Серия «Попал в петлю»

Я закрыл глаза, пытаясь пробить глухую стену в голове, и из темноты неожиданно проступила короткая, смазанная картинка. Сумерки. Дорожка, тусклый свет фонарей. Не лес — парк. Я бегу по дорожке, бегу не за кем-то, не от кого-то, а просто потому, что мне это нравится. Дыхание глубокое, сердце стучит ровно, мышцы в тонусе. Дорога привычная, я делаю это часто, чуть ли не каждый день. Так, хорошая зацепка: бегать я явно умел и любил.

Снова смотрю на одежду: действительно, «странная одежда для этих мест». Те немногие прохожие, которых я успел разглядеть на сельской улице, и мужики в трактире одевались совершенно иначе. На них были серые, тяжёлые кафтаны из грубой шерсти, потёртые жилеты и рубахи из толстого холста с неровными, толстыми швами. Вся их одежда выглядела простой, тяжёлой и грубой. Моя куртка на этом фоне казалась чужеродным предметом. Несмотря на свежие пятна подсыхающей грязи на рукавах и несколько хвойных иголок, налипших на подол после ночных блужданий по лесу, плотный гладкий материал не пропустил сырость. Скрытые внутренние отделения, идеально ровные строчки — ни одного узелка или торчащей нити. Вместо грубых ремешков или костяных пуговиц карманы запирали аккуратные металлические застёжки, которые плавно скользили по скрытым зубьям. Такое качество и тонкая работа говорили лишь об одном: это точно штучная вещь. Одежда сидела как влитая — я не чувствовал никакого дискомфорта, наоборот, тело ощущало полную естественность. Вероятно, я не был простым человеком, раз мог себе позволить такие вещи.

Это открытие породило новый вопрос: если я не из простонародья, то у меня должно быть какое-то оружие? Или свита? В таком диком краю человек высокого положения просто не мог путешествовать безоружным. Я машинально провёл ладонями по бёдрам и поясу, но пальцы наткнулись на пустоту. На поясе брюк не оказалось ни единого крепления или петли для ножен. Я посмотрел на свои ладони — нет, оружием я совершенно точно не владел, да и тело не помнило веса клинка. Зато руки сами собой потянулись ниже, к глубоким карманам брюк.

В правом кармане брюк пальцы наткнулись на небольшую, твёрдую вещь. Я вытащил её и положил на испачканную ладонь. Это был плоский прямоугольный брусок из плотного чёрного материала, не похожего на дерево — идеально гладкого, лёгкого, с тремя мягкими, едва выступающими кнопками. На одной из сторон серебрилась круглая эмблема со сложным геометрическим рисунком. Память молчала, но большой палец сам собой привычно лёг на верхнюю клавишу, инстинктивно ожидая короткого мягкого щелчка. В голове тут же вспыхнуло странное, резкое слово: «машина». Вслед за ним перед глазами встал мимолётный образ — закрытая железная повозка, яркие ночные огни и бешеная скорость, от которой захватывает дух. Я совершенно точно не был простым крестьянином или лесорубом, которые всю жизнь проводят в грязи и не знают ничего быстрее лошади. Кто же тогда? Купец, способный купить себе такую диковинку? Или высокопоставленный гонец, доставляющий вести на этой безумной железной повозке?

В левом кармане обнаружилось кое-что ещё. Пальцы нащупали плоскую, довольно увесистую пластину. Я выудил её на свет: с одной стороны это был уже знакомый матовый тёмный материал, а с другой — холодная, идеально гладкая поверхность, похожая на тщательно отполированный чёрный кристалл. Стоило сжать этот предмет в ладони, как в памяти снова мелькнула короткая вспышка: я прижимаю эту пластину к уху и сквозь неё со мной говорят далёкие, но отчётливые человеческие голоса. Подчиняясь рефлексу, большой палец сам нащупал и прижал узкую клавишу на боковом ребре. Чёрная гладь мгновенно ожила, засветившись изнутри ярким, чистым светом. От неожиданности я дёрнулся и чуть не выронил штуковину прямо в грязь, в последний момент успев перехватить её пальцами.

Я замер, уставившись на сияющую поверхность. Сначала на ней проступили только крупные белые цифры, разделённые двоеточием, и несколько мелких значков у самого края. Но стоило мне поднести её ближе к лицу, всматриваясь в этот свет, как картинка вдруг моргнула и сменилась россыпью мелких цветных картинок. Они располагавались ровными аккуратными рядами. Под каждым рисунком тянулись короткие строчки из мелких печатных букв. Я скользнул по ним взглядом и понял, что читаю эти надписи абсолютно свободно, на автомате, вообще не задумываясь. «Телефон», «Контакты», «Сообщения», «Карты»... Смысл этих слов доходил до меня мгновенно, хотя я понятия не имел, откуда знаю эти знаки.

