Серия «Досужие мысли и истории»

Ещё мне запомнилась часто звучащая заповедь: «не будьте серыми посредственностями!» — в этом действительно что-то было, хотя лучше, считаю, быть посредственностью, чем оскорблять учеников, искажая и передразнивая их фамилии, сжигая высокомерной неприязнью нелюбимцев (ставших такими автоматически, с первого взгляда) и никогда не хваля рисунок, даже когда тот ладился и ты, покончив с ним, уже помогал рисовать собак нравящейся однокласснице. А претензия зачастую была одна: «Надо в цвете!». И чем показать, научить как надо-то, лучше ведь шипеть от урока урок какой из тебя выйдет бездарь — не в живописи, а по жизни.

Как же я мечтал, чтобы моя мама её заменила, когда пошли такие разговоры! Увы — не срослось по оплате. Мама была художником и фотографом, человек тоже неординарный, но не в пример тактичный.

Рисовать в цвете я так и не научился, да и вообще скорее срисовываю что раз-два в год, чаще портреты, а вот к педагогическому пути тяготею.

Кто знает, может и из-за неё тоже.

Попрощался я со своим гео-коллегой Алексеем, что был более чем вдвое старей меня, но тоже лишь начинал свой путь, и пошёл через дорогу — от нашего вагона до его, покачивая на ходу папкой, что всегда придавала мне вид слегка начальственный, а с тем и каплю уверенности. Захожу, значит.

— День добрый! Мне б тут документы подписать по сданным объёмам...

— Садись, Никит, поговорим. Чай будешь?

— Можно.

Тучи сгущались неспешно и это я совсем не о небе — ему дано было остаться чистым в этот земной оборот, чего не скажешь о моём рассудке. Но это далее.

— Уж и не знаю почему я тебе это говорю — начал Андрей — но почему-то мне кажется, что тебе я могу это сказать — и посмотрел на меня не то заговорищически, не то с таким видом, будто не сидим мы сейчас в полутёмной тесной каморке, дуя на подкрашенный кипяток вдали от цивилизации, нет, сейчас произойдёт таинство, приём в тайный орден или даже...

— Видишь ли — продолжал он, нисколько не удручённый тем, что я не прокомментировпл оказанную честь — я вижу узоры в вещах. Мать моя — она тоже видела, но не так, как я. Она в себе это не развивала, считала, что это неправильно. А я развил. Человек же, он вообще, что угодно в себе развить может, знаешь?

— Угум — был ответ. Документы были очень важными, а супер выглядел увлечённым.

— Так вот я в себе развил. Вот посмотри, скажем, на этот узор на линолеуме или на столе. Видишь что-нибудь? А я вижу. Я даже думал как-нибудь планшет художественный купить тысяч за 150, фотографировать это и рисовать поверх. Хочу, чтобы другие тоже увидели.

"Благородно" — с иронией подумал я и угукнул вновь, не уделяя внимание тому, что планшет для рисования совсем необязательно должен столько стоить — лишние разговоры были не нужны.

— Это всё началось достаточно давно. Странности я стал замечать. Другой бы, на моём месте, в церковь там сходил, свечку поставил, во всяком случае уходил от этого. Но не я — я, наоборот, всегда стремился к этому, говорил "Давай же, иди на меня!" — почти прикрикнул он в первый раз и сделал жест вроде "они затащили меня обратно" в духе Сильвио из "Сопрано". Реальность начинала искажаться.

— Уж не знаю почему я тебе это говорю, но почему-то думаю что можно. Знаешь, я вот сейчас неподвижен. А между тем, на пианино играю. Ногами. Вот прямо сейчас музыка звучит и я её слышу. И ты мог бы. Это только нужно развить. Узоры — они во всём. Пойдём, кое-что покажу...

Этот пончикообразный мужичок с увлечённо-свирепым, не приемлющим любых интерпретаций, видом, раздвинул шторы в зону для сна. На столе стоял ноутбук, по-видимому личный. "Всё страньше и страньше" — шепнула бы здесь Алиса.

А он запустил ноутбук, ввёл длиннющий пароль, затем открыл скрытую папку на рабочем столе, ввёл пароль в архиве, что лежал в ней, извлёк, ввёл уже другой, быстро подсмотренный в блокноте, хранящемся доселе в кармане, извлёк как матрёшку третий, ввёл снова и взору моему предстало пространство с великим множеством дат и наименований таких, что желание ретироваться множилось после каждого слова, с каждой минутой. Первая папка, к которой он обратился, была "Космический камень", как сейчас помню. Открывает. В папке — десятки, если не сотни фотографий какой-то щебёнки, камешка снятого во всех ракурсах, совершенно, при этом непримечательного. Андрей открыл одно фото, приблизил так, что пиксели стали размером с гречиху.

