user5452628

Как я рассказывал в предыдущей части, в школе я был не хулиганом, потому что никогда не обижал детей, а скорее анархистом. У меня были проблемы с дисциплиной, учёбой, и вообще школа как система мне не нравилась.
Поэтому уже к шестому классу я стал просто убегать с уроков, которые сулили мне проблемы. Это был очень действенный метод, который работал до поры до времени. А после уроков или во время них вся дружная команда ШБР пускала по Салгиру кораблики, играла в «зомби», а больше всего нам нравилось зимой кататься на огромной горке на улице Воровского.

Это была очень опасная горка, с которой я пару раз вылетал на дорогу. Хорошо, что машин тогда было очень мало. А катались мы не на бубликах, а на прочных советских портфелях, прямо не вынимая из них тетрадей и учебников. Так как учился я во вторую смену до 17:00, то катались мы уже затемно, часто до 20 часов, и никто не хотел уходить. А потом мне приходилось ещё час добираться до дома по тёмным улицам или по Петровской балке по колено в снегу. Домой я приходил весь облепленный льдом и снегом, с кучей двоек в запасе, и получал нагоняй. А на следующий день всё повторялось.

В итоге после очередного родительского собрания все мои карты были вскрыты и тайная жизнь агента ШБР разоблачена. Выяснилось, что у меня одни двойки, а на уроках я бываю, как в хороших университетах, — только ближе к концу четверти. Был грандиозный скандал, после которого приняли решение забрать меня из седьмой школы.

И забрали меня в восьмую школу. И хотя разница была всего на одну единицу, в отличие от седьмой школы, которая находилась почти в самом центре Симферополя, восьмая школа была у чёрта на куличках, ближе к окраине, в районе Марьино, а учиться пришлось в первую смену. Но не это было самым ужасным.

Я уже рассказывал вам, что моя мама была учителем русского языка и литературы, и к тому моменту — заслуженным учителем Республики Крым. Так вот, она преподавала в той самой восьмой школе! Все учителя в школе были её подругами, и для меня это означало — тотальный контроль. Прямо как в антиутопии «1984» Оруэлла, только наяву. Это был сущий кошмар. Во-первых, мне приходилось сидеть на маминых уроках, и это был, как сейчас говорят, настоящий «кринж». Во-вторых, все учителя каждый день докладывали маме, что я делал. В-третьих, меня сажали только на самую первую парту напротив учителей. Для меня, свободолюбивого мальчика, это был ужас. Я чувствовал себя как Уинстон из «1984», который попал в лапы Министерства Любви.

Надо ли говорить, что это был конец ШБР. Я, как последний Президент, лично подписал указ о роспуске ШБР (он и вправду был в архиве ШБР последним листком). Закончились мои ежедневные походы по Салгиру и катания на горках, но самое главное — это нанесло колоссальный удар по моей дружбе с Егорчиком и Татарчиком. Меня стали гонять по репетиторам, к которым я ездил через весь город, а также опять записали в бассейн (правда, я уже чуть меньше боялся воды), и времени на общение с друзьями не осталось. Ладно хоть «Маринины дни» никуда не делись. Усугублялось всё тем, что в восьмой школе все знали, что я сын самой опасной учительницы, а потому со мной никто не хотел общаться, и за всё время учёбы там я не смог ни с кем подружиться — дети меня просто обходили стороной.

Вдобавок в восьмой школе мы постоянно дежурили в столовой. До сих пор помню, как по утрам мы чистили сто килограммов лука — буквально со слезами на глазах, — 300 кг картошки, мыли сотни тарелок на конвейерной мойке, а ещё таскали тяжеленные подносы с компотами.

Моей единственной отдушиной во времена учёбы в восьмой школе был стоящий рядом со школой киоск «Союзпечати», в котором работал дедушка, клеивший и криво красивший модели винтовых самолётов. С большой грустью я покупал их у него на сэкономленные деньги и брёл домой, воображая очередные серии воздушных историй.

Единственным плюсом учёбы в восьмой школе было то, что я несколько подтянул свою успеваемость и английский язык, так что со стратегической точки зрения мои страдания были, скорее всего, оправданы.

Напомню, что мои крымские воспоминания охватывают период с лета 1989 года, когда мы приехали в Крым, до лета 1993 года.

Как вы знаете, нашу страну уже ждали различные потрясения, и я бы хотел рассказать в этой части, как всё это я переживал. На самом деле, я не очень хотел рассказывать об этом, но, как говорится, из песни слов не выкинешь, и без исторического контекста моё детство в Крыму выглядело бы неполным. Так как тема для многих до сих пор очень болезненная, я расскажу просто всё происходящее безо всяких оценок и анализа, только с точки зрения очевидца. Просто констатация фактов. Ведь дети смотрят на происходящее совсем другими глазами; для них все исторические события — это просто фон, на котором происходили более важные вещи: гуляния после школы, катания с горы, первая любовь, чтение книг. И как мне кажется, именно из-за этой невовлечённости, безоценочности дети намного лучше, чем взрослые, приспосабливаются к происходящим событиям, какими бы они ни были, и воспринимают происходящее оптимистично.
Также отмечу, что чувство времени у меня тогда было очень туманное, и я сейчас с трудом могу расставить происходящие события в хронологическом виде, а некоторые просто забылись. Сейчас от них остались только общие впечатления, подобно перепутанным сериям сериала.

Как я писал в первой части своих «крымских» воспоминаний, когда мы с родителями и сестрой в 1989 году приехали в Симферополь, это был благополучный цветущий край, настоящая жемчужина Советского Союза, за возможность жить в котором боролись люди.
Мне тогда исполнилось всего 10 лет, и я ещё играл с машинками на ковре в гостиной, а по телевизору уже рассказывали о разных тревожных событиях. Именно в то время телевизор стал не источником спокойствия, а средством подачи различной негативной информации.
Я отлично помню, как фоном по телевизору шли сессии Верховного Совета СССР, как Горбачёва сделали Президентом и как где-то уже на территории страны вспыхивали конфликты. Но я ничего в этом не понимал; мои родители были уверены в незыблемости Империи и беззаботно строили планы на счастливую старость в Крыму. Гарнизонный госпиталь наконец-то заложил фундамент дома, где папа должен был получить трёхкомнатную квартиру. Всё было хорошо.
Я запомнил два первых признака, которые, можно сказать, были своего рода громом в раю.

Как вы помните, в то время совсем недавно произошла авария на Чернобыльской АЭС, и тогдашние СМИ очень муссировали подробности этой аварии, которые со временем обросли чудовищными слухами и критикой властей. Потом на этом фоне начались массовые протесты против строительства Крымской АЭС на мысе Казантип.

Весь Симферополь был исписан лозунгами «Долой Крымскую АЭС!». И я даже своим детским умишком чувствовал, что доверие людей к властям кончилось. Дети пели пародию на гимн СССР: «Союз нерушимый попал под машину и манную кашу за Родину ел». Строительство АЭС прекратили, надписи исчезли.