Палец рефлекторно коснулся значка с надписью «Галерея». Сияющая поверхность мгновенно перестроилась, открыв бесконечную ленту мелких квадратных картинок. Я робко провёл подушечкой пальца по гладкому стеклу — изображения послушно двинулись вверх, подчиняясь лёгкому движению. На меня взглянул совершенно другой, пугающе близкий мир. Огромные, уходящие в небо башни из камня, залитые резким светом чистые улицы, ровные дороги, забитые теми самыми железными машинами. На большинства снимков были люди — мужчины и женщины. Они улыбались, о чём-то спорили, сидели за столами в ярко освещённых комнатах. И все они были одеты точно так же, как я: в лёгкие куртки, аккуратные рубашки и яркую обувь. Никакого холста, никакой грубой шерсти и навоза под ногами.

Я листал дальше, всматриваясь в детали. Вот заснеженные горные вершины, вот залитый солнцем песчаный берег у бескрайней воды, вот какое-то просторное помещение, где на столах ровными рядами светились десятки больших панелей. Лица на фотографиях казались родными, тело отзывалось на них теплом, но память упрямо отказывалась называть имена. Я прекрасно понимал смысл каждого кадра — это работа, это отдых, это друзья — но себя в этой мозаике по-прежнему не находил. Я просто заново утверждался в мысли: я был своим там, среди этих чистых стен и сияющих огней.

Я отвлёкся, рука скользнула по экрану, и на светящейся поверхности снова появилась россыпь картинок. Мой взгляд зацепился за надпись «Сообщения» с маленьким красным кружком и цифрой 5 в нём. Палец на автомате ткнулся в эту строчку, открывая верхний диалог. В заголовке светилось имя: «Максим».

Глаза быстро побежали по коротким строчкам, которые этот Максим присылал одна за другой:
«Тём, ты где застрял? Телефон недоступен».
«Сервер лежит, коммит не проходит, я один не разгребу».
«Мы третий раз срываем дедлайн из-за этого бага!»
«Заказчик рвёт и мечет, нам просто шею намылят».
«Ну ты попал».

Странные, резкие слова вроде «сервер», «коммит» и «дедлайн» мгновенно отозвались узнаванием в моём сознании. Я не до конца понимал их смысл, но они ощущались абсолютно естественными, словно я пользовался ими каждый день. А вот последнее слово занозой застряло в мыслях. Попал. Оно эхом отозвалось внутри, мгновенно трансформируясь из дружеской подначки в сухой, пугающе точный диагноз. Попал. Попаданец.

И в эту же секунду глухую стену в моей голове наконец прорвало. Воспоминания хлынули сплошным, чистым потоком, мгновенно заполняя пустоту:

Кто такой? — Артём Лавров.
Откуда? — Из Питера.
Возраст? — Двадцать семь.
Оружие? — Дебаггер и IDE.
Характер — Выдержанный. Холост; в связях, порочащих его, замечен не был.

Вчера вечером я действительно сбежал из офиса на пробежку в парк, чтобы хоть как-то разгрузить голову после двенадцати часов за монитором. Бежал своим обычным маршрутом, никаких спецэффектов, но каким-то образом умудрился поскользнуться и… «Упал, потерял сознание, очнулся — гипс!» Классика! Ну, или в моём-то случае: очнулся — лес. Потому что после падения я пришёл в себя в полной темноте, на сырой земле среди незнакомых деревьев.

Я понятия не имел, сколько времени провалялся без чувств там, в парке, и сколько потом на автопилоте блуждал по лесу. Тяжёлое, тупое эхо от удара затылком начисто лишило меня возможности объективно оценивать время — в голове всё слилось в одну гудящую, бесконечную полосу. Помню только, что в какой-то момент ноги всё-таки вынесли меня из чащи на разбитую грунтовую колею. А когда небо над деревьями начало едва заметно сереть, впереди показался тусклый свет в окнах, крыша и крыльцо придорожного трактира.

Теперь, когда всё более-менее встало на свои места, я понял, почему не запаниковал в ту же секунду, как переступил порог. Весь этот антураж — тёмные бревенчатые стены, закопчённый очаг, мужики в тяжёлых кафтанах и девчонка в сером плаще — воспринимался как декорация. Всё вокруг выглядело точь-в-точь как сцена из фильма или сюжет из книги. Мой разум просто отказался признавать окружающее опасной реальностью. Я чувствовал себя сторонним наблюдателем, и сознанию потребовался хороший пинок, чтобы до меня дошло: здесь всё по-настоящему.

Больше всего меня смущали смутные, ломаные куски воспоминаний. Я до сих пор не понимал, почему, но в памяти торчали обрывки, которые не клеились друг с другом. В одном из вариантов группа бандитов окружила столик незнакомки у окна, скрутила её и грубо выволокла через главную дверь мимо застывших посетителей. Я зачем-то ломанулся следом, вылетел на крыльцо — и огромный кулак прилетел мне прямо в челюсть. А потом я почему-то снова очнулся на ступеньках трактира.

