, то ись, какое дело? Твое дело помощь предоставить.

— С кем загулял? Сама не видела, а люди бают, что заглядывает к вдове с выселок. И на что позарился! Ни кожи, ни рожи, ножонки тощие, плечи костлявые, одно и есть — коса. Да и ту я повыдергаю, как ись, повыдергаю!

— Дале слушать не стала, принялась что ни попадя в котел швырять. Старху я натерпелась тут, бабоньки! Одно швырнеть — пар синий повалит, другое швырнёть — туман поднимется, да не простой, а что пахнет не то лавандой, не то сиренью. Третье швырнёть — кипяток успокоится, и точно гладкое зеркало лежит. А она в него прям руку, то ись, сует. И не обварилася рука-то! Как была беленькая и гладкая, так и осталася! Гляжу, а на руке — кольцо. Надень, бает, мужу своему на средний палец правой руки, век он при тебе будет.

— Ну, надела. И точно, сидить со мной, как привязанной. Чтобы в кабак или за ворота с мужиками на гулянку — ни-ни! Да недолго я радовалась, бабоньки. Еще месяц не кончился, как мне поперек горла это стало. Муж мой, значить, из дома ни ногой, и я сиди с ним. И кто из нас после этого привязанной?

— Помаялась я так, помаялась, да и забрала кольцо у свово, то ись. Отнесла обратно, да, дура такая, принялась деньги с Алой обратно требовать. Как знашь, баю, а хошь половину вертай обратно! Не по нутру мне твое ведовство. Слова не сказала, вернула, только глаза у ей стали еще больше на лягву похожи.

— Ох, я дура, бабоньки! Вертаюсь домой, а мой-то за дверью в сараюшке на крюке висит. Вот как оно бывает! Семнадцать лет прожили душа в душу, а он взял и повесился!

Мне нечего добавить к рассказу несчастной дуры. Разве только одно. Когда ты живёшь долго, жить можно только двумя способами. И ни один из этих способов не милосерден.

А кстати, что расскажет им Алая в этот раз?

Историю о розовой собачке и  ее необыкновенном нюхе? О той самой собачке, которая при виде забеременевшей незамужней девки делала на нее стойку, а потом бессовестно обоссывала забор ее дома? Розовой, кстати она была, потому что была лысой, но это уже другая история.

А может быть, побывальщину о старом солдате, который требовал от Алой, чтобы она вычеркнула из его памяти глаза всех убитых им на войнах людей? «Смотрять и смотрять! А чаво им смотреть? Им ляжать полагается!». Алая выполнила его просьбу за мерку серебра, а то, что он потом леденел от ужаса, когда в ночи в двери его снов стучали безглазые молчаливые покойники... Но это уже другая история.

А, может быть, веселую байку про похотливого мельника, который хотел взобраться (ишь чего удумал, срамник) на саму старшую дочь марк-графа, Прекрасную Даму всех рыцарей графства, чью чистоту и девство готовы были защищать с оружием не только рыцари, но и крестьяне? После долгих уговоров, правда, он удовольствовался огненноволосой и белокожей дочерью нотариуса. Она была девка — огонь, и куда до нее марк-графине, будь она трижды девственница! Потом, правда, она удрала от мельника с проезжим купцом (или с проезжими купцами?). Но это уже другая история.

Да, много чего случилось с Алой за прошешие с предыдущей встречи с коллегами двенадцать лет! Так что, если подумать, одинокой она эти годы не была. Да и одной не была тоже — вон она, хитроглазая лисичка, доела куриные потрошка и жмется к ноге, выпрашивает ласки.

Да, даже дикая животина иногда хочет побыть с человеком. Но это уже другая история.

— Все, что хочешь! Все, что хочешь! Только спаси мою доченьку, спаси мою АнастАзию!

— Теперь, значит, АнастАзию. А как ты назвала ее, когда в первый раз пришла ко мне?

— Кирой, — всхлипывает женщина.

— Значит, тебе были ведомы правила моего дома?

— Погибает моя доченька!

— В тот раз не погибала. И просьба-то была пустяшная — скорее, каприз, а не просьба!

— Погибает моя доченька! — выла женщина.

Алая и сама видела, что погибает: внутренним безошибочным взором созерцала она бьющуюся в судорогах юную деву, все тело которой было покрыто волдырями, словно опалил ее безжалостный огонь или сок страшного дерева, у которого даже нет названия, так оно страшно.

— Ничем помочь не могу. Пусть погибает. — Женщина взвыла, а колдунья, отпихнув ногой бесстрастно золото, рассыпанное по земле, поспешила уйти.

В ту ночь Алая не могла уснуть. Долго ворочалась, вздыхала, то откидывала тонкое покрывало, то заворачивалась в него целиком, и, наконец, решилась.

Позвала. Ничего не требовалось, чтобы Они пришли — ни варить зелье, ни чертить знаки, ни произносить древние заклинания. Просто позвать — и Они явятся.

— Что тебе надо, ведунья, — Они говорили одним голосом, который шел со всех сторон и обволакивал, как дым.

— Прошу снять запрет.

— Это невозможно.

— Только на этот  раз.

— Я не спрашиваю, что ты дашь. Я скажу, чего я хочу. Все твои слёзы, половину твоей силы и четверть твоей крови.

Алая содрогнулась, но не отступила:

— Они твои.