Это воспринималось как большая победа гражданского общества.

Потом произошло далёкое для нас землетрясение в Армении, уничтожившее Спитак. Эта катастрофа шокировала советское общество, и через два года, когда летом тряхнуло 4-балльным землетрясением, все её вспомнили.
Это случилось летом. Я помню этот день, потому что спускался с горы в магазин и почувствовал лёгкие толчки, которые длились меньше минуты. У нас дома, по словам мамы, только посуда задрожала. Но люди уже были подогреты. Началась гражданская паника. Многие боялись заходить в дома. Я помню, что мы спали в одежде и у нас были собраны тревожные чемоданы. Всего землетрясений было два, и они не принесли никаких разрушений, кроме новой волны массированных слухов — про Ялтинское землетрясение 1927 года и фантастические версии про взрыв сероводорода в Чёрном море. Но и это быстро улеглось.

И хотя все эти события не повлияли на благосостояние и жизнь граждан, они, как мне кажется, очень глубоко повлияли на без того забродившие умы и создавали ощущение неминуемой катастрофы.

Настоящая катастрофа пришла в 1991 году. У нас она происходила по телевизору. Признаться, я ничего толком не понимал, ведь мне было всего 11 лет. Постоянно звучало слово ГКЧП. Что это такое, я не понимал, но аббревиатура была очень некрасивой. По телевизору показали растерянного Горбачёва в вязаном свитере здесь же, в Крыму, в Форосе. Кто-то требовал, чтобы он начал действовать.

Но даже мне в 11 лет было понятно, что этот человек действовать не будет — настолько он выглядел жалким и потерянным. Все хвалили Ельцина. Я запомнил мультик, где Ельцин смывает ГКЧПистов в унитаз. Мне он очень нравился, потому что это был сортирный юмор как раз уровня пятого класса, но смеялись почему-то и взрослые. Потом военные вывешивали российские флаги; у меня тоже в комнате на стене висел самодельный российский триколор. Я мог бы сказать, что это было патриотично, но мне тогда просто нравилось, что у меня флаг «прямо как в телевизоре», — я даже не знал, что это российский флаг. Так было в военной среде, а как у гражданских — я не знал и не интересовался. Потом всё как бы улеглось, флаги сняли и мы просто начали жить дальше.

Как подросток может понять, что уровень жизни стал падать? Из разговоров взрослых. Я стал слышать, что деньги моих родителей, которые они заработали в Эфиопии, заморозили во Внешэкономбанке, и получить их стало невозможно (хорошо, что папа взял те самые дорожные чеки в банке Эфиопии, о которых я рассказывал в предыдущей главе). Мама очень сильно переживала по этому поводу и до сих пор переживает, когда вспоминает те времена. Но папа снова нашёл выход. Эти деньги были заморожены внутри страны, но за рубежом доступ к ним был. И они, по совету каких-то таких же бедолаг, стали выписывать из Германии знаменитый каталог товаров Quelle, похожий на толстенную книгу магии.

Это был фактически «Озон» в Европе того времени. Схема была простой: ты ищешь в этом каталоге нужные товары, заполняешь письмо с заказами, отправляешь его в Германию, и тебе по международной почте приходят эти товары. Так как их отправляли в СССР только в Москву, то папа сначала ехал за ними туда, а затем отправлялся на барахолку (ведь никакого «Авито» тогда не было). И там подполковник Вооружённых Сил СССР приторговывал всякими вещами, привезёнными из Германии. На эти деньги мы и жили, хотя они очень быстро стали заканчиваться, потому что расходы на пересылку были велики, а во-вторых, соотношение курса доллара внутри страны и за рубежом было сумасшедшим — разумеется, не в пользу наших военных. Таким образом, мы быстренько лишились всего, что нажили в Эфиопии, но протянули, наверное, самые трудные времена в Крыму. Сам каталог Quelle мне очень нравился: там были очень вкусные фотографии игрушек, и я мог часами изучать их, воображая, как я с ними играю. Разумеется, несмотря на весь мой нудёж и мольбы, родители не заказали мне оттуда ничего — денег не было.

В это же время моя сестра вышла замуж за военного лётчика-истребителя и уехала жить в Подмосковье. Я втайне плакал, потому что успел привязаться к ней, мы очень дружили, и я не хотел, чтобы она уезжала.
На её свадьбу, которая состоялась в Жуковском, я не попал, потому что кто-то должен был неделю, пока они были на празднике, охранять нашу квартиру в Симферополе. Охранником назначили меня.
Родители решили подарить молодым в качестве приданого огромный цветной телевизор «Горизонт», аж с пультом ДУ, что в те времена было очень круто. Не знаю, где они достали этот огромный ящик, но была проблема переправить его в Подмосковье. Решили везти с собой на поезде. И вот в «час ноль» надо было доставить этот гигантский телек на вокзал. Я поехал провожать родителей. Телевизор повезли на медицинской санитарке типа «буханка» с двумя солдатами-«больными» из папиного госпиталя. На поезд, как обычно, почти опоздали, оставалась минута до отправления, мама сходит с ума, сестра уже в купе, попрощаться некогда, по перрону бежит мой папа, а за ним в больничных халатах — два солдата в шлёпанцах. Здесь не совру, потому что можно подумать, что я это придумал просто для красочности. Поезд вот-вот начнёт трогаться, у всех паника, солдаты с телевизором под ругань проводницы заскакивают в тамбур вагона и быстро ставят телевизор в купе, поезд трогается, и они прямо на ходу выпрыгивают из вагона на перрон. Операция прошла успешно! И вот, самое забавное: когда в Москве грузчики потащили этот телек из вагона, обнаружилось, что он не проходит в дверь. Пробовали и так, и сяк — безуспешно. Кончилось тем, что вызвали слесаря, который снял дверь вагона, и только так удалось вытащить пузатый «Горизонт» из поезда! Как говорится, слава Советскому солдату!)

После отъезда родителей с «Горизонтом» я жил один и сторожил нажитое непосильным трудом. По вечерам смотрел мультики, чистил и варил картошку с сосисками, ходил в школу. При этом у нас не было телефонов, связаться с родителями было невозможно, разве что бежать за помощью к тёткам в центр. Признаюсь, что сидеть зимними вечерами (а дело было перед Новым годом) одному в квартире и прислушиваться, не пришли ли грабители, забавно только в фильме «Один дома», а в реальности, признаюсь, было очень страшно, и спал я с включённым светом. Да, тогда к детям действительно относились попроще.
После отъезда сестры квартира опустела, я потерял ещё одного друга в её лице. А так как я остался один, контроль за мной стал, к сожалению, больше, и жить стало тяжелее.

