user6868120

- Да ну? Когда же?

- На прошлой неделе… Вы соблаговали быть изрядно пьяны и заставили слушать…

Гоголь задумался:

- Что-то я не припоминаю.

- Так я же говорю – хмельны Вы были… как… и слова-то приличного для писателя Вашего ранга не подобрать…

Писатель заметно оживился, нетерпеливо потирая сухонькие ладошки:

- И как, и что? Был ли ты в восторге, братик?

- Очень был. Только прошу Вас… - слуга замешкался… - больше не читать мне. Я же не сделал Вам ничего плохого… пока еще.

- Да в своем ли ты уме, Сема, какую околесицу несешь, сломя голову. Ты первый смертный, кому из современников выпала такая честь и рожу кривишь. Другие б денег много заплатили за такую честь, а ты, дурак, бесплатно слушал. Да ты… да ты в ногах валяться должен, не имея слов высказать весь восторг от услышанного.

- Я и валялся… только с просьбой иного пошиба.

Гоголь встал и смерил угрожающим взглядом юношу:

- То есть… ты, друг ситный, имеешь сказать, что не по сердцу пришлось тебе мое творение?

- Вы ежели не голодны, так я пойду, пожалуй, мне еще корову доить…

- Нет у нас никакой коровы, дурень, - начал закипать писатель.

- Так я куплю, тут недалеча…

И Семен, заискивающе кланяясь, начал пятиться к выходу.

- Стоять, - грозно прорычал кроткий Гоголь. Он вышел из-за стола и вразвалочку направился к побледневшему слуге. Подойдя к нему, он въедливо облобызал его взглядом сверху вниз, но тут же ощутимо смягчился и положил руку на плечо напряженному как прут слуге:

- Ну полно. Не понравилось и не понравилось, подумаешь. Может выпьем?

Теперь настал черед оживляться Семену:

- Выпьем, - ни секунды не раздумывая бросил тот.

Гоголь королевским жестом руки пригласил его к столу. Слуга, все еще неуверенно оглядываясь на хозяина, проследовал к указанному. Присел. Писатель подошел следом и радушно осчастливил рюмки содержимым из графина. Водочки, так сказать, налил. Сел рядом. Посмотрел на Семена с бесконечной отцовской любовью и нежностью. Слуга, не избалованный гоголевской заботой, но с лихвой натруженный его припадками, заметно напрягся.

- Выпьем, Сема, - ласково сказал писатель, - выпьем, дружочек мой, единственный. Только ты меня понимаешь, только с тобой могу я быть собой, настоящим, без притворства, без лукавства… как сейчас.

- Да уж, - многозначительно выдавил Семен. Они выпили. Воцарилось молчание.

- Ну а теперь, - примирительно начал Гоголь, - раз уж у нас беседа такая задушевная, скажи мне просто как есть, по-родственному: что же именно тебе не понравилось?

- Да я так и знал, - чертыхнулся слуга, вставая.

- Еще по одной, родимка? – елейным голосом предложил классик.

Семен сел. Выпили. Гоголь продолжил:

- Я никому не скажу и ничего тебе не сделаю. Ну мне просто, как писателю, как рупору современности, интересно. Так, смеха ради. Я же не только для графьев пишу, публика попроще тоже меня читает. Хотелось бы соответствовать ожиданиям пролетариата. Что же тебе не понравилось, дурашка? Только честно.

- Честно?

- Как священнику на исповеди.

- Не самый лучший пример… ну хорошо, если честно, то муть какая-то.

Гоголь прикрыл глаза и несколько раз медленно глубоко вдохнул-выдохнул.

- В каком смысле муть, зяблик ты мой востроносый?

- Ну, серьезно, Николай Васильевич, Вам лет-то то сколько? Пора бы уже как-то вкушать эту жизнь в полном объеме. Посмотреть что в мире делается, что интересно, что нет. Вот был у Вас Вий – вещь! Ревизор – отличная штука! Я смеялся как каторжный на амнистии. Тарас Бульба – эпично. Женитьба – еще куда ни шло… Мертвые души первый том – потешненько, конечно, но вот не хватает каких-то приключений. Я молился Господу, чтобы образумил Вас, дал понимание или бабенку какую, чтобы хоть во втором томе было какое-то оживление, развитие сюжета… а тут здрасти, пожалуйста, поменяли сито на дуршлаг…

- Да какое… какое оживление? – Гоголь не выдержал, резко встал, заходил по комнате. – А юмор, диалоги, а морально-нравственное наследие, тугодум ты фонвизинский.

- Да помилуйте, батюшка, - взмолился слуга, - кому нужны ваши шуточки, до того ли? Время какое серьезное на дворе. Шутка ли, 52 год! А, не дай Бог, распустят крестьянство, отпустят на вольные хлеба и кому вообще какое дело будет до этих мытарств с душами… Это же как Повесть Временных лет будет – весьма интересно, но ни черта не понятно.

Гоголь посмотрел на слугу с удивлением:

- Ты что же это, Белинский недоделанный, Повесть временных лет читал?

- Обижаете, Николай Васильевич, нет, конечно… кто-то рассказывал.

- В смысле рассказывал? Пересказал, что ли? Просто взял и пересказал аж Повесть временных лет? Любопыыыыытно, надо будет в следующую пьеску вставить, обсмеять как-то изящно этот казус.

И Гоголь тут же вернулся за стол, на бумажке набросал пометки.