В реальности же всё закончилось иначе, и девчонка смогла уйти. Почему в моей голове уживалось несколько разных сценариев, думать сейчас не хотелось — от попыток найти логику виски снова начинало тупо ломить. Сейчас меня гораздо больше волновали сугубо приземлённые вопросы. Память-то ко мне вернулась, но ни местных денег, ни документов, ни подходящей одежды у меня от этого не появилось. Мои вещи здесь — просто бесполезные куски стекла и пластика. Если показать их местным, меня в лучшем случае сочтут сумасшедшим, а в худшем — прибьют в подворотне из-за диковинных игрушек. Нужно было как-то легализоваться в этом мире, раздобыть нормальной еды, понять, как здесь зарабатывают, и найти безопасный угол.

Я нажал на боковую кнопку, гася яркий свет экрана, и спрятал потемневший телефон обратно в карман брюк. Пора двигаться. Сквозь приземистые крыши изб в центре села уже отчётливо виднелся высокий силуэт местной церкви. План на ближайшие часы был предельно простым и понятным.

Я поднялся с бревна, поправил воротник куртки и зашагал в сторону прихода.

Служка скользнул оценивающим взглядом по моим плечам, рукам, на секунду задержался на обуви и понимающе кивнул каким-то своим мыслям.

— Силен вроде, не задохлик. Вон там, за конюшней, старый настил недавно разобрали. Гнильё в кучу у забора скидай, а целые бревна таскай к дальнему амбару. Сделаешь до полудня — поешь на кухне. Не сделаешь — катись на все четыре стороны.

Работа оказалась нудной, но предельно понятной. Древесина была старой, насквозь пропитанной ночным дождём и местами склизкой от зелёного мха. Скользкие, тяжёлые бревна так и норовили вывернуться, а после первого же десятка непривычную к физическому труду кожу на ладонях жгло, она быстро краснела, обещая к вечеру водянистые пузыри. В целом тело справлялось, механически перемещая объекты из точки А в точку Б, ноги надёжно держали упор на раскисшей траве, но работа была тяжёлой и непривычной.

Когда солнце выжгло утреннюю сырость и встало над самой крышей прихода, служка вернулся. Видимо, наступил долгожданный полдень. Оценив пустую площадку, он молча ткнул пальцем в сторону длинного навеса у кухонного флигеля и ушёл по своим делам.

На грубом, сером от времени дощатом столе меня уже ждала глубокая глиняная миска. Местная похлёбка пахла репой и салом, и пустой желудок отозвался на этот запах глухим голодным спазмом. Серый бульон с парой кусков размякших овощей я хлебал щербатой деревянной ложкой, почти не чувствуя вкуса. Следом отправился ломоть чёрствого, пахнущего кислым тестом хлеба.

Мда... На фоне этого места вокзальная шаурма — вершина кулинарии, на какие-либо изыски в этом месте рассчитывать явно не приходилось. Работать каждый день на износ меня как-то не привлекало, да и непонятно, будет ли завтра эта работа? Так что, закрыв сиюминутные потребности, я решил сосредоточиться на поиске крыши над головой и более надёжного источника дохода.

После полуденной похлёбки я не стал задерживаться в приходе. Весь остаток дня ушёл на изучение местного рынка труда, но результаты оказались удручающими. Я обошёл едва ли не половину села, заглядывал в ремесленные лавки, совался к обозам на рыночной площади, но везде натыкался на глухую стену. На странно одетого чужака местные смотрели с опаской. Стоило после элементарного обмена любезностями завести разговор о работе, как тут же следовали вопросы о гильдии, общине или хотя бы подорожной грамоте. Без документов и поручителей разговаривать со мной никто не хотел. К вечеру, когда тени от изб вытянулись, а ноги начали гудеть от ходьбы, безысходность привела меня обратно к церковной ограде — в надежде выпросить хотя бы угол на сеновале и остатки дневного супа.

Первым, кого я увидел на церковном дворе, был вовсе не священник, а статный, аккуратно одетый мужчина. Он резко выделялся на фоне местных работяг. Добротный суконный кафтан синего цвета, чистая полотняная рубаха, высокие сапоги из мягкой кожи — настоящий франт. В его открытом, холёном лице и короткой бородке чувствовалась порода, а во взгляде читался вполне конкретный, практический интерес.

— Доброго вечера, друг мой, — его голос прозвучал мягко. Своим тоном и поведением этот человек сразу располагал к себе, составляя разительный контраст с хмурым и настороженным служкой, с которым мне довелось иметь дело утром. Он кивнул на скамьи. — Присядем?

Я молча сел. Гость устроился напротив с непринуждённой уверенностью человека, который привык чувствовать себя хозяином положения в любой обстановке.

— Меня зовут господин Клеменс, — представился он. — Я здесь по делам большого подряда для людей господина наместника. Святой отец обмолвился, что в приход обращался крепкий парень, который ищет постоянное место.