Постепенно жизнь ухудшалась, и из магазинов начали исчезать продукты. Я помню, что первыми исчезли шоколадные конфеты, а спустя какое-то время их заменила какая-то светло-коричневая соевая бурда, есть которую совсем не хотелось.
Но какой ребёнок без сладостей? Я освоил выпечку вафель и делал их в электрической вафельнице. До сих пор помню рецепт: 1 стакан муки, 1 яйцо, стакан воды, треть стакана сахара. Также в ход пошёл посыпанный сахаром хлеб с чаем. Но потом из магазинов начал исчезать и хлеб. Я всё время ходил за ним в магазин вниз под гору. Сначала удавалось купить его почти сразу. Но потом приходилось в очереди ждать приезда грузовика с хлебом. Затем грузовики перестали даже разгружать в магазине, и хлеб продавали просто с машины. Он кончался буквально за 15 минут. Потом в магазинах его совсем не стало. В пике у меня на поиск хлеба в Симферополе стало уходить по три-четыре часа, в течение которых я последовательно обходил продуктовые магазины района.

В магазинах исчез не только хлеб. Исчезло вообще всё. Кроме банок с морской капустой.

Продавцы от скуки делали из них разные инсталляции. Заходишь в продуктовый, а там просто пустое помещение и стоят пирамиды и всякие забавные фигуры из банок с этой капустой. Капусту никто не хотел брать, а я в то время как раз её для себя открыл и с удовольствием поедал вместе с вкуснейшим чёрным хлебом, добытым в боях у грузовиков. До сих пор люблю морскую капусту)

Потом пришли талоны на еду. Это были листы формата А4, на которых в клеточках были обозначены цифры. И при покупке продуктов ты должен был не только заплатить деньги, но и отдать кассиру некоторое количество талонов.

Потом в обороте появились так называемые Купоны, похожие на игрушечные деньги из Монополии, а советские рубли с Лениным стали исчезать.

Тогда же мы узнали, что такое инфляция, что для меня, как человека, выросшего среди товаров, на которых на заводе была намертво выштампована цена, было очень удивительным опытом.
Мама же начала в промышленных масштабах крутить варенье, компоты и прочую снедь, которой у нас был заставлен весь балкон, и зимой я смотрел «Санта-Барбару» под чай с домашним вишнёвым вареньем.

Ну и постепенно до советских граждан Крыма стало доходить, что они теперь граждане какого-то другого государства. В Крыму это вызвало серьёзные гражданские волнения. Все сплошь голосовали за пророссийского политика Мешкова, за конституцию и автономию Крыма. Детали я не помню, но запомнил, что одни хотели в Россию, другие — вообще независимый Крым, однако стало понятно, что поддержки ждать неоткуда, и не будет ни того, ни другого. Параллельно в Крым стали возвращаться крымские татары, начались захваты земель в том числе прямо рядом на окраине города. У моей мамы была подруга — крымская татарка, работавшая учителем математики, у неё был муж — профессор из Киева, мы дружили семьями: тогда был ещё силён дух интернационализма. Они рассказывали нам, что бросить кафедру в университете и крутую квартиру в Киеве, приехать в Крым и начать строить дом на колхозном поле их фактически заставила угрозами одна запрещённая ныне организация, которую я не хочу здесь упоминать. Это было настоящая ОПГ, которую очень боялись, также мы узнали и про другие нехорошие организации.

Это я рассказываю, чтобы вы поняли ту атмосферу страха и нестабильности, которая начала распространяться вокруг. Росла напряжённость и преступность в ранее тихом городе. Люди в Симферополе сильно опасались, что начнётся резня и гражданский конфликт, ведь кругом это случалось по всей территории СССР. За пророссийские настроения был разгромлен крымский парламент, все в городе были очень напуганы. Было чувство беззащитности. И когда я шёл мимо парламента к Марине (которая жила в минуте от него), я видел это разгромленное здание, с выбитыми стёклами и валяющимися кругом камнями буквально на следующий день. Скажу честно, даже мне, ребёнку, передавался страх взрослых, хотя я не понимал толком, что происходит.

В школах сократили русский язык и увеличили уроки украинского. Тут надо сказать, что за всё время жизни в Крыму, в быту, я не слышал ни одной фразы на украинском, поэтому сам двух слов сказать не мог, да и крымчане в этом языке поголовно плавали, включая учителей. Но начали усиливать мовную школьную программу, и всем пришлось туго. К счастью, у меня были способности к языкам, и я довольно быстро освоил мову, тем более, я быстро понял, что в ней надо смело импровизировать: всё равно учителя сами толком ничего не знали. Стихи на украинском я тоже учил, и мне, в принципе, даже было нормально — не хуже русских стихов, а мне тогда было без разницы, что учить, в поэзии я всё равно разбирался слабо) только Пушкина любил и читал.

Крымчане быстро приняли новые порядки и только советские военные долго не хотели сдаваться. Папа рассказывал, тогда все военные в Крыму отказывались носить фуражки с трезубцами и продолжали носить с красными звёздами. Он в этой советской форме в 1992 году поехал на сборы в Одессе, и в поезде Симферополь–Одесса к нему уже тогда докопались и к форме, и «чому не на мові?».
Как он рассказывал, в их гарнизонном госпитале регулярно по ночам ломали стенд с надписью «Військова частина» (Воинская часть) и саботировали любые нововведения. Но потом военным поставили ультиматум: либо украинская присяга, либо отставка. Мой папа сказал, что присягу он уже приносил и новую приносить не планирует. Так же сказали многие его сослуживцы в гарнизоне, в основном те, кто прибыл из других регионов страны. Те, кто постоянно жил в Крыму, в массе приняли новые правила игры и как развивались события в армии дальше, я уже не знаю. Такая вот была политическая обстановка…

После начала принуждения к новой присяге, мой папа подал в отставку, так и не став полковником гарнизонного госпиталя. Больше в военной форме я его никогда не видел.
Летом 1993 года мы привычно собрали два пятитонных контейнера (один традиционно был набит книгами) и без работы, недвижимости, накоплений и каких-либо планов на будущее отправились в полную неизвестность, обратно в Свердловск, который с момента нашего последнего визита превратился в Екатеринбург…

Это не последняя часть про Крым. Надеюсь, будет ещё последняя часть — эпилог.

ПС:
Также напоминаю, что сейчас я дописываю и выкладываю на author.today свой первый роман в жанре постапокалипсиса. Роман полностью бесплатный и доступен по ссылке:
https://author.today/work/597839
Кто захочет почитать — огромная просьба лайкнуть или написать комментарий, иначе после завершения он бесследно исчезнет в недрах АТ, что будет очень печально для меня)
Также я сейчас работаю над новым романом, можно сказать, по мотивам этих мемуаров, про детство в СССР. Если вы хотите быть в курсе, то лучше, конечно, подписаться на меня на АТ.

При этом естественные дисциплины — биология и география — давались легко. Но когда начались математика, химия и физика, наступил настоящий хардкор. На уроках я ничего не понимал, и главным развлечением для меня оставались перемены. Больше всего я любил бегать по школе в догонялки, а позже к этому добавились разные виды вольной борьбы прямо в коридорах школы. В класс мы влетали со звонком мокрые от пота и первые десять минут только пытались отдышаться. Какая там учёба!