Слуга, с опаской следя за его движениями, попытался все же дожать начатое:

- Может ну его, батюшка, эти пьески, ну не ваше это. Может на работу пойдете, прости Господи?

Гоголь отложил  перо и посмотрел на него сурово:

- Господь, Сеня, может и простит, я вот не прощу, - процедил он, отчеканивая каждое слово.

Он тут же встал и заходил по комнате, нервно жестикулируя:

- Нет, ну вы только посмотрите на него. Сам же – пустоцвет, ни одной путной вещи, ни одной внятной записульки за всю жизнь не составил, а вот же, на голубом глазу, рекомендации дает… и кому? Писателю мировой величины! Который только что закончил очередное величайшее литературное событие, который может талант невиданного масштаба… Да ты сквозь тряпочку должен в моем присутствии говорить, чтоб не замарать меня своим невежеством и безвкущиной. Вот помрешь ты, балда…

- Не хотелось бы, - с надеждой промямлил слуга.

- А ты помрешь, - Гоголя уже было не остановить, - ты непременно помрешь, я тебе устрою, хиромант ты безрукий, и что после тебя останется? А? Бог даст – девка тебе даст! Оставишь после себя спорное потомство, неизвестно какого еще содержания, что там вырастет. Может ерунда какая – дворник-алкаш из сыночка получится.

- Типун Вам на язык, Николай Васильевич, все-таки великий писатель, а слова кладете скверные, - пробовал защищаться оторопевший слуга.

- Нет-нет-нет, милостивый государь, ты тут только что изволил в комплиментах рассыпаться, я тебя покорно слушал, теперича моя очередь. Так вот помрешь ты, Сеня, и ничего после тебя не останется, никто тебя не вспомнит. Чуешь?

- Так это…

- Останови свой рот, Сеня! Довольно. А я как помру, так вот оно!

Он величаво обвел рукой письменный стол, заваленный бумагами.

- Не списки продуктов останутся, - он смял лежащие рядом бумажки и точным броском отправил их в печку, - не письма от восторженных поклонниц, - еще одна кипа бумага полетела в печь, - не счета и наброски книжонок начинающих писателей, - снова кипа бумага стремительно полетела в печь, - а вот, что останется на века! Останется жемчужина литературного наследия, - последнее он произнес совсем уж возвышенно и ткнул пальцем в стопку листов бумаги.

- Вот что останется, дубина, лучшее произведение всех времен и народов – второй том мертвых душ, где уже набитой рукой профессионального писателя отражено насущное современности изысканным литературным языком. Да вот нет уж, ты послушаешь, ты, собака, непременно послушаешь, иначе выкину тебя к чертовой матери, будешь на паперти рекомендации раздавать – кому и чем в этой жизни заниматься. Прочувствуй мощь гения.

Классик тут же схватил оставшуюся кипу бумаг со стола, судорожно открыл первую страницу и начал читать:

- Здравствуйте, Николай Васильевич, пишет Вам Проня Мелехов из деревни Побудки, почитайте мой роман про приключения графа и крестьянки и направьте в печать как можно скорее. Устал жить в бедности…

Гоголь поднял изумленный взгляд на непонимающего Семена:

- Это что такое? - еле слышно прошептал писатель.

- Начало хорошее, правильно, что переделали, - одобрил слуга.

Чтец продолжал беспомощно смотреть на вновь напрягшегося слушателя.

- Я ничего не переделывал… - еще тише выдавил Гоголь и тут же бросил ошарашенный взгляд на печь. Еще секунда и он бросился к топке, беспорядочно голыми руками вынимая оттуда беззаботно горящее содержимое.

Семен в ужасе бросился к нему и попытался оттащить, но Гоголь оттолкнул его и чуть ли не весь целиком полез в печь. Тогда слуга уже подскочил и, на мгновение задумавшись, ударил великого русского писателя грязным сапогом под дых. Только тогда уже Гоголь послушно обмяк и перестал интересоваться нутром печи. Он беспомощно лежал на полу, свернувшись от боли калачиком, и обреченно смотрел как беспечно веселится пламя, перелистывая страницы литературного шедевра.

- Так вы что же, батюшка, рукопись туда зашвырнули? Второй том-то?

Гоголь не отвечал, завороженно следя как огонь, наравне со счетами и бумажками, аппетитно пожирает его лучшее творение за недолгую карьеру классика русской литературы.

- Может оно и к лучшему, - промямлил слуга, почесывая голову. – А что же теперь будет? Вам же уже аванс за него дали, как нам теперича питаться.

- Не твое дело, - глухо процедил белыми дрожащими губами Гоголь, - молись!

- В смысле нельзя? – не понял и даже испугался поначалу Дмитрий Прокопьевич. – Да трезва ли ты, матушка или горе помутило последние крупицы воспаленного разума? Присмотрись ко мне на свету, это ж я, Митька. Ну?

- Покудава трезва, не сумлевайся, бес, а на свету я вижу так же хорошо, как при отсутсвии онного плохо. И отлично осведомлена о том, суротив кого пру. Ступай отседова. Ну!

Тогда уж Дмитрий Прокопьевич испугался всерьез. Это ж так можно и без поминок остаться, а он с утра не жрамши по такому случаю.

- Да в чем дело-то, объясни? – уже чуть погромче спросил он, невольно призывая в свидетели других гостей торжественного собрания.

- Да не шуми ты, - зашипела вдова.