— Ищу, — согласился я, понимая, что это мой лучший шанс за весь день. — Рад знакомству, господин Клеменс, меня зовут Артём Лавров. Желательно такое, где платят не только репой. И где есть нормальная крыша над головой.

Клеменс понимающе улыбнулся, и эта улыбка показалась мне вполне искренней. Спокойный, деловой разговор после утренней неразберихи вообще настраивал на мирный лад.

— Разумное желание, Артём. Сильные руки везде в цене, особенно на государевых стройках. У меня как раз формируется новая рабочая артель. Работа мужская, честная, зато и условия хорошие: тёплый барак, сытная еда, мясо по праздникам. — он вытащил из-за пояса небольшую продолговатую книжицу в кожаном переплёте и костяное стило. — Но кого попало мы не берём, я должен задать тебе несколько вопросов. Итак, откуда же ты пришёл? Из какого прихода?

— Я из дальних мест, Санкт-Петербург. Ночью в лесу поплутал, отбился от своих, растерял и вещи, и бумаги. Только одежда и осталась.

— Хм, Питербург... Слышал, кажется, — Клеменс что-то черкнул в своей книжице. — Значит, подорожной грамоты от твоего старосты или знака общины не осталось? Жаль, очень жаль. Но горевать не стоит, дело житейское. Главное, что сам цел! Служба наместника выдаст тебе все необходимые грамоты — работа-то государственная. И, разумеется, серебряная монета в конце каждого месяца. Запишу тебя в реестр?

— Запишите, — согласился я. Внутренне я даже радовался, что эта местная бюрократия продвигается так гладко и без лишних подозрений. На фоне дневных отказов предложение Клеменса выглядело подарком судьбы.

— Вот и славно, — Клеменс быстро сделал пометку в книге, коротко скрипнув костяным стилом по пергаменту, после чего развернул её ко мне. — Вот тут палец приложи, в знак того, что на службу нанимаешься.

Я макнул подушечку большого пальца в заботливо поданную Клеменсом плошку с чёрной пастой и плотно прижал его к углу страницы, оставив жирный тёмный отпечаток. Управитель тут же пересыпал свежую отметку мелким речным песком, чтобы чернила не смазались, дунул на неё, захлопнул книжку с сухим стуком и убрал за пояс. Голос его оставался прежним — обволакивающим и мягким.

— Вот и славно, — повторил он. — У нас с порядком строго, без присмотра я тебя оставить не могу — мало ли, стража на дороге задержит как бродягу без подорожной. Давай-ка сделаем так: сейчас пойдёшь на хозяйственный двор прихода, там как раз мои люди собирают группу. Переночуешь в тепле, выспишься, а завтра с утра уладим все дела и двинемся к месту. Устроит?

— Устроит, — кивнул я, чувствуя, как с плеч свалился огромный груз. Путь легализации в этом мире оказался до смешного простым. — Спасибо, господин Клеменс.

— Ну что ты, друг мой. Мы просто помогаем друг другу, — он поднялся, поправил воротник кафтана и сделал приглашающий жест в сторону дальних ворот хозяйственного двора. — Иди, отдыхай. Тебя встретят.

Вблизи ворота оказались более массивными, окованными толстыми железными полосами. По обе стороны ворот, опираясь на длинные посохи-дубинки, на грубых чурбаках сидели двое. Это были крепкие мужчины в темных кожаных колетах и с мечами на поясах.

— Чего надо? — один из них поднялся, неторопливо загораживая проход широкими плечами.

— Я от господина Клеменса, — назвал я имя нанимателя.

Охранник мазнул по мне равнодушным взглядом, переглянулся с напарником и коротко мотнул головой. Тяжёлая створка нехотя подалась внутрь. Едва я переступил порог, дерево за спиной с глухим стуком встало на место, и скрип опускающегося засова резко отсёк вечерние звуки села.

В слабом свете факела, торчащего из железного кольца на опорном столбе, я осмотрел хозяйственный двор. Большую его часть занимал просторный загон под длинным навесом, вдоль которого тянулись ясли с соломой.

В центре двора на углях булькал большой закопчённый котёл, распространяя густой, приторный запах разваренной крупы с мясом. Вокруг костра сидело человек пятнадцать. Ещё с десяток лежали на сене и, кажется, уже спали. На мое появление никто не отреагировал: одни продолжали негромко разговаривать на каком-то гортанном диалекте, другие тупо смотрели на тлеющие угли. У них была схожая одежда, на лицах читалось одинаковое безразличие, и держались они обособленно, своей тесной группой. Становилось ясно: чужаку к ним лучше не соваться.

Чуть в стороне, прямо на земле, спиной ко всем валялся человек в нелепом жилете из разноцветных лоскутов. Он спал, оглушительно храпя и распространяя перегар на весь загон. Возле него, подперев подбородок сухими костлявыми пальцами, сидел пожилой мужчина в полинявшем сером кафтане. Бледное лицо, указательный и большой пальцы левой руки густо потемнели от застарелых, въевшихся чернил. При виде моей куртки он слабо шевельнул бровями и негромко кашлянул:

— Подсаживайся, парень. Каша вон, миски в углу. Пока тёплая — жуй, ночью здесь зуб на зуб не попадает.