В школе тем временем были очень строгие правила касательно дисциплины. На переменах по коридорам школы постоянно курсировал ОБЖешник, которого звали Сан Саныч. Он выглядел как настоящий генерал — полный, всегда в военной форме с большим количеством медалей. Сан Саныч очень невзлюбил наши забеги и постоянно орал на пойманных озорников, как тот сержант из «Цельнометаллической оболочки». Мне кажется, что сейчас бы его выгнали из школы в первый же день, но тогда на эти «странности» никто не обращал внимания.
Апогеем игр на переменах стала сорвавшаяся с петель огромная двухметровая оконная рама, упавшая мне на голову, и я не по фильмам знаю, что значит «пробивать головой стекло». В наши дни в школе это считалось бы настоящим ЧП: вызвали бы скорую, возбудилась бы прокуратура, дирекции бы досталось. Ну а тогда меня быстренько подрихтовали прямо в классе и отправили домой, чему я был очень рад.

Вдобавок у нас был всегда красный и сильно пахнущий перегаром трудовик по прозвищу Паяльник. С ним у меня тоже не сложились отношения. Я постоянно забывал дома фартук на уроки труда (ведь собирал в школу я сам себя), и меня в числе других провинившихся постоянно заставляли стоять в углу кабинета труда по часу, а то и по два. Это были ужасные пытки для подвижного ребёнка. В отместку я ломал Паяльнику заготовки и делал вешалку для одежды два года вместо запланированной одной четверти, хотя на самом деле я был очень способным к работе руками.

У меня дома всё было заставлено вырезанными из картона средневековыми замками, а самым любимым хобби было делать из этого материала диорамы с динозаврами. Но на уроках труда, тем не менее, я слыл безруким идиотом. Добавьте к этому саботаж по домашним заданиям и постоянное «хулиганство» в стенах школы, и сами поймёте на каком я был счету.

В итоге по поведению у меня была твёрдая двойка. Весь дневник был исписан угрозами учителей и описанием моего плохого поведения. Хотя родители проверяли его крайне редко, я, во избежание неприятных инцидентов и чтобы не портить настроение ни себе, ни им, просто начал вырывать из дневника страницы со всеми этими порочащими меня надписями.

Ситуация с дневником вскрылась во время очередного родительского собрания, и после домашнего нагоняя страницы в моём дневнике стали нумеровать. Однажды перед Новым годом (точно помню, что это была пятница 13-е (лол)) в декабре 1991 года, я умудрился собрать фул-хаус из трёх двоек и двух единиц по пяти предметам за один день. После этого я, хорошо подумав, решил, что в дневник двойки не поставят, если у тебя НЕТ дневника.) И просто перестал брать его в школу.

В итоге я становился всё более известным в узких школьных кругах человеком, а потому попал в школьную стенгазету в рубрику «Они позорят нашу школу». После этого я окончательно махнул рукой на свою репутацию и стал чувствовать себя эдаким оппозиционером и врагом системы. В то время на уроках ещё рассказывали про идейного человека, тоже великого оппозиционера и врага системы, Ленина. Меня глубоко тронула история, как Ленин писал молоком тайные записки (потом это нашло успешное применение), а главное — выпускал подпольную газету «Искра».

Вдохновившись примером вождя мирового пролетариата, я в возрасте 12–13 лет стал выпускать подпольную газету School News (школа-то английская), в которой пародировал школьные стенгазеты, а также общественную обстановку в стране, которая тогда очень накалилась. Это была газетка на развороте двух тетрадных листков, которую я писал от руки в количестве 5–7 экземпляров, старательно делая копию каждой (это было самым мучительным занятием). Таким образом, выпустив несколько тиражей и распространив их среди детей (у которых они пользовались успехом), я реабилитировался в своих глазах и стал чувствовать себя уверенно, как дедушка Ленин.

Подпольная общественная деятельность мне очень зашла, и в голове родился новый план. В то время моей любимой настольной игрой была «Империя» — советский клон «Монополии». Игра была интересна только тем, что в ней были бумажные красивые деньги. И я решил, что мне и детям в школе не хватает товарно-денежных отношений. Поэтому подписал у директора SBI Егорчика приказ о начале денежной эмиссии. После этого в течение недели вырезал и рисовал деньги. Это были очень простые купюры различного номинала с надписью «School Bank», очень хорошо защищённые от подделок при помощи оттисков монет, которые я наменял в Эфиопии и которые достать в СССР было нереально.
Изготовил я их огромное количество и после этого в рамках народной приватизации раздал эти деньги всем детям в классе в надежде, что это даст толчок к интересным играм в школе. Сначала дети не поняли идею, но мои купюры постепенно обретали вес, как биткоин. На это поприще меня ждало большое разочарование — буквально через неделю все купюры осели у местных хулиганов и практически исчезли из оборота)).
Так воочию я убедился, что дедушка Ленин был прав, когда заявлял, что к власти в итоге всегда приходит крупный капитал, нажитый нечестным путём, а народ остаётся без денег. Поэтому остатки купюр моего эмиссионного центра были аккуратно упакованы в большие конверты и приобщены к архивам SBI и, как я писал ранее, в последствие были выброшены отцом на помойку. Так что фотографий их я показать не могу.

Также в первый год жизни в Крыму произошло ещё одно важное и почти невероятное событие. Расскажу последовательно.

Мой папа работал в самом центре Симферополя, в гарнизонном госпитале на улице Горького. Я очень любил туда ходить.

Вообще, я с детства очень любил больницы и людей в белых халатах поверх военной формы. Потом, когда папа ушёл в отставку, я сначала долго не мог привыкнуть, что на врачах нету мундиров, мне это казалось очень подозрительным.
Так вот, в госпитале меня все знали и на КПП всегда пропускали.

И я частенько забегал к папе в кабинет, где всё было так прокурено, что можно было топор вешать. Весь военный госпиталь был капитально прокурен, потому что курили все — больные и врачи, и от всех военных врачей пахло сигаретным дымом.

Отделение моего папы было напротив основной территории госпиталя, и ему постоянно приходилось перебегать через улицу Горького чтобы попасть в расположение части. В один прекрасный раз во время такой пробежки он встретил на улице женщину, которая очень подозрительно была похожа на двоюродную сестру моей мамы. Он окликнул её, и так и оказалось — это была она! Да и не просто так она там шла: оказалось, что во дворе прямо рядом с госпиталем на Горького, 20 живут аж две маминых двоюродных сестры из глухой Сибири, которых мы не видели очень давно! Обе приходились мне двоюродными тётками из села Молчаново.

Вот такие совпадения бывают. А проживали они в совершенно аутентичном южном дворике. Когда ты идёшь по улице, то видишь только фасады зданий и простые ворота. А внутри за этими фасадами и воротами настоящий мир из нагромождения домов, балконов, переходов между ними, гаражей, развешенного белья и ковров, виноградных лоз и персиковых деревьев! И живут в таком дворике аж больше 20 семей: кто-то в своём домике, кто-то в коммунальной квартире. И всё это в самом центре большого города Симферополя.