А гости и вправду начали озираться – мол, что такое, что творится и по какому такому поводу нарушают молчаливое торжество, не дают грустить наедине с теплыми воспоминаниями… коих, кстати, было не так много…

Вдова тут же обернулась на немой гул общественности и успокаивающе развела руками в стороны – все идет, согласно регламенту мероприятия, не отвлекайтесь, поминки будут, только чутка попозжа.

Она цепко схватила за локоть Дмитрия Прокопьевича и вывела в сени.

- Ах ты не понимаешь, ты не понимаешь, значит, ящер двуголовый? Изволь, отвлекусь от последних драгоценных секунд присутствия на белом свете моего любезного супружника и друга, да разъясню тебе на пальцах, малохольному. Глядишь, в остатней жизни пригодится, вспомнишь тетю Нину добрым словом. Не понимает он… ишь, студень недоваренный, приперся еще… рожу свою принес…

- Я слушаю, - Кологривый хмуро глянул на вдову и скрестил на груди руки, приглашая к конструктивизму, коего и тебе, дорогой читатель, кажется не помешало бы.

- Ты последний пост Прони вконтакте читал? – вперилась суженными от старости и ненависти глазами.

- Ну, - простодушно ответил Дмитрий Прокопьевич.

- Ну! Не понукай, не запрягал ишо. И?

- Что и?

- Мне что оглоблей разгорячить твои воспоминания? Ты только прикажи, батюшка, я мигом.

- Да читал я пост, что ты хочешь от меня, дурная баба?

- А раз читал, раз уж ты потрудился прочесть несколько строчек дражайшего друга, отвлекся от дел своих натруженных, то лайк где? Где лайк, хряк ты нерожавший… - перешла на крик вдова, чуть не вцепившись ему в шубу.

- Пффф… лайк… - усмехнувшись выдавил Кологривый. – Ну не поставил я лайка и что?

- А то! А то, милостивый государь. Пронька-то сам не свой был тем вечером, все ходил по комнате, круги наматывал, кажную минуту кидался к монитору, как при горячке кидаются обземь, жадно вкушал столбик просмотров… и - чудо чудное – столбик растет, а лайков с гулькин нос – мой, да Витьки Матюшина… и то, только потому, что Витька денег ему должен был. Я уж и не знала, что делать… думала за лекарем послать. Ах как он серчал, как руки заламывал, хотел в окно броситься, да рамы у нас крепкие, сам делал, и холодно к тому ж…

Видя как всерьез беленится вдвова, тут уж Дмитрий Прокопьевич воссерчал:

- Да за что лайк-то? За что? Пост же не смешной был, он может лучше. Че я буду понапрасну лайки раздавать, они что у меня, казенные? Так на каждого чай не наберешься… Пусть пишет нормально – будет ему лайк, заслуженный.

- Да как он напишет, кутья ты не розданная, когда вон что творится, - она демонстративно распахнула дверь в комнату, где усопший покорно лежал на том же месте.

- Скажи из-за меня еще…

- А я не знаю, я не знаю как так вышло, что у него аппендицит разлесся… может и из-за тебя на нервной почве, я не знаю. Это ж ты у нас все знаешь, вот и проясни тете Нине как так получается, что люди на ровном месте помирают… Еще вчера он, положим, кушал, а сегодня уже не кушает и вообще жить чурается… это как так? По каким законом физики, а? Или как так выходит, что лучший друг не ставит лайк на пост… А зачем тогда друг этот нужен? На войне собой прикрыть? А если нет войны… ну вот не повезло так – нет войны, тогда что? За здорово живешь лучшему другу теплом своим плотить?

- Да я ж как лучше хотел, в воспитательных целях. Пост-то не смешной, а он его подавал как смешной…

- Да какая к лешему разница – смешной он или нет. Разве ж юмор в таких делах главное, коромысло ты однорукое? А смешной он или нет – это не нам судить… ишь ты, Понтий Пилат выискался… на то потомки есть, они с высоты своих прожитых лет все как надо рассудют. Может даже приз дадут, статуэту каку.

В сенях было не шибко жарче, чем на улице, а потому Дмитрий Прокопьевич решил намотать вожжи разговора на свои, со вчера еще трясущиеся руки.

- В общем, так, Нин. Люди, как известно, для того и помирают, чтоб сполна получить все недополученное от близких за свою скоротечную жизнь… так пусти ж меня исполнить волю наших пращуров и отдать все долги Проне. Как никак дружки мы с ним были, наиблизчайшие.

И Дмитрий вознамерился войти, но женщина решительно перегородила путь своими видавшими виды телесами:

- Не будет этого, осерчает Пронька.

- Да как же он осерчает когда…

И тут Кологривому пришла в голову ошеломительная мысль. Он вдруг споткнулся на полуслове, пристально посмотрел на насупившуюся и почему-то нерадушную собеседницу, левый уголок его губ предательски пополз вверх, но тут же, спохватившись, поспешил обратно в укрытие, под ржавый ус, а сам Дмитрий Прокопьевич вдруг стал сама любезность и покаяние.

- Ах, Нина-Ниночка, - громко заголосил он. – Да как же я мог, как посмел, собака бесчувственная, блохастая, на левый глаз хромоватая, не оценить в полной мере всю мощь рожденную Проней-творцом…

Вдова заметно перепугалась от внезапно проступивших, да к тому же откровенно шумных покаянных завываний:

- Ты чего орешь, антихрист, для молебна я батюшку пригласила... расщедрилась.