Я выудил из груды посуды щербатую глиняную плошку, зачерпнул серого варева и примостился на бревне напротив старика.

— Меня Артёмом зовут, — представился я, ковыряя ложкой безвкусную массу. — Вы тоже от Клеменса?

— От него, будь он неладен, — старик грустно усмехнулся, обнажив редкие зубы. — Я Войцех, книжник из бродячей труппы. Точнее, бывший книжник. Наша колымага вчера аккурат у трактира встала, так управитель Клеменса живо старые долги за постой припомнил. Прижал к стене, потряс долговыми расписками да и записал меня в эту артель в счёт уплаты. Мол, государству грамотеи на рудниках тоже надобны. А ты как в этот капкан угодил? Одёжка у тебя больно чудная для каменоломен.

Ложка замерла у моего рта.

— Для каких каменоломен? — переспросил я, чувствуя, как внутри разливается холодный, липкий страх. — Клеменс сказал — государева стройка. Официальный уговор, тёплое жильё, серебро каждый месяц. Я завтра должен все детали уладить.

Старик Войцех посмотрел на меня с таким глубоким, жалобным сочувствием, что у меня сдавило горло.

— Ох, милый... Какая стройка? — старик покачал головой. — Клеменс — поставщик живого веса для дальних рудников за перевалом. Оттуда годами никто не возвращается, каменная пыль легкие за пару лет в тряпки превращает. Серебро он платит, это верно. Да только не тебе, а приходу за наводку да страже за конвой. А расписку твою он уже прибрал к рукам, не сомневайся. Без грамоты ты тут никто, тварь бессловесная.

Он тяжело вздохнул, покосившись на храпящего пьяницу в лоскутном жилете.

— Этого забулдыгу тоже, почитай, для ровного счёта прибрали. Проспится — может, и откупится. Эх, я-то ладно, отпетая голова, старый уже. Если даже ноги в дороге не откажут и до каменоломен доплетусь, там мне быстро конец придёт. Всё на авось надеюсь... Вдруг хозяин нашей труппы до утра нужную монету соберёт да выкупит наши долги у Клеменса? А вот за тебя, парень, заступиться есть кому? Завтра на тракт выйдем, успеют ли?

Каша в миске мгновенно стала похожа на кусок сырой глины. Всё, во что я так легко поверил — вежливый разговор, расспросы об имени, обещание выдать грамоту — рассыпалось в прах. Меня просто заперли здесь. Спокойно, с улыбкой, под жирный оттиск пальца на странице.

Я швырнул миску в солому, вскочил и бросился к воротам.

— Эй, уважаемый! — забарабанил я кулаком по тяжёлой створке. — Открывай! Тут ошибка вышла! Мне нужно поговорить с Клеменсом. Прямо сейчас!

Снаружи послышался тяжелый скрежет сдвигаемого засова. Створка ворот приоткрылась, впуская стражников. Тот, что покрупнее, перехватил тяжелую дубину, окованную на конце тусклым железом, и двинулся на меня.

— Назад пошёл, — сухо и веско обронил он, ткнув меня торцом дубины прямо в грудь.

Сила в его руке была такая, что из меня мгновенно вышибло дыхание. Я согнулся пополам и едва удержался на ногах, судорожно хватая ртом воздух.

— Клеменс с тобой завтра на тракте поговорит. Если будешь идти смирно. А сейчас — брысь на солому, пока зубы целы.

В его словах не было злости — только холодная скука пастуха, наводящего порядок среди скотины.

Лезть на рожон против двоих вооруженных смысла не было. Охранник, сделав еще шаг вперед, потянулся к опорному столбу, выдернул факел из железного кольца и с шипением вдавил сапогом в землю.

Оба стражника шагнули обратно за порог, и ворота с грохотом захлопнулись. Снаружи глухо загремел закрывающийся засов. Загон погрузился в плотную темноту, которую едва разбавлял багровый отсвет угасающих углей в центре двора.

— Идите спать! — донёсся из-за ворот хмурый окрик. — На рассвете выходим.

Я наощупь вернулся под навес и опустился на солому рядом с тихо кашляющим Войцехом.

Солнце поднималось всё выше и утренний туман постепенно сползал в низины. На придорожной траве блестела крупная роса, а из кустов доносилось птичье чириканье. Моя куртка на рукавах слегка отсырела, но мне было тепло от быстрой ходьбы. Под ногами тянулись глубокие, разбитые колеи. Судя по обилию следов от копыт и тележных колёс, здесь ездили часто. Я просто шагал вперёд, поглядывая по сторонам и стараясь держаться края дороги, где грязь успела немного подсохнуть.