Как будто это затерянный мир среди городской цивилизации. Что-то похожее есть в Питере: знаменитые дворы-колодцы, в которых, правда, у меня лично создаётся ощущение безысходности. Но в Симферополе это всё было со знаком «плюс» и ярким южным колоритом.

Таким образом мои родители стали бывать у родственниц мамы. Оказалось, что у маминых двоюродных сестёр Нади и Тани есть две дочери, которые приходились мне троюродными сёстрами. У Нади — маленькая Наташа, а у Тани — моя ровесница Марина.

Марина была высокой худенькой девочкой-подростком с длинными волосами, со слегка смуглой кожей, чёрными раскосыми глазами и весёлым лёгким характером. В неё-то я сразу по уши и влюбился. Это была моя первая настоящая подростковая любовь.

Разумеется, я не имел ни малейшего понятия, как надо общаться с девочками, что значит любить кого-то, я даже книжек про любовь не читал. И поэтому мы с Мариной просто дружили всё время, пока я жил в Крыму. Каждое воскресенье в 10 утра я как штык приходил в её двор в центре города и играл с ней и другими детьми, а в 17 часов неохотно уезжал, чтобы успеть на мультики. Если её не было дома, я очень сильно огорчался и мог часами ждать её во дворе в надежде, что она вернётся.

Марина, как и я, была очень активной, потому охотно принимала участие в различных опытах. Например, мы освоили примитивную технологию изготовления домашнего вина из собранного во дворе винограда (которое, впрочем, оказалось не пригодным к употреблению), разработали отраву для тараканов и даже ловили и жарили виноградных улиток.

Также мы часто гуляли по городу, я водил её на Петровскую балку, что было с моей стороны признаком высочайшего доверия.

Егорчик и Татарчик знали, что в воскресенье никаких бутылок, никаких корабликов, никакой беготни по Петровской балке. Это был «Маринин» день.

Чтобы как-то оказать знаки внимания Марине, я, как мастер изделий из картона, делал ей кукольную мебель, кукольные домики и, конечно же, проявлял свою самую сильную сторону — сочинял ей истории, в которых участвовали её куклы. Сюжеты я обычно черпал из идущих тогда по телевизору мексиканских сериалов. Куклы постоянно впадали в кому, теряли память, находили пропавших родственников. Всё обильно сдабривалось тем, что за картинами в домиках постоянно находились утерянные свидетельства о рождении, а в игрушечном камине была целая папка с документами, из которых следовало, что главная кукла Марины — дочка миллионера. Ну и конечно, была карта сокровищ (это же самое главное!).

Когда я побывал в 2004 году в Крыму, оказалось, что Марина сохранила что-то из моих поделок. Она отдала мне маленькую папку с надписью Top Secret. Это были документы её куклы Синди (помните, это была кукла-конкурент Барби?).

Из этих документов следует, что кукла Марины является дочкой миллионера, ездит с археологическими целями на Ближний Восток. Недруги на неё состряпали в своё время целое уголовное дело, которое, впрочем, рассыпалось в суде. Синди благополучно вышла замуж за красавчика-миллионера Джона Стенфорда и родила дочь Кристину. Такие сюжеты я закручивал постоянно, и Марина всегда ждала новых твистов. Уж не знаю, насколько она симпатизировала мне, но мои истории ей точно нравились.

Времена были такие, что в СССР главным социальным мостом были не соцсети, как сейчас, а застолья. Теперь умножьте это на южный колорит, а это значит — ещё больше застолий! Поэтому мои родители ходили в гости к маминым сёстрам чуть ли не каждый уик-энд. Как обычно, сдвигались столы, собирались дети знакомых. И вот идёт застолье, звенят рюмки, взрослые болтают, а у детей всех возрастов кипит бурная жизнь. Сидели взрослые очень долго, с раннего вечера допоздна. Мы, дети, очень любили эти взрослые застолья, потому что это означало, что мы будем носиться по двору до 12 или вообще до часу ночи.

Многими прекрасными южными вечерами в этом дворе на Горького, 20 мы играли с Мариной, младшей сестрой Наташей и другими детьми. В такие моменты моя фантазия ещё больше разыгрывалась, если я знал, что мы всю ночь будем бегать во дворе. Так мы с Мариной придумали целую историю про приход во двор Крестовой Дамы (почему крестовой — хз). Детей я прогревал целый месяц, оставляя зловещие надписи на стенах, странные записки в тайниках. Записки были непростые, а написанные тем самым ленинским способом — молоком. Так как дети в лениниаде не шарили, я сам «случайно открыл», что на пустых листах на огне проступают таинственные знаки, предвещающие приход Крестовой Дамы. Марина же как опытный ассистент фокусника отводила от меня подозрения, распространяла зловещие слухи и картинно боялась прихода Крестовой Дамы. В назначенный час мы пытались сделать из Марины Крестовую даму, накрывая её простынёй и одевая в белое платье. Главный прокол в операции был в том, что к моменту прихода Дамы поздним вечером дети настолько были запуганы, что в назначенное время просто попрятались по домам, и пугать было просто некого.

А потом, когда застолье заканчивалось и взрослые начинали расходиться, наши родственники обязательно провожали моих родителей на троллейбус, который ходил до ночи. И вот взрослые идут где-то позади, а впереди мы с Мариной «сами» гуляем по ночному Симферополю. Это была первая романтика в моей жизни и одни из самых счастливых моментов детства. Продолжение следует)

P.S.
Кто не в курсе, я сейчас при активной поддержке пикабушников выкладываю мой первый роман в жанре постапокалипсиса про дружбу, любовь и взросление на АТ: https://author.today/work/597839 Длинный и затягивающий не хуже мексиканского сериала))
Большая просьба пролайкать его, иначе он исчезнет на АТ, как слёзы под дождём)

Итак, мы остановились на том, что после Эфиопии моя семья наконец-то нашла надёжное пристанище в доме на горе, в Симферополе возле Петровской балки. И наконец-то, я обрёл свободу перемещений и стал навёрстывать упущенное в предыдущие годы. Но увы, эти предыдущие годы детства не прошли бесследно.

У меня сложились определённые сложности с доверием к людям, социализацией, и как я уже говорил, я ни с кем в классе не дружил, во двор своего дома не выходил за всё время жизни в Крыму ни разу, а только гулял по Петровской Балке и был полностью погружён в мир книг. Сейчас мне это кажется странным, но именно так у меня сформировалась психика.

Если бы мой ребёнок сейчас вёл себя так, то я бы обратился к психологу, но то было время, когда даже слова «психология» не было, а вместо этого была «психиатрия», которая с такими «мелкими» вопросами не работала.

