Дядя Витя, её муж, тридцать лет работал камнерезом. Не художником, а именно камнерезом: пилил, шлифовал, выбивал буквы, ставил ограды. Работал он там, где эти плиты и делают, то есть при кладбище, и, как все люди при производстве, имел доступ к остаткам, обрезкам и возможности сделать себе по себестоимости. Я это знала. Я не знала, до какой степени он этой возможностью воспользовался.

Гараж я открыла в августе, в субботу, вместе с мужем и его знакомым с газелью, потому что рассчитывала вывезти хлам, помыть пол и выставить объявление. Внутри стояли: три велосипеда разной степени смерти, ящик с закрутками, где кабачки были датированы двенадцатым годом, четыре колеса, которые, как выяснилось позже, вообще принадлежали соседу дяде Славе и он их там хранил по договорённости с покойным, канистры, ржавая тачка. И у дальней стены, аккуратно поставленные на попа и накрытые старым покрывалом, стояли две гранитные плиты.

Первая была тёткина. Габбро-диабаз, чёрная, полированная, метр на пятьдесят, с уже выбитыми именем, отчеством, фамилией и датой рождения. Место под вторую дату оставлено пустым, там даже была намечена разметка, тонкая, чтобы гравёру потом было удобно. Я стояла и смотрела на неё минуты две, и первое, что подумала, — что это, вообще-то, очень практично, и что теперь мне не надо искать, где заказывать памятник, и что я, кажется, ужасный человек, если думаю в такой момент про деньги.

Вторую плиту я сначала не поняла. Она была меньше, не отполированная до конца, и на ней стояла моя фамилия. Моя девичья, то есть фамилия моей матери, она же фамилия тёткиной родни. И имя тоже моё, потому что меня в честь этой самой тёткиной матери и назвали, и отчество совпадало, потому что мой отец и её отец были оба Николаевичи, и это чистое совпадение, которое в тот момент показалось мне чем угодно, только не совпадением.

Дата рождения была моя. Тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый.

Я вышла из гаража и села на бордюр. Муж сначала не понял, потом прочитал, потом сказал: «Это же тебе». Знакомый с газелью деликатно отошёл курить и, по-моему, всерьёз рассматривал вариант уехать без нас.

Разобрались мы за неделю, и разгадка оказалась настолько в характере тётки, что я даже не удивилась. Позвонила её подруга Галина Ивановна, которая знала про эту семью всё, включая то, чего знать не надо. Дядя Витя в четырнадцатом году уходил на пенсию, и перед уходом сделал по себестоимости плиты «своим», потому что потом такой возможности уже не было бы. Сделал себе, жене, её сестре, которая тогда болела, и, поскольку камня оставалось ещё на одну, тётка сказала: делай племяннице. Логика была железная: фамилия та же, отчество то же, год рождения известен, а «потом всё равно понадобится, и она будет платить полную стоимость, а тут даром».

— Нина говорила, — рассказывала Галина Ивановна абсолютно спокойным голосом, — что это ей от неё подарок. Что она о тебе позаботилась.

Я спросила, знала ли она, что мне тридцать лет на тот момент. Галина Ивановна сказала, что знала, конечно, и что Нина всегда говорила: тем лучше, полежит, гранит не портится.

И вот тут началась та часть, из-за которой я вообще решила это записать, потому что дальше пошла не мистика, а бухгалтерия. Плиту нельзя продать: на ней выбито имя. Нельзя переделать: буквы не убираются, можно только спилить слой, и мне в мастерской сказали, что при толщине восемь сантиметров это возможно, но обойдётся дороже, чем новая плита из наличия. Нельзя просто оставить в гараже, потому что я гараж продаю, а объяснять покупателю, что за камень стоит у стены и почему на нём фамилия продавца, — это минус тысяч тридцать от цены и плюс один слух на весь кооператив. Утилизация: мне назвали восемь тысяч плюс погрузка, потому что плита весит около центнера и её надо вывезти на полигон как строительный отход.

То есть тётка, желая сэкономить мне деньги на похоронах, оставила мне счёт на одиннадцать с половиной тысяч рублей за то, чтобы я от этой экономии избавилась.

Муж предложил вариант, за который я его в тот вечер сначала обозвала, а потом согласилась. Плита ровная, полированная, метр на пятьдесят, гранит. У нас на даче в беседке стоял пластиковый стол, который зимой трескался и который мы меняли третий раз. Мы привезли её вдвоём с его братом на прицепе, положили полированной стороной вниз на кирпичное основание, и получилась столешница, которую не сдует ветром, не прожжёт мангал и не переживёт никто из присутствующих. Снизу, если залезть под стол и посмотреть, там я, восемьдесят четвёртого года, с открытой датой.

Тёткину плиту, ту, правильную, мы поставили ей летом, как она и планировала, доплатив только за выбивание второй даты, полторы тысячи. Здесь её расчёт сработал идеально, я это признаю: памятник обошёлся нам дешевле, чем цветы и поминки.

Гараж я продала в ноябре, за сто шестьдесят пять, потому что покупатель торговался и нашёл трещину в полу. Колёса дяди Славы я ему отдала, кабачки двенадцатого года выкинула, а велосипеды забрал он же, сказал, что один рабочий.

На даче мы за столом сидим постоянно, летом почти каждые выходные. Гости не знают, никто под стол не заглядывает. Один раз заглянула моя мама, потому что уронила очки. Долго молчала, потом вылезла и сказала: «Ну, Нинка. Она и меня хотела включить, но Витя сказал, что камня не хватит».

Подписывайтесь, если понравилось, я буду складывать это сюда потихоньку. И спасибо кто поддерживает донатами) мы ближе с дочкой к мечте