Ближе к полудню колея вывела меня к окраине большого, растянутого по холму села. По бокам потянулись огороды со старыми кривыми плетнями, серые бревенчатые амбары и приземистые жилые избы. Из труб лениво шёл сизый дым, где-то за высокими заборами гавкали собаки, глухо стучал топор. Я свернул на деревенскую улицу, прошёл немного вперёд и остановился у глухой бревенчатой стены лавки.

Пришёл. И что дальше?

Сзади раздался тяжёлый грохот колёс, крик возницы и хлёсткий стук копыт по грязи — по узкой улице пёрла гружёная телега. Чтобы не мешать, не получить порцию брызг и просто не торчать столбом на виду, я инстинктивно сделал пару шагов назад, уходя в тень узкого прохода между лавкой и соседским забором.

Телега протащилась мимо, на секунду наполнив зазор запахом мокрого сена. Я собирался выйти обратно, когда рукав моей куртки аккуратно придержали. Не дёрнули, просто зафиксировали. Я обернулся — передо мной стояла девчонка из трактира. Капюшон серого плаща был натянут глубоко, белые волосы спрятаны. Выход из прохода она перекрыла, а вторым плечом я сам упёрся в брёвна стены — просто потому, что внутри было тесно. Она приложила палец к губам, всем видом показывая: шум не поднимай.

— Ты зачем за мной следишь? — шёпот был коротким и хлёстким, прямо в лицо. — Как ты меня нашёл?

Я опешил от такого совпадения. Дёргаться не стал, чтобы не привлекать внимания с улицы, и ответил так же тихо:

— Я не слежу. Я просто шёл по дороге от трактира. Тут дорога одна. Куда мне было идти?

Девчонка несколько секунд пристально всматривалась в моё лицо, затем её пальцы разжались. Она отступила на полшага, по-прежнему держа дистанцию.

— Ладно, — неохотно обронила она. — За трактир… спасибо.

И сразу жёстко, по делу:

— Но какого чёрта ты вообще там устроил? Кто ты такой?

Я выпрямился и поправил куртку. Попытался ответить нормально, но в голове снова встала глухая стена.

— Меня зовут Артём…

Я замолчал. Пауза затягивалась.

— А дальше — ничего. Я не помню, откуда я и как там оказался.

Она нахмурилась.

— Помнишь, откуда хотя бы идёшь? Есть ли тебе куда идти, спутники?

Я только покачал головой.

Девчонка снова окинула взглядом мою куртку.

— У тебя странная одежда для этих мест, — негромко заметила она. И тут же, без всякого сочувствия, выдала: — Держись людных мест. Иди к местной церкви, там могут накормить, и дать работу. Может, там кто-то поможет узнать, кто ты и откуда.

Она развернулась и быстро, без оглядки ушла, растворившись за забором, пока улица была занята повозками и гомоном.

Я остался один в сыром проходе. Перевёл дыхание. Ответов не прибавилось, зато появился план на ближайшие часы. И еще теперь я знал, что она ушла от погони. Хорошо.

Ладно. Значит, церковь. Но сначала надо как следует разобраться в одном вопросе...

Голова болела дико — тупая тяжесть ворочалась в висках, и от каждого вдоха перед глазами пульсировали тёмные пятна. Память… пусто. Место вокруг было настоящим: мокрые доски крыльца, холодный воздух, запах дыма из трубы. А внутри — чистый лист.

Я осторожно поднял руку к затылку, нащупал пальцами здоровенную шишку и тут же отдёрнул ладонь — от лёгкого касания в глазах мгновенно потемнело.

Дверь распахнулась прежде, чем я успел к ней потянуться. На крыльцо так резво вылетел худой парень с подносом, что едва не снёс меня с ног. Ловко вильнув плечом, разносчик обогнул меня в самый последний момент и бросил через зубы, не останавливаясь:

— Глаза разуй.

Меня качнуло. Сознание затопило бешеной, рваной перемоткой, выдавая картинки короткими, хлёсткими кадрами-вспышками.

Раз: душный, забитый табачным дымом зал, угрюмое, бородатое лицо трактирщика. 
Два: я стою у стола, за которым сидит девушка в сером дорожном плаще. 
Три: тихий голос: «Заказчик велел — живой». 
Четыре: я смотрю ей в спину, когда она бежит к кухне, а мой локоть сжимают стальные пальцы. 
Пять: капюшон сполз, белые волосы рассыпались по плечам — и она исчезает. 
Шесть: рывок, удар сбоку, пол уходит из-под ног.

Плёнку резко смотало назад, к дверям.

Раз: тот же зал, та же стойка, группа окружает столик незнакомки у окна. 
Два: её грубо выволакивают через главную дверь мимо застывших на месте посетителей. 
Три: я бегу следом, вылетаю на это крыльцо — и огромный кулак летит мне прямо в челюсть. 
Вспышка. Темнота.