На мой взгляд, это необходимо помнить моему поколению, когда они вспоминают своё детство и сейчас очень много спрашивают со своих родителей. Но наши родители делали для нас что могли в рамках существовавших тогда концепций, были очень молодыми (чаще моложе нас сейчас) и о многих вещах не имели даже малейшего представления, ведь советские люди очень полагались на общество. И мы, дети 80-х, просто жили, выживали, как могли, никто нам не помогал, мы с психологическими проблемами справлялись сами (или не справлялись) и на самом деле, последствия многим приходится разгребать уже во взрослом возрасте. А тогда было просто: накормлен, одет, обут, а что ещё тебе надо? Разбирайся со своими проблемами сам! Таким был лозунг той эпохи.

Приведу пример. В 11 лет я обнаружил, что сильно картавлю - не могу правильно произносить «р» и «л». Мне это очень не нравилось. Сейчас родители детей с таким отправляют к логопеду, я же сам, проанализировав свою речь, понял, в каких словах я произношу «р» правильно, и смог натренировать сам себя говорить её корректно во всех словах. Никто мне не помогал. Увы, с буквой «л» ничего не получилось, так я до сих пор не могу её произносить в некоторых позициях, что придаёт моей речи очень специфичный акцент в отдельных словах.

В 11 лет я каждый день, разумеется, ходил в школу. Учился я во вторую смену, а потому утром постоянно оставался один. Просыпался где-то в 10, гладил и чистил свою школьную форму (ту самую с дешёвыми вечно отваливающимися алюминиевыми пуговицами, октябрятским/пионерским значком и солнышком на фоне книги), до сих пор терпеть не могу гладить брюки и рубашки!

Ведь это мученье было каждый день. Почистить брюки, потом изо рта распыляешь воду на марлю, чтобы утюг не сжёг школьные штаны. Гладишь всё частями. Особенно тяжело давались стрелки на брюках, которые стремились «задвоиться», они меня до сих пор бесят! Когда я позже стал пионером, то галстук гладил «по-пионерски», с вечера вымачивал его в воде и мокрым наклеивал на стекло «хозяйской комнаты» (помните, что одна комната у нас одна комната использовалась, как склад? вот это она), утром достаточно было его снять с окна, и можно было завязывать. Из плюсов, если помните, было то, что школьная форма была практически неубиваемая и стойко переносила катание на горках, лазанье по деревьям, горам и прочие внепроектные активности.

После глажки я обязательно смотрел мультики в записи по видеомагнитофону (откуда он был — расскажу ниже) и выходил на учёбу.

Каждый день походы в школу отнимали в сумме у меня около двух часов. Обычно я выходил из дома в 11 часов и через час добирался до школы. По пути часто приходилось максимально выкладываться — быстро бежать с горы и догонять свой троллейбус. Потом с троллейбуса бежать со всех ног в школу. Бег был всегда моей сильной стороной: если я опаздывал или троллейбусы вставали, то я всегда мог включить «турбо-режим» и нагнать отставание, прибывая в школу вовремя, но запыхавшимся и мокрым от пота.

Когда в районе 17 часов занятия заканчивались, начинался путь домой, и вот он, как правило, затягивался. Потому что я редко садился на троллейбус, а предпочитал идти домой пешком, максимально изучая город и двигаясь к дому разными путями, но в основном, вдоль реки Салгир, которая проходит через весь Симферополь.

Это сейчас во время походов по городу можно втыкать в телефон. Но тогда ничего такого не было, и за просмотр чего-то в телефоне на ходу запросто можно было загреметь в психушку. Поэтому в дороге приходилось себя чем-то развлекать. И тут богатое воображение приходило на выручку. В основном, по дороге в школу и особенно из школы я развлекал себя сочинением фанфиков к книгам и придумыванием своих оригинальных историй. Если не считать фанфиков к книгам, которые я в тот момент читал, главных историй было две.

В первой я отважный лётчик, который выполняет дальние рейсы, и тут получалось, что моя голова — это как бы самолёт, который летит над всякими землями. И всё, что я видел (тротуары, бордюры) — это ландшафт, а лужи — это озёра и моря, которые видны из кабины самолёта и проплывают далеко внизу. И конечно же, наш герой попадал во всякие передряги: то у него кончалось горючее, то на него нападали воздушные пираты, то начинались свирепые бури. В общем, приключений всегда хватало. А топливом для этих историй были «Чудеса на виражах».

Тогда мне этот мультсериал казался отборным нуаром с авиационной тематикой, с очень глубоко прописанными персонажами и лором, и каждое второе возвращение домой из школы было спин-оффом этого замечательного мультфильма.

Но постепенно, пришёл другой жанр, и отсюда родилась вторая история. Мой герой (то есть я) — это пилот огромного робота. Робот — это собственно моё тело, а пилот как бы сидит в голове. Таким образом, ещё при СССР я открыл для себя популярный в будущем жанр «меха» — до того, как это стало трендом.

Вот эта история меня развлекала «на все деньги». Бэкграундом лора, как бы сейчас сказали, стала чудовищная планета Бурь (привет «Стране багровых туч»). Планета была очень небольшой и имела силу тяжести меньше земной, на ней были полезные ископаемые, за которые боролись безжалостные корпорации, и крайне дерьмовая погода. Из-за этого самым лучшим транспортом на этой планете были огромные мехи — роботы чудовищных размеров высотой примерно в тридцатиэтажный дом, которые могли перевозить ископаемые и промышленное оборудование (это школьный ранец, если что) к стартовым площадкам ракет . И вся история строилась вокруг приключений самого лучшего пилота транспортного меха, который со своим верным штурманом и механиком выполнял заказы на этой жёсткой планете. То есть вокруг меня) Жалею, что эти истории я не записывал. Там бы на 10 сезонов приключений подростковой «мехи» набралось. Драма просто зашкаливала, а любая непогода на улицах делала «серии» особенно напряжёнными. Там были и гонки роботов, и рывки за ископаемыми, и жестокие бури, способные уничтожить могучие мехи. Постепенно лор углублялся и разрабатывался. В общем, скучно не было. Рекомендую попробовать, если вам надоело идти куда-то, — взглянуть на себя как на пилота огромного робота).

Ну а в школе на уроках и переменах заняться было тоже решительно нечем, ведь учиться у меня не сильно получалось. Поэтому я от скуки организовал сам себе ШБР — Школьное бюро расследований. Так как школа была английская, то называлось оно SBI — School Bureau of Investigations (по аналогии с FBI). Цель бюро была — вычислить аномалии в поведении учеников и тех, кто выдаёт себя за кого-то другого или что-то скрывает. На каждого ученика в классе была заведена папка (их приносил мой папа из военного госпиталя, поэтому в бумаге дефицита не было). И далее дело было за малым — собрать на каждого досье. Теперь каждый ученик в классе (а я ведь ни с кем не общался) был объектом моей слежки после школы, и все его перемещения и контакты тщательно фиксировались. Деятельность бюро контролировал Глава бюро (я), он же давал распоряжения сыщикам (мне). За школьный год я собрал папки на каждого ученика своего класса, и выяснилось, что все они ведут дико скучный образ жизни и ничего там интересного нет. Но деятельность бюро продолжалась в вялом темпе в надежде на То Самое Дело.

