Серия «Пепел и лепестки»

Знамения? Он видел их каждый день. Печать трещала, и он чувствовал этот скрежет зубами, как скрежет мела по доске. Он не верил в пророчества, он верил в сталь и в долг. И если Печать падёт… Эдгар знал, что не отсидится. Замок станет их гробницей, но он умрёт с мечом в руке. Характер у него был упрямый, флегматичный до жути, но внутри, под броней спокойствия, клокотала отчаянная решимость.

Замок Эдгара был суров и функционален. Никаких витражей или плюща. Серый гранит, узкие бойницы, мост, поднятый с вечера. Внутри пахло воском, сыростью и старой бумагой. Это была крепость, а не дворец. И эта крепость сейчас казалась клеткой.

Он нашёл ведьму в самом низу, в сухом рву, куда стекала вода с умывален. Она сидела, привалившись к мокрой стене, грязная, худая, с длинными спутанными волосами, закрывающими лицо. Её поймали стражи неделю назад, когда она кружила вокруг замка, и бросили сюда — умирать. Но она не умерла. Она ждала.

— Ты знаешь, что делать с Печатью, — сказал Эдгар без вопроса в голосе, спускаясь к ней. Его голос эхом отразился от камней.

Ведьма подняла голову. Глаза у неё оказались светлыми, почти белыми, как у слепой, но смотрели они в самую суть.

— Знаю, — прошептала она, и голос её был сухим, как шорох листьев. — Я покажу тебе карту. Там, где скрыт Изначальный Ключ. Без него твоя Печать — это бумага под дождём.

Эдгар напрягся. Так просто?

— Что ты хочешь? — спросил он прямо.

Ведьма усмехнулась, обнажив жёлтые зубы.

— Освободи меня от этой тюрьмы. Дай мне коня и пропуск за стены. Я уйду.

Это было просто. Даже слишком просто. Но Эдгар, хмурясь, кивнул. Он не был жестоким, и держать её здесь не имело смысла. Он приказал стражникам снять цепи. Лично принёс ей кувшин с водой и хлеб. Ведьма смотрела на него с удивлением, пока он отпирал замок на её ноге.

Ведьма медленно поднялась, опираясь на руку Рыцаря. Её пальцы — холодные, костлявые — сжали его запястье с неожиданной силой. Эдгар почувствовал, как по позвоночнику пробежал озноб, будто он сунул руку в ледяную воду. Но он не отдёрнул руку — только сжал зубы.

— Ты просто отдаёшь мне свободу? — спросила она, разминая затёкшую лодыжку. — Ты даже не торгуешься.

— Мне нужен Ключ, — коротко ответил Эдгар. — А убивать или пытать беззащитную — не по мне. Иди. Конь у южных ворот.

Ведьма усмехнулась, обнажив жёлтые зубы. Затем протянула руку к его шее — он напрягся, но не отшатнулся. Её пальцы скользнули по кожаной завязке, и она сняла с него маленький медальон: потёртый серебряный круг с выбитым волком. Семейный оберег Варенов. Эдгар носил его с детства.

— Это лишнее, — сказала она тихо. — Ты и так сильный. А я старая и слабая. Позволишь взять на память?

Это была не просьба. Это был вопрос, в котором уже сидел ответ.

Эдгар помедлил. Медальон ему подарила мать, когда он уходил в первый дозор. «Он хранит от стрелы, от меча и от дурного глаза», — говорила она. Суеверие. Детство. Но за этим стояло что-то тёплое, почти забытое. И всё же… ведьма смотрела на него светло-белыми, слепыми глазами, и в них не было жадности. Только усталость.

— Бери, — сказал он. И сам отстегнул завязку.

Ведьма сжала медальон в кулаке. Её пальцы на миг дрогнули, и Эдгару показалось, что она хочет что-то добавить, но промолчала. Потом она сунула ему в ладонь смятый, промасленный пергамент — карту.

— Запомни, хранитель, — сказала она уже у лестницы, — ты поступил по-рыцарски. Но мир, который ты спасаешь, не всегда прощает доброту.

Она ушла. Босиком ступала по каменным плитам, но не морщилась. Запах мокрой листвы и прелых трав остался в воздухе, смешиваясь с сыростью рва.

Эдгар проводил её взглядом, развернул карту — и только тогда, рассеянно коснувшись груди, понял, что чего-то не хватает. Место, где висел медальон, казалось неестественно лёгким. Он тряхнул головой: «Суеверия».

Но на всякий случай провёл пальцами по коже шеи. И отдёрнул руку.

Там, где висел оберег, кожа была холодной. Не просто прохладной — ледяной, как у тела, пролежавшего в воде три дня. Эдгар поднёс пальцы к лицу — они пахли прелью и болотом. Он поспешно вытер их о плащ, но холод не уходил. Он въелся, будто ведьма оставила на его шее отпечаток.

Он не был суеверным. Но в эту ночь он не сомкнул глаз. Сидел над картой, при свете свечи, и слышал, как за окном, в багровом небе, медленно нарастал звук. Тонкий, звенящий. Будто кто-то пальцем проводил по трещине.

А наутро, когда он вышел к воротам, чтобы сказать страже о коне для ведьмы, ему доложили: конь стоит на месте, оседланный. Но ведьма не пришла. И следы её — босых ног — вели не к южным воротам, а обратно, в глубь замка. И обрывались у дверей его собственной спальни.

Эдгар толкнул дверь. В спальне было пусто. Только на подушке лежал его медальон — тёплый, будто его держали в ладонях всю ночь. А рядом, на белом льне, лежала ресница. Длинная, светлая, чуть изогнутая — не его. У него тёмные ресницы. Значит, её.

Эдгар хотел смахнуть ресницу на пол. Но пальцы сами замерли. Она была тёплой и чуть влажной — будто только что отделилась от живого века. И почему-то он понял: это не случайность. Это плата. Она взяла его оберег, но оставила свой.

Он не знал, что это значит. Защита? Проклятие? Приглашение? Но он чувствовал: выбрасывать нельзя.

Эдгар завернул ресницу в чистую тряпицу и убрал в кошель на поясе. Туда же, где лежал ключ от северных ворот — единственное, что он носил с собой кроме меча.

В ту ночь Печать треснула ещё раз. И впервые за все годы Эдгар не пошёл проверять стену.

Он стоял у окна, глядя, как небо заливается багровым, и держал ладонь на поясе — там, где лежала ресница. И впервые за долгие годы ему показалось, что он не один.

За его спиной, в темноте спальни, кто-то дышал. Тихо. Ровно. Будто ждал.

Эдгар не обернулся. Только сжал зубы и прошептал:

— Спасибо.

Ему никто не ответил. Но дыхание стало глубже — и в нём не было угрозы. Только усталость. Такая же, как у него.

Продолжение следует