Я судорожно выдохнул и мёртвой хваткой вцепился в деревянные перила, едва удерживаясь на ногах. Горло сжало спазмом, к лопаткам прилипла взмокшая куртка, а к языку подкатил горький привкус тошноты.

— Спокойно, Артём, спокойно… — пробормотал я хрипло, уставившись на собственные дрожащие пальцы.

И застыл: имя всплыло само, без спроса. О. Меня, оказывается, зовут Артём. Ну здравствуй, я.

В челюсти фантомно заныло, и пальцы в карманах куртки сами собой сжались в кулаки. Я знал, что там внутри, у окна, сидит незнакомка в плаще. Я не знал, кто она, но внутри всё отчаянно выло от предчувствия чужой беды. Пусть я и не помню, кто я такой, но я не хочу, чтобы чужая беда растворилась в утреннем тумане.

Я перехватил потёртую ручку и толкнул дверь.

На ходу, подтягивая повыше воротник куртки, я шагнул через порог — и с размаху влетел в плотную, стоячую духоту зала. После сырого уличного воздуха этот коктейль из запахов кислого пива, табачного дыма и варёного мяса с ходу ударил в нос, заставив закашляться. Всё, я внутри.

— Всё исправлю, — беззвучно, одними губами пообещал я самому себе, делая первый шаг в полумрак.

И тут же чуть не наткнулся на него.

Прямо передо мной, едва не перекрывая узкий проход, выросла массивная, квадратная фигура. Он стоял небрежно, привалившись плечом к косяку, и маленькие, заплывшие глаза сканировали каждого входящего с ленивой внимательностью.

В ту же секунду челюсть и рёбра фантомно прошило острой, рефлекторной болью. Тело вспомнило этот силуэт быстрее, чем включился мозг, — мышцы судорожно сжались, в затылке яростно запульсировала шишка, а в висках снова заворочалась давящая тяжесть.

Вся моя минутная решимость «всё исправить» мгновенно испарилась, сменившись холодным, трезвым пониманием: переть на такого напролом — настоящее безумие.

Я моментально втянул голову в плечи, намеренно ссутулился и протиснулся мимо него. Здоровяк даже не пошевелился.

— Ой, пардон… извиняйте, — смазанно буркнул я себе под нос, уходя в глубину душного зала.

Ноги сами потянули меня к столику у дальней стены, где сидела фигурка в сером дорожном плаще с опущенным капюшоном. Но ощущение опасности, которое секунду назад заставило меня согнуться перед здоровяком, резко ударило по тормозам.

Я заставил себя замедлить шаг и быстро, незаметно осмотрелся. За длинным общим столом трое мужиков сосредоточенно ели мясо. Чуть поодаль, у камина, двое путников сидели в пол-оборота — и всё же их взгляды были направлены на фигуру в сером плаще. У противоположного конца стойки блондин в синей накидке неторопливо крутил в пальцах ремешки.

И тут мне пришло в голову: если я прав и если я сейчас целенаправленно пошагаю через весь зал прямо к одинокой девушке, то ничего не изменится — капкан захлопнется, и я точно получу по голове.

В этот самый момент незнакомка почувствовала движение, шевельнулась и подняла на меня глаза. Наш взгляд пересёкся.

Посреди зала я на долю секунды замер под её встречным, колючим прицелом. Я резко сломал траекторию на полушаге, сделав вид, что изначально шёл вовсе не к ней, а просто выбирал место у стойки. Развернувшись влево, я лениво и расслабленно направился вперёд — как раз туда, где у самого края обосновался худой блондин в синей накидке.

Я пристроился у самого края стойки, подальше от торговцев, и тяжело опёрся ладонями о влажное, плохо обструганное дерево столешницы. Трактирщик был занят разговором с купцами и даже не повернулся в мою сторону. Мне это было только на руку. Напустив на себя максимально угрюмый и уставший вид, я покосился на соседа в синей накидке и громко, будто ворча в пространство для самого себя, обронил:

— Приличное вроде заведение, а упряжь прямо в зале чистят.

Пальцы блондина на секунду замерли. На фоне спорящих торговцев моё брюзжание прозвучало на редкость отчётливо. Челюсть блондина заметно сжалась. Одним скупым, естественным движением он просто накрыл ладонью ремешки, сдвинув их в тень, ниже края стойки.

Затем он повернул голову и наградил меня тяжёлым немигающим взглядом. Я лишь тупо и мирно моргнул в ответ, уставившись куда-то мимо его уха — на пыльные полки с глиняными кувшинами за спиной трактирщика.

Капюшон серого плаща едва заметно шевельнулся. Девчонка услышала. Её колючий взгляд, недавно пригвоздивший меня к месту посреди зала, сейчас, наверное, прочёсывал помещение: блондин у кухни, двое замерших у камина, массивный силуэт громилы, перекрывающий выход на улицу. Она лихорадочно искала выход, и мне оставалось только дать ей шанс.