Я бы хотел сфотографировать вам материалы SBI. Это были 5 толстых папок с наблюдениями «агентов» и личными делами учеников моего класса. К большому сожалению, эти папки в 2000 году мой отец выбросил на помойку. Просто так. Для меня это стало большим огорчением, потому что это были папки с офигенным материалом, который отражает советскую жизнь детей. Настоящий памятник эпохи, навсегда утерянный.

Скуку изменил случай. Я в классе был самым быстрым бегуном на короткие дистанции, а возможно, и во всём потоке. Это была реально единственная история успеха в моей детской жизни. Я бегал стометровки очень быстро и не оставлял остальным детям никакого шанса, меня даже постоянно приглашали на разные соревнования.
Каково же было моё возмущение, когда в беге на сто метров меня нагло обогнал какой-то новенький мальчуган! Я был просто в ярости. И потому решил поближе познакомиться со своим криптонитом. Это был Андрей Егоров (я всегда его звал «Егорчик»). Бойкий пацан с горбатым носом и шальными серыми глазами. Я решил, что лучше такого опасного пацана держать ближе к себе, и он стал моим первым настоящим лучшим другом в жизни, и всё, что со мной в дальнейшем происходило, позже всегда так или иначе было связано с ним.

Как обычно в таких компаниях бывает, роли разделились: я был за умного, а он — за ушлого. Я был как бы мажор, а он знал уличную жизнь (он, к моему ужасу, даже курил после школы уже в пятом классе!). По сути, мы были как зеркальные близнецы: все наши качества отражались друг в друге с обратным знаком, и тем мы и притягивали друг друга.

У меня папа был заведующим отделения гарнизонного госпиталя, а у Андрея папа был заведующим пунктом по приёму стеклотары. И первое, чему Егорчик научил изнеженного мажорного мальчика, читающего книги, — это сдавать бутылки! Вместе мы прочёсывали все окрестности вокруг школы, Детский парк, всю набережную реки Салгир в поисках бутылок, а в позднем периоде даже шерстили само русло реки, бредя по колено в воде (вот такая эко-программа!).

Также мы вычисляли пьющие компании и караулили, когда те оставят бутылки. В пике наш самый большой улов за день составил целых 7 рублей, это примерно 100 бутылок! А семь рублей на сегодняшние деньги (по паритету покупательной способности) - это тысяч пять. После бутылочной охоты мы обычно покупали себе газировку, жвачку и делились планами на будущее, постоянно покупали у бабушек жареные семечки, завёрнутые в обрывки газет. Учителя, которые боролись с семечками в школе, всегда говорили, что после жарки бабки греют в семечках свои ноги от ревматизма. Это немного портило кайф от семок, но грызть в школе мы их не переставали, и таких вкусных семечек сейчас не найти ни за какие деньги. Видимо, бабки что-то с ним всё-таки делали)

Именно во время наших сборов бутылок я рассказал Андрею о SBI, и, к моему удивлению, он не засмеял эту выдумку, а, стесняясь, попросил меня отдать ему должность Директора бюро, на что я с радостью согласился. С тех пор мы вместе стали вести расследования. Ну а чтобы не переживать о потере полномочий, я выпустил письменный (!) приказ о том, что я просто Президент, а бюро держит отчёт в своей деятельности перед Президентом. Так я заранее проявил юридические и политические склонности характера (спойлер - во взрослой жизни я стану юристом).
Забегая вперёд, у нас невольно начала пухнуть папка с документами, регулирующими деятельность Бюро, в частности была написана т.н. Конституция, и могу вам с уверенностью заявить, что уже тогда я понял: бюрократия появляется просто сама собой, как результат деятельности любой организации... (увы, как я уже писал, документы бюро оказались в помойке в 2000 году).

Также Андрей стал единственным человеком, который знал мою настоящую биографию и постоянно ходил ко мне в гости. К слову, мои родители никого из детей и моих сверстников в дом пускать не хотели, чтобы никто потом не болтал о том, как мы живём. Потому что в тот период мои родители как раз начали обустраиваться и решили тратить деньги, которые с таким трудом были добыты в Эфиопии. Как я уже упоминал в предыдущих частях, мой папа по советским меркам стал фантастически богат после службы в Эфиопии, но все деньги наших зарубежных военных хранились во Внешэкономбанке СССР (если я ничего не путаю), а в ящике стола моего отца лежала настоящая чековая книжка Visa — это СССР конца 80-х, на минутку!

С этими вкладами была связана целая история. Деньги нашим военным платили в долларах, но на руки ничего не давали. Всё они лежали во Внешэкономбанке СССР, и если ты хотел их снять, то их конвертировали в рубли по курсу и выдавали на территории СССР. И, забегая вперёд, скажу, что большую часть этих средств военнослужащих впоследствии элегантно лишили, заморозив их вклады в начале 90-х, да так, что от них остались рожки да ножки. Но мой папа был очень авантюрный, и он узнал от какого-то майора в Эфиопии, что есть одна «схемка». Они с ним перед выездом из Аддис-Абебы написали письмо во Внешэкономбанк с поручением перевести их зарплату на счёт в Национальный банк Эфиопии, а так как доллары вывозить им в СССР бы не дали, то они в банке Эфиопии оформили так называемые «дорожные чеки Visa». И таким образом ему удалось завести в СССР целых 2000 долларов (надо было брать больше, но он побоялся) в дорожных чеках. В их части был скандал, когда другие офицеры захотели сделать так же, но им уже ничего не дали перевести. Так вот, эти 2000 долларов буквально спасли нашу семью в трудные времена.

Для отдельных граждан СССР был открыт Грааль всего советского народа — магазин «Берёзка». В прослойку этих граждан входили люди «равнее», чем все остальные. (помните советскую поговорку о том, что «все советские граждане равны, но есть те, кто равнее»?)
Кто не в курсе, это была сеть элитных магазинов, куда зайти мог каждый, но закупаться могли только обладатели валюты, которой у простых советских граждан никогда не было, и купить её было нигде нельзя. Её можно было залутать заработать за границей, и то не факт, что тебе дадут её ввезти в страну, а внутри при попытках достать валюту можно было загреметь по статье «Валютные махинации». А продавались в элитном магазине вещи, которые так-то раздобыть в СССР было просто нереально - иностранная бытовая техника, телевизоры, импортная одежда, и даже «вражеская» Coca-Cola.
И вот мой папа с этими самыми чеками пришёл в «Берёзку» в Ялте, где околачивались только интуристы. После предъявления вражеских платёжных бумаг его попросили пройти кабинет директора, где заперли и морозили целый день. Даже вызвали ОБЭП. Но после всех разбирательств в конце дня были вынуждены признать, что это подлинное платёжное средство Национального банка Эфиопии. После этого папа купил там просто огромный телевизор Panasonic (который честно отпахал нон-стоп аж до середины нулевых) и легендарный видеомагнитофон Hitachi M747, который стоил тогда как машина.