— Ну что? Видишь?! — заулыбался он.

— Камень — честно констатировал я. Как будто просто гравий.

— Не совсем. Понимаешь — сделал он голос ниже и тише, будто нас могли подслушивать — этот камень не с нашей планеты. Он горел в атмосфере, это отчётливо видно по вот этим тёмным краям и отметинам.

"Мыть ты его не пробовал?" — подумал я, но не сказал, понемногу начиная беспокоиться за здоровье.

— А вот здесь, смотри, здесь планы их городов. Вот тут может быть заводы, здесь правительтственное здание большое, здесь бараки... — Андрей без малейшей тени притворства или несерьёзности двигал грязным пальцем по пикселям фото грязного камня и рассказывал леденящую кровь историю (как он хотел думать), что деревень-то в России много заброшенных. Но вот эта — та где он нашёл этот камень — она не такая как все, особенная. "Мы поехали с корешами на рыбалку, ещё ничего не знали, хотя я чувствовал, что не всё там в порядке и это только подтвердилось, когда, найдя камень, мы стали стучаться к некоторым оставшимся местным, чтобы расспросить их о нём. А они — не открыли" — ликующе продолжал он.

"Я бы тоже не открыл кучке бухих мужиков, которые ко мне долбятся, чтобы показать камень" — подумал я, но вновь смолчал, ища предлог уйти или осторожно напомнить про цель визита.

— А вот это... — Андрей открыл видео с названием "Телекинез", где его рука совершала круговые пассы над телефоном, лежащим на столе. Ничего не происходило почти всё видео, да я, собственно так ничего и не увидел, но в какой-то момент Андрей заорал мне в ухо — Ты видел?! Видел?!

Глаза его были выпучены.

Далее были показаны и озвучены истории про доисторический рог волосатого носорога со дна скважины (это я как раз вполне допускаю, это возможно), про то, как он как-то ехал с таксистом и вышел у поля и не было связи, а на небе был лик Девы Марии и он хотел снять её хоть, сфотографировать, но телефон пропал и что он нашёл потом этого таксиста, и что телефон лежал у него в багажнике и был он ОТФОРМАТИРОВАН.

В какой-то момент, вновь повторив свою присказку "уж не знаю зачем..." Андрей вывалил на меня тот факт, что его уже давненько одолевают бесы. Я признаться, уже ничему не удивлялся, отвечал крайне лаконично, с полуулыбкой, с надеждой что доживу до 24-х, с мыслями в духе "Ну-ну, прожолжайте историю своей болезни, сударь". А он и рад был продолжить.

— Не знаю бесы ли или демоны, духи, но что-то нечистое борется со мной иногда. Хватает ночами за грудки и подбрасывает над кроватью, трясёт, царапает изнутри и лицо — Андрей говорил уже не сдерживаясь, сплошным потоком и очень эмоционально жестикулируя — они являлись и маме, но та перестала искать узоры в вещах и они ушли. А я, я сам хотел. Я хочу взять это на себя. Я и рад. Другой бы испугался, отказался от способностей, но не я. Я так и говорю, кричу ему: "Ну давай, давай! ИДИ НА МЕНЯ!" — Андрей и вправду кричал.

Не знаю сколько времени прошло, а только стемнело. Всего и не упомнить, но в какой-то момент, когда дело очевидно двигалось всё же к прощанию, он сказал:

— Никит, если что, тебе всё равно никто не поверит. И я вижу в тебе потенциал. Ты знаешь, я бы хотел, чтобы ты тоже их увидел. Ты только попробуй. Начни путешествовать мысленно по своему телу, бездвижно, импульсами, погрузись в это и иди к Нему навстречу. Ты увидишь. Попробуй.

— Ну, надо работать — внезапно сказал он спокойным голосом после влажного шёпота предыдущей тирады, отдал мне подписанные документы и попрощался, сказав напоследок, что я молодец.

Я очень быстро дошёл до нашего вагона и успел бросить напарнику-Алексею сходу: "Знаешь, я никоим образом не врач, но наш супервайзер по-видимому не вполне здоров, это уж точно. Шизофрения у него или что, я не знаю, но в следующий раз за документами идёшь ты".

Раздался звонок. Необычайно злобный голос Андрея, как будто почувствовавшего предательство вмиг озадачил и обругал нашу работу, попрощался. Алексей, как бывший аналитик и знаток людских душ, почесав бороду предположил у Андрея ПТСР, т.к. тот где-то обмолвился про войну и по возрасту как будто тоже подходил...