Блондин в синей накидке оттолкнулся от стойки и сделал два шага в сторону трактирщика, на ходу сгребая к себе ремешки. На секунду он оказался ко мне спиной, полностью переключив внимание на хозяина заведения.

Я коротко скользнул взглядом по залу. Незнакомка в сером плаще смотрела прямо на проход к кухне — лицо оставалось бледным, но в глазах читался лихорадочный расчёт. Она будто примерялась к этому маршруту. Поймав ту самую долю секунды, когда наши взгляды снова пересеклись, я едва заметно качнул головой, указав на кухонную дверь за своей спиной, сделал короткое приглашающее движение ладонью — и тут же демонстративно отвернулся. Не хватало ещё, чтобы она приняла меня за загонщика.

Нужно было как-то помочь ей решиться.

Я резко развернулся к спорящим торговцам, панибратски хлопнул ладонью по дереву стойки и громко, перекрывая гул голосов, окликнул служанку:

— Девушка! Повторите господам пива, ну и мне кувшин плесните!

Купцы на миг замолчали, удивлённо уставившись на меня, а служанка с тяжёлым подносом развернулась прямо в проходе. Её фигура на секунду перекрыла Синему обзор, отрезая его от столика у окна.

В этот же миг я сунул руку в карман штанов, делая вид, будто ищу монеты для расплаты. Неожиданно для меня пальцы нащупали что-то гладкое, прямоугольное и холодное. Я машинально вытащил предмет на свет и тупо уставился на матовый чёрный прямоугольник и штампованную серебристую эмблему. В голове со скрипом провернулось совершенно чужое, пустое слово: «машина». Что такое машина? Мозг споткнулся, на долю секунды закоротив от перегрузки, и пальцы сами собой разжались.

Предмет ударился о пол с сухим неметаллическим звуком.

«Ключи уронил, разиня», — пронеслось у меня в голове, и я нагнулся вниз.

Краем глаза я заметил, как серый плащ у окна взметнулся — девчонка сорвалась с места. Синий дёрнулся, уловив это движение, но я, падая на колено, удачно зацепил массивный дубовый табурет: он тяжело поехал по доскам и частично перегородил проход. Синий глухо выругался, едва не споткнувшись.

Я всё ещё стоял на колене под краем стойки и не поднимал головы. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Неужели не успела? Сейчас схватят — и всё.

Но они опоздали на жалкую долю секунды.

Из кухонного прохода донёсся хлёсткий хлопок двери — девчонка вылетела туда одним отчаянным рывком, серый плащ мелькнул и исчез. Те двое, что сидели у камина, как раз подоспели, и бандиты скопом ломанулись на кухню, с ходу вышибая дверь.

Я не дёргался. Стараясь даже не дышать, продолжал шарить ладонью по грязным половицам, пока пальцы наконец не наткнулись на холодный прямоугольник. Сжав его в кулаке, я замер, выжидая под прикрытием столешницы. Самое глупое, что я мог сейчас сделать — это высунуть голову.

— Вы двое к ручью, на перехват! — Синий командовал коротко, со знанием дела. — Ты со мной в обход, ищем след!

Они рванули к выходу. Пробегая мимо стойки, за которой застыл побелевший трактирщик, Синий на секунду притормозил и тихо бросил ему в лицо:

— И запомни: ты ничего не видел.

Парадная дверь с грохотом распахнулась и захлопнулась: они вышли наружу.

Под стойкой было тихо. В самом зале повисла тяжёлая пауза, но длилась она недолго. Служанка вдруг опомнилась и с визгом бросилась на кухню, к кухарке. Этот звук будто оживил трактир: торговцы за длинным столом разом зашумели, задвигали стульями, а трактирщик шумно, со свистом выдохнул.

Я подождал ещё мгновение и аккуратно приподнял голову, выглядывая из-за края столешницы. Трактирщик так и стоял, намертво вцепившись ладонями в дерево и глядя перед собой остекленевшим взглядом. Купцы отводили глаза, делая вид, что увлечены своими кружками. На меня никто не смотрел — в этой суматохе всем было не до меня.

Я выпрямился и, не глядя, машинально сунул "ключи" глубоко в карман брюк.

Стол у камина, где только что сидели двое, опустел. На деревянном блюде лежал приличный ломоть серого хлеба и кусок запечённого мяса. Я скользнул мимо, перехватил еду пальцами и пошёл к выходу. Трактирщик даже головы не поднял, когда я толкнул дверь.

Снаружи меня встретил сырой, неподвижный утренний воздух. Туман стал будто ещё гуще, полностью размывая очертания дороги. Куда делась незнакомка в плаще, я не знал; оставалось надеяться, что она успела скрыться.

Я стоял на мокром крыльце. В руке — хлеб с мясом, в кармане брюк — странные ключи. Зябко. Хорошо хоть голова, вроде, стала меньше болеть. Надо было уходить отсюда, и, желательно, найти какое-то место, где я мог бы всё хорошенько обдумать.