— На сей раз запрет снят, — и гости растворились, а ночь стала светлее.

И где-то далеко юная дева затихла, а пузыри на ее теле стали лопаться, оставляя под собой свежую нежную кожу. Она была спасена.

Алая же не выходила из своего жилища месяц. А потом как-то утром горожане обнаружили дом с открытыми дверями, и слуг колдуньи, растаскивающих драгоценные ткани, украшения и утварь. Их хозяйка ушла, оставив им все имущество.

И вот теперь он решил прибрать уже все винокуренное дело к рукам, постановив изъять ядовитое зелье и потребное для его производства оборудование, выплатив, конечно же, неплохую (по его мнению) компенсацию.

— И запасы сырья тоже постановил изъять, — жаловался мастер гильдии винокуров, — и тоже за «неплохую плату». А здания, говорит, себе оставьте. Я, говорит, наживаться на вас не намерен. А на что мне теперь эти здания-то! Только подомовой налог с них платить, да аренду земли...

— Да! — сказала, выслушав его , Алая. — Беда нашего марк-графа, — и, не договорив, скорбно покачала головой. — Чем же  могу помочь вам, касатики? Ведь кто он? — возвела она очи горе, — и кто я?

— Дык ведь понятно. Но неужли нельзя его как-нибудь так... — мастер гильдии замялся, подыскивая безопасное слово, — возблагодарить?

Давно нет и того марк-графа, и того графства, но я все-таки решила быть осторожной. Поэтому я ничего не расскажу о том, как, вздыхая и проливая слезы, винокуры свозили бутыли и бочки в специальные «Винные подвальчики», спешно организованные марк-графом. О том, что цена на спиртное неожиданно поднялась чуть не вдвое, тоже умолчу. И, уж конечно, ни словом не упомяну о том удивительном факте, что жаждущие жители графства, заплатив несусветную цену за первый приобретенный в винном подвальчике шкалик, открывали его и с отвращением обнаруживали, что плещущаяся в нем чистая, как слеза, жидкость, и по вкусу, и по запаху, и по прочим иным свойствам ничем не отличалась от обыкновенного коровьего молока.

— Ведать не ведаю, — мотала головой Алая.

— Или порошочек, от которого кости становятся хрупкими, точно хрусталь, и от малейшего движения ломаются, протыкая печень там, или лёгкое, или сердце? — и мужчина опять заливисто рассмеялся.

— Ииии, милай! — с чувством подхватила колдунья. — Бываит, что ж не бывать-то. Только мы всё больше по родам. Коровке там помочь разрешиться, али лошадке. Могём и бабе подмочь, ежели что...

— Дура ты! Я ж тебе о чём говорю?

— Да ить не разумею я, об чём! Ежели, к примеру, брюхо у козы раздуло, как она гороху поемши, — на это водичка есть. Или кровь остановить порошочек дам, хороший, то ись, порошочек.

— Вот дура! Ну, ладно, живи пока. Может, еще пригодишься. А я наведаюсь к соседке твоей с луковой пустоши.

— Прощевайте, барин, — поклонилась до земли Алая, да так и осталась стоять, почти касаясь лбом пола, пока топот лошади не смолк. Потом распрямилась, крякнула, достала из-за пазухи лоскут и принялась чертить на нём киноварной палочкой какие-то путанные знаки. За всем этим с любопытством наблюдала лиса, высунувшаяся из-под лавки.

— Вот видишь, — назидательно сказала колдунья, прикрепляя свернутый в плотный узелок лоскут к ошейнику и застегивая ошейник на шее у лисицы. — Хотела бы я сказать, что он поплатится. Да такие как он, никогда не платят. Впрочем, всякое в жизни бывает. — Лисица согласно мотнула головой, выскользнула в приоткрытую дверь и скрылась в чаще.

Алая не ошиблась. Всякое в жизни бывает. Жизнерадостный племянник герцога, возвратившись на другой день с луковой пустоши, неожиданно занемог — должно принес какую-то хворобу с тамошних болот. Изо всех отверстий его обширного тела ползла наружу розово-серая паста, источавшая сладкий аромат, а, когда он умер, люди, нёсшие его необыкновенно легкий гроб, нашептывали потом по кабакам неслучайным собутыльникам, что могила его пахнет точь-в-точь, как гнилые персики.

— Кошку на склянку сменял?

— Сменял.

— Золотой в жидкости из склянки двенадцать ночей вымачивал?

— Вымачивал, хоть вонь стояла на усю округу.

— Подмышкой потом десять дней носил?

— Носил десять дён, ажно рука занемела.

— Должен был получиться неразменный золотой.

— Должон, кто спорит? Ан не получился.

— А ты проверял?

— Как не проверять? Он не то, что неразменный — им ить вообще ни за что заплатить нельзя. Не берут его в лавках-то!

Алая всё поняла, а, всё поняв, протянула ладонь:

— А ну, покажь?

На руку лёг золотистый кругляшок, подозрительно яркий, подозрительно блескучий. Даже на зуб не надо было пробовать.

—  Я же сказала — твой промах! Монета-то фальшивая

— То ись как?

— Да так. Из настоящего золотого получается неразменный золотой. А из фальшивого разве может выйти что путное? Фальшивка и выйдет. Ступай подобру-поздорову, и эту дрянь забирай. Я закон не нарушаю. И тебе не советую.