Но Кологривый показал рукой – мол, все идет как должно, не трясись, бабенка, придерживай панталоны…

- Как я мог, как посмел не оценить… - при этих словах он достал смартфон, порылся там, нашел проклятый несмешной пост лучшего друга - …этот шедевр современной словесности, этот Эверест юмора в наших плешивых степях. Лайк! Заслуженный лайк. Ах, чертова программа, что ж не дозволяется-то больше лайков ставить… я бы штук десять сейчас ухнул не глядя!

Вдова смотрела на него с легкой долей беспокойства – шо творится-то, шо за фокусы на похоронах… неоплаченные.

Но Дмитрию Прокопьевичу и этого было в малость.

- Да что там лайки, - продолжил он. – Репост! И комментарий! Немедленно комментарий. Так… - он углубился в написание комментария и по тому, как перманентно на разный лад закусывалась губа, видно было, что комментарий выходил знатный, возможно даже на два предложения.

- Так-то! – закончил он и весьма довольный собой показал уже незамужней женщине знатно отлайканный, отрепощенный и откомментированный пост навсегда отлучившегося Проньки.  – Ну теперь-то уж дозволь проститься?

К сему моменту, вдова совершенно утратила нить происходящего, но поскольку инцидент был исчерпан и даже сверх того вознагражден, а лепить беседу в каком-либо ином незапланированном русле намерения у нее не было, то и препятствовать прощанию внятных причин не наблюдалось…

- Что ж, иди, - растерянно пробормотала она, указав вялой кистью на дверь, за которой вершилось таинство прощания.

Тут уж Дмитрий Прокопьевич не стал сдерживаться и улыбнулся во всю прыть своей никогда не знавшей стоматолога улыбки. Торжествуя, распахнул он дверь и вошел, как Дед Мороз, коего обещали детям еще в 19 часов, но из-за пробок добрался он в аккурат к 23.50.

- Ага, - громко сказал он, наотмашь разглядывая понурую публику. – Что тут у нас? Чай, хоронют кого?! А? Кто помер-то, а?

Все испуганно посмотрели на вошедшего.

- Да вот же… как бы… вон там в гробу положено, - робко пробормотал дед Косьян, махнув бороденкой в направлении требуемого.

Дмитрий Прокопьевич хищно развернулся к гробу и смело пошел, внятно отчеканивая поступь сапогами, словно генерал на параде. Подойдя к гробу, он слегка наклонился над постным лицом почившего, несколько раз поманил к себе рукой воздух, принюхался, хмыкнул. Выпрямился во весь рост. Обратился к почтенной общественности:

-  Друзья! Братья и сестры. Надеюсь, ни для кого из вас не секрет, что мы собрались здесь, дабы проводить в последний путь нашего друга, брата, соседа и, как давеча выяснилось, ярчайшего гения юмористического словотворения – Проню Ершова. Поприветствуем.

Он сокрушительно похлопал в липкой тишине и, ничуть не смутившись ободряющему приему, продолжил:

- Все мы знали Проню, как доброго и отзывчивого человека, хорошего работягу, верного семьянина и крепкого собутыльника. Но никто из нас не знал его и даже представить не мог в своих самых смелых мечтаниях Проню, как искусного литератора… и знаете почему?

Судя по беспомощным лицам присутствующих, они не знали.

- Да потому что он им никогда и не был! – громогласно объявил Кологривый. И, тут уж не имея больше никаких человечьих сил сдерживаться, Дмитрий Прокопьевич заразительно расхохотался.

Публика растерянно безмолствовала. Даже вдова позабыла зачем она здесь и как собой пользоваться в таких случаях.

Кологривый, между тем, наслаждался триумфом:

- Браво-браво! Ну, Проня, ну, талант, и как тебе удалось все так обставить, соседей, опять же, вплел в авантюру и ради чего? Зачем, спрашивается? Ради какого-то вшивого лайка?... Лайка!!! А хочешь… хочешь много и взаправду заслуженных лайков?! А? Давай тогда, братка, сфоткаемся с тобой на память, потешим народ, будешь потом внукам показывать, потомкам рассказывать, как объегорил самого Дмитрия Прокопьевича Кологривого. Давай! Хватит ломать комедию, не смешно уже.

А дальше началась уже и вовсе безобразная сцена. Никем и ничем не сдерживаемый сосед бросился к усопшему, приподнял его до сидячего положения и принялся фотографироваться с ним в разных комбинациях, кривляясь, улыбаясь и по-разному экспериментируя с безропотно подчинившимся умершим.

Народ, конечно, ахнул, спохватился, что совсем уж что-то не по регламенту струится, оттащили одуревшего Кологривого, выволокли его из избы, лицо кулачищами обогрели, почки ногами прощупали, чтобы впредь не портил праздников, телефон его растоптали, вдова хотела еще камень об голову его разбить, да остановили… Потому как поминки еще, а люд бесхитростный, как известно, с утра не жрамши по такому поводу.

Проню Ершова кое-как захоронили и шел простой человек, рассуждая с простым человеком:

-  Ишь, до чего лайки людей довели, совсем одурели. А что с них, с лайков, кому они нужны, что проку-то с них – на хлеб не разменяешь, платье не пошьешь… Только беды одни… лайки, лайки, лайки… ополоумели вкрай. Это все американцы виноваты, они эту напасть придумали, чтобы погубить русский люд… как хорошо жили без лайков… вот черти-то!

