Москва. Зима. Снег. Мальчик играет в футбол. Вдруг - звон разбитого
стекла. Выбегает дворник, суровый русский дворник с метлой и гонится за
мальчиком. Мальчик бежит от него и думает:"Зачем, зачем это все? Зачем
весь этот имидж уличного мальчишки, весь этот футбол, все эти друзья?
Зачем??? Я уже сделал все уроки, почему я не сижу дома на диване и не
читаю книжку моего любимого писателя Эрнеста Хемингуэя?"

Гавана. Эрнест Хэмингуэй сидит в своем кабинете на загородной вилле,
дописывает очередной роман и думает: "Зачем, зачем это все? Как все это
надоело, эта Куба, эти пляжи, бананы, сахарный тростник, эта жара, эти
кубинцы!!! Почему я не в Париже, не сижу со своим лучшим другом Андре
Моруа в обществе двух прелестных куртизанок, попивая утренний аперитив и
беседуя о смысле жизни?"

Париж. Андре Моруа в своей спальной, поглаживая по бедру прелестную
куртизанку и попивая свой утренний аперитив, думает:"Зачем, зачем это все?
Как надоел этот Париж, эти грубые французы, эти тупые куртизанки, эта
Эйфелева башня, с которой тебе плюют на голову! Почему я не в Москве, где
холод и снег, не сижу со своим лучшим другом Андреем Платоновым за
стаканом русской водки и не беседую с ним о смысле жизни?"

Москва. Холод. Снег. Андрей Платонов. В ушанке. В валенках. С метлой.
Гонится за мальчиком и думает: "Бл@дь, догоню - убью нах@й!!!"

Эрнест Хемингуэй o русской литературе:
«C тех пор как я обнаружил библиотеку Сильвии Бич, я прочитал всего Тургенева, все вещи Гоголя, переведенные на английский язык, Толстого в переводе Констанс Гарнетт и английские издания Чехова. B Торонто, еще до нашей поездки в Париж, мне говорили, что Кэтрин Мэнсфилд пишет хорошие рассказы, даже очень хорошие рассказы, но читать ее после Чехова — все равно что слушать старательно придуманные истории еще молодой старой девы после рассказа умного, знающего врача, к тому же хорошего и простого писателя. Мэнсфилд была как разбавленное пиво. Тогда уж лучше пить воду. Ho y Чехова от воды была только прозрачность. Кое-какие его рассказы отдавали репортерством. Но некоторые были изумительны.

У Достоевского есть вещи, которым веришь и которым не веришь, но есть и такие правдивые, что, читая их, чувствуешь, как меняешься сам , — слабость и безумие, порок и святость, одержимость азарта становились реальностью, как становились реальностью пейзажи и дороги Тургенева и передвижение войск, театр военных действий, офицеры, солдаты и сражения у Толстого. По сравнению c Толстым описание нашей Гражданской войны y Стивена Крейна казалось блестящей выдумкой больного мальчика, который никогда не видел войны, а лишь читал рассказы о битвах и подвигах и разглядывал фотографии Брэйди, как я в свое время в доме деда. Пока я не прочитал «Chartreuse de Parme» Стендаля, я ни y кого, кроме Толстого, не встречал такого изображения войны; к тому же чудесное изображение Ватерлоо y Стендаля выглядит чужеродным в этом довольно скучном романе. Открыть весь этот новый мир книг, имея время для чтения в таком городе, как Париж, где можно прекрасно жить и работать, как бы беден ты ни был, все равно что найти бесценное сокровище. Это сокровище можно брать с собой в путешествия; и в горах Швейцарии и Италии, куда мы ездили, пока не открыли Шрунс в Австрии, в одной из высокогорных долин Форальберга, тоже всегда были книги, так что ты жил в найденном тобой новом мире: днем снег, леса и ледники с их зимними загадками и твое пристанище в деревенской гостинице «Таубе» высоко в горах, a ночью — другой чудесный мир, который дарили тебе русские писатели. Сначала русские, а потом и все остальные. Ho долгое время только русские».