Доработали мы тогда нормально и более этого не касались. Супервайзер мной тоже остался доволен, хоть тяги к шизоузорам я и не возымел, но руку он мне пожал и сказал "Хороший ты работник!", что было первой существенной похвалой на этом поприще.

Прошло уже несколько лет и фамилия даже его забылась (хотя употреблять я бы её здесь не стал), но случалось мне думать тогда, и случается сейчас, что должность у человека ответственная, руководящая, работал он один, без сменщика, за доплату и с такой головой немало в дальнейшем мог наворотить дел, ударь бес в ребро... А фигурально это или реально — тут уж вам судить.

P.S. А в архиве я бы покопался и сейчас. Что там за "Апрельское чудо-юдо" было (из того, что помню) — до сих пор интересно.

Благодарю за внимание!

Ещё в школе, на одном из итоговых экзаменов мне довелось выбирать тему для сочинительства и я не смог устоять, не сумел пройти мимо одной — "Единство красоты внешней и внутренней". На первый взгляд, удобная вещь для красноречия пустого, но уже тогда я увидел в ней большее.

Пронеслись за годами года, статьи и тексты разной степени изящества, но кажется ничего более правдивого, чем то сочинение, я так и не сказал. Тогда был получен максимальный балл, были объятия и восторги учителя, но мне его, увы, не отдали — не положено. Едва ль под силу повторить, но выразить суть, свою лишь укрепившуюся в этом позицию — я постараюсь.

Красота — столь общее и столь личное одновре́менно и одновреме́нно. Средний человек поверхностным взором не утруждает себя в тонах и часто смотрит на мир бинарно: нравится/не нравится.

Философы, мыслители спорили об этом всегда.

Будь то идея платоновского "Пира" с его лестницей восхождения от тела к душе, от единичного — к общему, от земного к вечному, приходя на вершине к самой абстрактной идее красоты или аристотелевская соразмерность, правильность — то, что может быть измерено, посчитано... христианская идея о красоте как о следе Творца в его творениях, невозможность по-августински любить тело, ведь душа — выше, взгляд трагического романтизма Шеллинга на искусство, как на бесконечное в конечном, неспособность выражения Гейне, где "за красотой всегда стоит что-то ещё, невыразимое". Что-то ещё, что важнее самой красоты и диалектически отрицая её, произрастает в ней же, рождается снова.

Всё это близко, всё это рядом. И можно лишь попытаться отыскать образы, обороты, что ближе лично вам. Мне близок Данте Алигьери. Его Беатриче — девушка, ставшая ему музой, та, с которой он не был ни дня, та, которой была уготована печальная судьба и та, за которой в величайшем своём труде он последовал в самый Ад. Она была особой неидеальной, земной, но стала его светом, дыханием — тем, ради чего можно пройти любые круги и испытания.

Ей не было суждено состариться. Но и это не испортило бы её. Возраст, морщины — лишь рисунок прожитых лет и ежели свет был сохранён, пронесён — детали лишь украсят полотно, через которое проступает душа. Будь то тяжкий, но достойный труд, будь то сердце, отданное людям, непокорённость, внутреннее богатство и глубина, но не зажатые внутри, а со взглядом направленным вовне и намерениями честными — всё отразится, убеждён, сколь много тягот бы ни выпало на долю человека. Жизнь не зазря как путь и как итог — это и есть красота.

Фильм "Куда приводят мечты" — одна из лучших и наиболее тонких иллюстраций. Нет врат и золотых чертогов рая, есть мир, сотканный из души, богатство которой всегда проявится. Герой Робина Уильямса попадает в пространство, которое создала для него любовь его жены. Цветы не растут из земли — они написаны её рукой, застыли мазками масляной краски. Небо дышит её памятью. Пейзажи — её внутренний пейзаж, вывернутый наружу.

Красота не даётся свыше. Она исходит из человека. И если человек нёс в себе свет, мир после него будет светиться. Если же нёс тьму, неспособность простить — ад окажется не местом, а состоянием, из которого не выбраться.

Если вам не довелось созерцать эту картину — исправьте при случае. Одна из самых визуально совершенных вещей, созданных миром грёз.

Не оскорблю своей судьбы слезой поспешной и напрасной,

но вот о чем я сокрушаюсь иногда:

ведь что мы с вами, господа, в сравненье с дамой той прекрасной,

и наша жизнь, и наши дамы, господа?

Благодарю за внимание!