- Это да, все беды от пендосов, - понуро молвил другой, - а фоточку-то мою в одноклассниках ты не лайкнул, как я там с пивом и раками сижу… и чем она тебе не угодила, ума не приложу…

- Слушай, ну в этом как бы и суть дуэли… здесь могут убить, а могут и не убить… в этом и соль мероприятия, его пикантность, так сказать…

- Да это по фиг если убьют, - возмущался Пушкин, - убьют и убьют – эка невидаль! Но убьют же не абы кого, сморгнут солнце русской поэзии… великого поэта… и шо – да твою мать – и что потом напишут в хронологии? Значит этот… как тебя? – он повернулся к оппоненту.

- Дантес, - буркнул тот.

- Ага. Напишут «Сошлись великий Пушкин и какой-то французский полупокер»…

- Ээээй, - вяло возмутился Дантес.

- Да погоди, - отмахнулся поэт, - я условно. Так вот, друг мой ситный, как, по-твоему, потом в газетах будет?

Александр обхватил свои плечи, закрыл глаза и начал декламировать:

- Настал тот день! Тот час расплаты… Великий Пушкин и, по глупости забредший на русские плодородные земли, французишка стоят друг напротив друга. Решается обида века. Крепко сжимает свой ствол Пушкин, верша, изнывающую в своей беспомощности,  справедливость, на кону судьба не только его жизни, но и исход всей русской литературы… И вот… его секундант спрашивает «Ну шо, готовы»?...

Пушкин тут же бросил презрительный взгляд на Данзаса:

- Так ты себе это представляешь, так? Да никто дальше читать попросту не будет, потомкам уже будет по фигу – убили в итоге Пушкина или он отстрелялся, все будут смеяться с твоего «шо», дубина ты стоеросовая… Сука, хоть дуэль отменяй.

- Эээээй – снова пробовал было возмутиться Дантес.

- Да погоди, не до тебя сейчас, прям на нервы действуешь…

Поэт стал расхаживать по снегу, судорожно ища выход из крайне неудобной внезапно сложившейся ситуации. Он обернулся к секунданту Дантеса:

- Эй, друг, как тебя?

- Виконт д’Аширак, - гордо молствовал тот.

- Как-как? Имя у тебя есть?

- Лоран-Арнольф-Оливье-Демье де Сен-Симон.

- Я в тебя сейчас пистолетом кину!

- Да я клянусь имя такое, - жалобно развел руками секундант.

- На Новый год зачали, что ли?  Короче, виконт, а ты можешь потом… ну чисто гипотетически… в показаниях сказать, что Данзас не говорил «шо»?

- Конечно, могу, - охотно согласился тот, - не бесплатно, конечно же, но почему бы не выполнить волю невинно убиенного…

- Типун тебе на язык! – возмутился Пушкин.

- Сань, ну а как? – подключился Данзас, - ведь, если выживешь, то и до дуэли не будет никакого дела. Сколько у тебя их было, кто их помнит? Все ждут когда тебя уже застрелят, наконец, вот тогда и освободят память под это дельце… Тогда все и запомнят. И тебя, и француза этого… как тебя?

- Дантес, - буркнул тот.

- Во-во.

- И меня запомнят? – оживился секундант Дантеса, поправляя внезапно растрепавшуюся куафюру.

- О, нет, виконт, это вряд ли… - Данзас был неумолим. - Был бы ты хотя бы какой-нибудь Игорь Васнецов, тогда еще ладно… а тут Оливье Доширак и то, это только четверть имени… ну куда так гнать…

- Да черт с ним, с виконтом, - снова возмутился Пушкин. – Короче, так дело не пойдет. Значит что? Должен быть какой-то выход… нет, ну взять на ровном месте запороть дуэль, это ж как так умудриться можно было? В последний раз со мной на дуэли! В последний. Попомни мои слова…

Он снова заходил взад-вперед, потом вдруг остановился, хлопнул себя по лбу:

- Ну конечно же, как все просто. Чтобы никто впоследствии не вспомнил об этом недоразумении я должен попросту выиграть эту дуэль и завалить француза!

- Ээээй, - снова попробовал возразить Дантес.

- Да погоди ты, прям не до тебя, иди вон пока, снеговика слепи, что ли.

Пушкин заходил обдумывая мысль, радостно потирая ладошки, остановился, внимательно посмотрел на Дантеса:

- А че ты упираешься, дурилка? Я же не бесплатно тебя убью, денег дам, купишь себе что-нибудь вкусненькое.

- Сколько? – оживился Дантес.

Пушкин что-то написал на бумажке, показал Дентесу.

- Сань, - возмутился Данзас, - да шо ты шифруешься, нас никто не слушает.

- Я тоже хочу денег, - подал голос виконт.

- Эээ нет, брат, - покачал курчавой головой поэт. – Два трупа за один вечер я на душу не возьму, мне еще ужинать сегодня, я должен быть бодр и весел, а тут думай о твоей невинно убиенной душе. Да и вообще, как я после этого оливье буду кушать, а на шубу у меня аллергия.

- Понимаю Вас, товарищ Пушкин, ну пусть тогда Ваш секундант меня застрелит – типа вась на вась.

- Я без причины не могу, - возмутился Данзас.

Виконт задумался.

- Вы, гражданин Данзас, свинья и тупица, - неуверенно сказал д’Аширак.

Тот покачал головой:

- Ты шо, по-русски не понимаешь – без причины не могу! Надобно оскорбление какое-нибудь.

Пушкин сел на снег, схватился за голову.

- Нет, это просто невыносимо. Меня что, в карты проиграли?

- Слушайте, - подал голос Дантес.

- Нет, этот тип намеренно действует мне на нервы, хоть на дуэль его вызывай, подлеца, - возмутился поэт.

- Я вот чего думаю, - невозмутимо все же продолжил Дантес, - а почему бы Вам, Александр, не завалить… пардон, не застрелить Вашего секунданта?

- Ладно. Если это заставит тебя замолчать хоть на минутку… - согласился Пушкин. – Кость, ты можешь не дергаться?

- Секууундочку, - возмутился Данзас. – А зачем?

- Кстати, да, зачем? – поэт посмотрел на Дантеса.

Тот пожал плечами:

- Ну как? Он сказал «шо» и Вы шмальнули… пардон, застрелили его во спасение великого и прекрасного русского языка. Справедливость восторжествовала. Хвала Вам и почет! В очередной раз Пушкин заступился за язык! Потомки такого не забывают…

Лицо Пушкина просветлело:

- Вы правда думаете, что потомки долго будут помнить обо мне?!

- Пффф… к гадалке не ходи! Стал бы я тратить свое драгоценное время на дуэль с каким-нибудь ноунеймом. А так – хлопнуть… пардон, застрелить великого поэта… это ж святое дело, можно и потратить часок. Разбодяжить, так сказать, поэтическую элиту.

Пушкин смотрел на Дантеса влюбленными глазами. Потом вдруг обернулся к Данзасу, поднял пистолет:

- Костя, не дергайся!

Тот спешно замахал руками:

- Да погодите, стопэ, секундочку…

- Шо такое? – спросил Пушкин.

- Ну вы послушайте себя… застрелить великого поэта… прям уж и великого… Сань, давай смотреть начистоту. Ну, написал ты пару сотен стихов, которые с уст не сходят, ну, подумаешь, поэмок накатал штук пять-восемь, по которым ставят спектакли и оперы пишут, да Бог с ним, что твои книги разбирают как горячие пирожки… разве ж это великий?

- Ну да, великий – неуверенно сказал Пушкин. – Или нет? – он беспомощно обернулся к Дантесу.

Дантес и д’Аширак уверенно покачали головами – великий, и не сомневайся.

- Великий, конечно, - воспрял Пушкин.

- Нет, - жестко ответил Данзас.

- Да как же? Вон друзья говорят, - он махнул головой в сторону французов.

- Нет, - так же уперто настаивал Данзас.

- Да почему?

- Тебя в школах изучают? Памятники тебе ставят? Улицы в твою честь переименовывают?!

Воцарилось молчание. Поэт с мольбой посмотрел на Дантеса с секундантом, но по их изменившимся лицам очевидно было, что к подобному повороту они никак не готовились. Молчаливый обмен мнениями длился недолго и закончился убедительной победой Данзаса. Пушкин готов был разрыдаться.

- Вот то-то же, - грустно подытожил Данзас. Он подошел к поэту, приобнял его, одной рукой гладил его по курчавой голове, другой – придерживал пистолет, опущенный вниз. – Сань, холодно уже… пойдем домой, в шашки поиграем, пропустим по бокальчику, стишки мне почитаешь… как там у тебя было – птичка прыгает на ветку?

- Пойдееееем, - сквозь душившие слезы просипел поэт.

- В смысле не великий? – возмутился Дантес. – А что же мы тогда тут сиськи мнем… пардон, проясняем? А на кой я тогда волочился за его женой… за этим крокодилом, когда женщины вообще не мой конек…

- Крокодилом? Крокодилом?!!! – взбеленился поэт. – Ах ты сука! Ты ответишь мне за эти слова. Я вызываю тебя на дуэль! Обозначь время и место когда тебе будет удобно!

- Да пошел ты, - ответил Дантес, - я на шушеру… пардон, на обычных людей не размениваюсь. Собирайся, виконт, мы уходим.

Секундант бережно взял его под локоток и отвел в сторону:

- Жора, нам вообще-то заплатили…

- Да что там заплатили? Если мы грохнем этого писаку, возомнившего о себе простолюдина, то нас попросту на каторгу сошлют и делов – ни славы, ни почета… а ты знаешь эти русские тюрьмы – таких как мы там крестьяне будь здоров потрепают… и не за дом в Куршавеле, а за понюшку табака… в лучшем случае. Не, я умываю руки.

- Ты просто трус! – кинул ему в лицо разгоряченный Пушкин.

- Да ради Бога, - невозмутимо парировал Дантес.

- Шлюха!

- Еще какая!

- Сучий потрох!

- Моя не понимать русский речь… моя уходить… виконт, где ящики для пистолетов?

- Я их бросил под березой.

- Там? – спросил Дантес, указывая пистолетом на березу сзади Пушкина, пистолет случайно стреляет, поэт падает…

- Сука! – истерично срывается Дантес.

- Ага, - торжествует Пушкин. – Прям в животину, этак я по ходу наверняка крякну, готовьтесь к русским тюрьмам, неудачники!

Данзас кинулся к истекающему кровью поэту:

- Саня, да как так, вот это разворотило…

- Еще как, - светится счастьем поэт, - наши им там устроят - бородинскую битву, зайдут в тыл французам… хотя, погоди... это что же получается…

- Да, Шура, да, - грустно закусил губу Данзас.

- Получается… что сейчас моя очередь стрелять! Таак, тут главное – не перестараться, слегка подцепить, голубчика, чтоб не избежал русского гостеприимства олинклюз…

Пушкин выстрелил, но лишь слегка ранил Дантеса. Между тем, кровь течет, поэту все хуже и хуже, с большим трудом и старанием Данзас усаживает его в карету, поворачивается к ямщику:

- Шо стоишь? Трогай.

Пушкин снова дернулся:

- Ты нарочно, гад? Нарочно провоцируешь?!

Но потом постепенно успокаивается и бормочет в полузабытье:

- А все же как мне повезло, что я не великий… никто не запомнит эту сранную дуэль…

- Здравствуй, Наполеон! – сказала она себе.

- Привет незнакомая мне симпатичная девочка, - ответила она.

- Ты зачем меня преследуешь? Уж не хочешь ли ты меня съесть?

- Нет, - ответил Наполеон, - если бы я был голоден, я бы съел кого-нибудь побольше.

- Да ладно, - огорчилась Беатриче, - неужели я совсем непривлекательна в качестве добычи для огромного тигра? Хорошо, пусть не основное блюдо, но хотя бы как закуска… Ну пожалуйста!

- Нет, нет. Не обижайся, ты хорошая, но уж слишком мелковата. Извини.

- На десерт? Когда уже сыт и не хочется есть, а надо поставить точку в трапезе.

- Хорошо, я подумаю. Но не обещаю. Ладно?

- Договорились, - обрадовалась Беатриче, - но если ты не хочешь меня съесть, зачем же ты идешь за мной?

- Я не знаю, - расстроился Наполеон.

И тут Беатриче осенила внезапная догадка:

- А может ты потерялся? И чувствуешь во мне защитника?

- Ну конечно, - тоже обрадовался тигр. – Отведи меня в зоопарк пожалуйста и тогда в качестве благодарности я обязательно съем тебя на десерт.

- Ну нет, - передумала Беатриче. – Есть меня уже совсем не обязательно, я просто отведу тебя домой.

Итак, ситуация прояснилась. Нужно просто отвести хищника в зоопарк. Все же просто! Осталась сущая ерунда – уточнить эту догадку у самого Наполеона. Тогда все совсем стало бы хорошо. Но, как известно, разговаривать с огромными незнакомыми животными – это очень опасно! Поэтому Беатриче доверилась своему внутреннему голосу и решила у тигра ничего не спрашивать. Конечно, будь на месте Беатриче кто-нибудь другой, он вызвал бы полицию, спасателей. Но Беатриче не хотела лишний раз пугать бедного Наполеона и решила помочь тигру сама. Сначала нужно было объяснить зверю, что она хочет ему помочь. Не всегда все понимают, когда им хочешь помочь. Но не надо по этому поводу сердиться, тот кто помогает – сильнее, а значит терпения у него больше.

Беатриче пошла навстречу тигру. Она улыбалась и старалась излучать позитив, хотя почему-то было чуточку страшновато. Тигр остановился и недоуменно смотрел на девочку. Ему сложно было поставить себя на место Беатриче и поговорить самому с собой, поэтому оставалось просто ждать или… бежать?

Беатриче кажется догадалась о тигриной тревоге, поэтому она начала знакомство с тигром издалека:

- Наполеон! Наполеон! Иди ко мне. На, на, на, на! Иди ко мне, мой хороший! Кис-кис-кис.

Тигр замешкался. Он только сейчас узнал, что он оказывается Наполеон. И еще не знал как на это реагировать. Ведь Наполеон – фигура весьма неоднозначная в мировой истории, поэтому тигр растерялся. Что это за имя – комплимент или оскорбление? Тогда Беатриче решила усилить эффект знакомства:

- Наполеон! Я… я люблю тебя! Котик. Котик хороший.

До этого Беатриче никогда не признавалась в любви тигру, но ей не было стыдно. Во-первых, любить животных это не стыдно, а очень здорово. Во-вторых, она где-то слышала, что животные самих слов не понимают, а чувствуют только эмоции. А эмоции могут быть искренними только тогда, когда искренне говоришь слова. Пришлось тигра любить. И Беатриче это нисколько не смутило. Она любила открывать для себя что-то новое в окружающем мире.

И так, разговаривая со зверем, Беатриче приблизилась к нему достаточно близко. Пришло время остановиться. Все-таки Наполеон был еще малоизвестный хищник.

- Послушай, - примирительно начала девочка, - мы оба с тобой оказались в щекотливой ситуации. Честно говоря, еще полчаса назад я не думала, что окажусь нужна огромному тигру. Но ведь жизнь тем и прекрасна, что она полна сюрпризов. Не так ли?

Тигр внимательно слушал.

- Так вот, - продолжала Беатриче, - я люблю животных. Ведь вы же братья наши меньшие. И так же чувствуете все как и мы, только не говорите. Я хочу тебе помочь. Потому что любой нормальный человек испытывает к вам чувство заботы. Я хочу с тобой дружить.

Тигр зевнул. Беатриче удивилась:

- Что, ты мне не веришь? Ну хочешь… хочешь, давай сфотографируемся на память? Хочешь?

Тигр вильнул хвостом.

- Да ладно, - Беатриче насупилась. – Ща докажу!

И Беатриче начала просить прохожих сфотографировать их с Наполеоном на память. Но проходящие мимо почему-то неохотно реагировали на девочку с тигром, а некоторые даже испуганно отказывались. Людей обычно пугает незнакомое не за какие-то детали, а именно за неизведанность. Тогда Беатриче обхватила мохнатую шею Наполеона, прижалась к его усатой морде и сфотографировала на вытянутую руку. Но тигр испугался вспышки и побежал прочь, громко рыча от страха. Он бежал, распугивая прохожих, полицейских, дорожный транспорт и группу туристов из Китая. Бедный зверек! Он так испугался какой-то вспышки. Представляете, всего лишь вспышки от фотоаппарата. Правда смешно? Но зачастую нас пугают самые простые вещи и ситуации только потому, что мы ничего о них не знаем. Вот почему так важно постоянно узнавать что-то новое вокруг. Чтобы не бегать как Наполеон от тех штук, которые могут порадовать.

Беатриче очень огорчилась, что тигр побежал. Так ведь сложнее будет отвести его в зоопарк. Но Бэт не боялась трудностей. Ведь, как известно, трудности делают человека только сильнее. Поэтому девочка села на мотоцикл и поехала за тигром, ожидая когда он устанет так быстро бежать. Она ехала за ним и, пытаясь перекричать рев мотоцикла, говорила тигру:

- Ну хорошо, вот ты убежал. А дальше что? Куда же ты бежишь, глупенький, если не знаешь дорогу? Не имея цели, ты никуда не прибежишь или прибежишь совсем не туда, куда хотел бы. Понимаешь? Или может у тебя есть навигатор, так давай покажи мне его, успокой.

Тигр бежал, не отвечал, навигатор не показывал, но слушал внимательно.

- А вот я хочу тебе помочь. Дай мне шанс! Иногда когда чего-то не знаешь, лучше спросить того, кто знает. А не оставаться в неведении из-за гордости или стыда. Наполеон! Не стыдно не знать – стыдно не хотеть знать!

Но зверь все равно бежал и стеснялся обратиться за помощью к маленькой девочке, хоть это и была Беатриче. Тогда она, устав кричать, накинула на тигра аркан и остановила его.

Тут же вокруг них собрались полицейские и захотели стрелять в Наполеона, чтобы усыпить его на время возвращения в зоопарк. Беатриче знала, что эти пули не опасны, и прохожие вокруг тоже знали, и вы теперь знаете – не знал этого только тигр! Представляете, как он испугался когда в него начали целиться из ружья, а он не мог спрятаться, потому что его сдерживала Беатриче. Кем в этот момент в его глазах была Беатриче? Предательницей! Этого девочка допустить никак не могла. Она не хотела ссориться с таким шикарным тигром из-за какой-то ерунды. А ведь зачастую мы ссоримся с друзьями действительно из-за какой-нибудь пустяковины. Какая-то безделица может разрушить даже самую крепкую дружбу. Но как раз настоящие друзья никогда не ругаются. Поэтому они и настоящие друзья!

И вот когда тигр приготовился умереть и окончательно возненавидел прелестную Беатриче, девочка вдруг заслонила собой Наполеона и обратилась к полицейским:

- Не смейте стрелять в беззащитное животное, - прокричал она смущенным взрослым. – Он не сделал вам ничего плохого и не сделает, если вы не будете обижать его. Звери только тогда становятся злыми, когда с ними плохо обращаются. Если вы сейчас выстрелите в него, то как он потом подпустит вас, если вы захотите его погладить? Никак! Он будет помнить это ваше нападение. Поэтому многие животные нападают на других, потому что когда-то напали на них.

- И что же нам делать, - спросил старший полицейский. – Если мы сейчас отпустим его, вдруг его еще кто-нибудь напугает и он нападет на невинных людей?

- Вы рассуждаете логично, - признала умненькая Беатриче. – Позвольте, я сама его отведу, меня он не тронет. Мы с ним друзья!

- Хорошо, - согласились полицейские, - только мы будем идти неподалеку, на всякий случай. И если что-то пойдет не так, мы усыпим вас обоих.

- Что?

- Да ладно, шутим, только тигра.

- Договорились, - обрадовалась Беатриче, - всегда нужно принимать во внимание какие-то неожиданные обстоятельства. Только спрячьтесь, чтобы вас не было видно. Не пугайте больше Наполеона.

Тигр был сражен и очарован смелостью Беатриче. Он даже подумал по возвращении добавить Беатриче в друзья во вконтакте. Тогда девочка повязала ему шнурок на шею, чтобы он не потерялся и повела его в зоопарк. И хотя тигр мог сопротивляться, но сила духа всегда побеждает силу тела. А силы духа у Беатриче было хоть отбавляй!

Прохожие удивленно уступали дорогу девочке с тигром. Они понимали, что это очень смелая девочка раз ей доверяет сам тигр и никто их не охраняет, кроме полицейских с ружьями в кустах. А смелые всегда достойны восхищения, потому что быть смелым очень трудно и не каждому по силам. Поэтому когда девочка не только смелая, но еще и справедливая – это восхищает вдвойне. Такой была Беатриче.

Она спокойно довела тигра в зоопарк, потому что тигру не хотелось подвести очаровательную Беатриче, и он не создавал по пути проблем. А в зоопарке очень обрадовались, что нашелся их любимый тигр и еще больше обрадовались, что он не пострадал благодаря защите Беатриче. И чтобы девочка могла чаще видеться со своим огромным другом, ей разрешили бесплатно приходить в зоопарк когда она только этого пожелает.

Беатриче хотела еще брать тигра по выходным домой, но ее родители не обрадовались этой затее. Они немножко боялись тигров, потому что привыкли слышать о них только страшные истории. Добрая Беатриче не захотела огорчать родителей, потому что очень их любила. Поэтому они стали видеться с Наполеоном исключительно в зоопарке.

И еще Беатриче в честь Наполеона завела у себя дома огромного пушистого кота и этому все обрадовались, потому что коты очень милые.