Это был четырёхголовочный монстр, намного опередивший своё время. Проще перечислить то, что он не умел. Его можно было программировать на разные операции, благодаря чему все любимые мультики всегда записывались по таймеру на тот случай, если я где-то ошивался и не мог смотреть их в прямом эфире. В 90-м году он выглядел как устройство из далёкого будущего. Я в комплексе с кассетами TDK с барахолки Адена использовал его на 110 процентов. Фото из интернета.

Напоследок мой папа устроил работникам «Берёзки» маленькую месть — купил за 10 центов бутылку запрещённой «Кока-Колы» и заставил сдавать сдачу со 100-долларового чека. Так он стал обладателем 99,9 наличных долларов. Из «Берёзки» его изгнали, пообещав, что в следующий раз он про свои чеки будет рассказывать прокурору.

Потом мои родители обставили по последнему слову моды квартиру, и на смотринах, которые были обязательной частью советского общества, народ просто терял дар речи — настолько это всё было дорого-бохато.
В бедном Симферополе того времени даже говорить о таком было нельзя, ведь фанерная дверь в нашу квартиру запиралась на обычный английский замок, и её можно было высадить просто ударом ног. Так что опасения моих родителей насчёт лишней болтовни о том, как мы живём были вполне обоснованы.

Я был адским мажором, потому что у меня были купленные родителями в Эфиопии две электронные игры:
Circus Jumbo и Border Army. Если Circus Jumbo был в целом отстоем, то Пограничная Армия, которую я привёз из Эфиопии, была отвалом башки.

В этой игре на солнечных батареях нужно было помогать слонику балансировать мячиком, а клоун пытался его сбить. Так себе игруха, но всё равно лучше «Ну, погоди!»

А это «Пограничная армия». Там необходимо было держать оборону от врагов из трёх видов оружия, периодически подрывая наступающие силы тактической ядеркой, которую по частям сбрасывал вертолёт. Эта игра была значительно интереснее даже многих игр на ZX-Spectrum. Очень годная штука. До сих пор лежит у меня и прекрасно работает. За такую игру в эпоху «Ну, погоди!» любой советский мальчишка продал бы душу не задумываясь.

И скажу честно: я ни разу не принёс в школу ни одной из этих игр, что так любят делать дети (вот это воля!). О существовании их знал только Егорчик. Я просто понимал, что если такую игру, как «Пограничная армия», увидят у меня, то знать об этом будет вся школа, и с большой вероятностью меня просто ограбят, а тело спустят в Салгир. Сейчас такое даже не понять. Это как сейчас объявить, что у школьника четвёртого класса есть Bugatti Chiron. Наверное, эффект был бы схожим. Просто это были времена, когда владение таким было за гранью воображения.

Вдобавок я привёз бомбическую коллекцию машинок, которую мне в Эфиопии покупали только по круглым датам, и огромный мешок жвачек, которых мне хватило на целый год. Было потом очень грустно съедать последнюю жвачку из этого огромного мешка.

И я очень страдал, что не мог ни с кем поделиться, например, своими рекордами в Border Army.

И вот впоследствии в нашу компанию Егорчик привёл Юру Татаринова — абсолютно замечательного пухлого мальчика, похожего на доброго мишку. Сейчас я понимаю, что Юра был человеком выдающихся душевных качеств, а мы с Егорчиком были как два дегенерата на его фоне. Но при этом постоянно держали Юру вторым составом и, к примеру, никогда не давали ему стать Директором SBI. Но он был нашим другом, и наше общение было непрерывным.

Вскоре наша дружная троица начала слегка сотрясать седьмую школу…

P.S.
Как и обещал, я хочу рассказать вам, почему не писал на Пикабу почти полгода.
Пикабу считается в рунете токсичным ресурсом, и что-то светить здесь — не самая лучшая идея: всегда готовь панамку. Но тем не менее, я получил именно здесь самые благожелательные отзывы о своих воспоминаниях.

Я уже писал выше, что всё своё детство сочинял: то истории, то целые сериалы, постоянно рисовал комиксы. В 2001 году (25 лет назад) я сочинил историю про странные события в Екатеринбурге, но тогда у меня не хватило ума и сил реализовать её — слишком эпическим и масштабным был сценарий, описывающий выживание студентов-первокурсников во время конца света (тема тогда только восходила).

Я положил всё написанное, все свои наработки «в стол». И лишь только мои посты про детство на Пикабу стали стимулом снова начать работу над этим сочинением, которое выросло в целый роман, — спасибо всем, кто поддерживал меня! И вот в последние полгода я довёл его до оптимального состояния и, испытывая тонну смущения, начал представлять текст на суд публики.
Хочу сразу предупредить, что жанр романа я выбрал, когда мне был всего 21 год, но спустя четверть века я переосмыслил всё, что чувствовал и хотел сказать. Получилась очень неторопливая атмосферная история-притча о надеждах и познании мира молодым человеком. Мои друзья, прочитавшие черновик целиком, сказали, что история, спрятанная за формой постапокалипсиса, слишком взрослая, понятная лишь людям, чья молодость пришлась на 2000-е. Возможно, так оно и есть. Вот и проверим)
Как и мои мемуары, для меня этот роман стал способом вернуться в молодость и заново осмыслить её. Поэтому последние несколько месяцев мы занимались вычиткой и редактурой этого романа — это огромный труд, который мы делали и делаем по вечерам после работы (главы ещё выкладываются). Поэтому я и забросил серию постов о своём детстве на время: просто не хватало времени и сил.

Сразу скажу, что я не собираюсь клянчить здесь деньги, просить подписки и т.д. Просто, кому интересен мой первый опыт в литературе, можете поддержать лайками мой роман на «Автор.Тудей», куда мне порекомендовали его выложить. Роман в свободном доступе, никакой монетизации. Надеюсь за ссылки меня ругать сильно не будут: https://author.today/work/597839
На Пикабу выкладывать такой текст я не решился — вряд ли он будет здесь уместен.

Также, хочу известить и тех, кому не интересен жанр посттапка, что я сейчас работаю над романом про детство подростков под рабочим названием «То самое лето 88». Это будет прямым литературным продолжением тех детских историй, о которых я писал здесь в сериях постов. Идею подсказали мне люди, которые поддерживали меня в моих «мемуарах». «Состоится» ли новый роман или нет будет зависеть от интереса читателей и моей силы воли) Сейчас пока написано 2 тестовые главы, работа над сценарием до сих пор идёт. Поэтому если вы будете подписаны либо здесь, либо на «Автор.Тудей» то будете всегда в курсе.
Я постараюсь дать обратную связь, когда роман про СССР будет готов к публикации. Ну а сейчас я накатаю ещё пачку частей про детство в Крыму, особенно, когда мы в мемуарах тревожно приближаемся к драматичному периоду нашей общей Родины - СССР. Так как я пишу это не ради заработка, то именно ваши комментарии меня реально вдохновляют на дальнейшую работу. До встречи!

Солнечные лучи едва начали светить в окна, а Наташа уже вдыхала прохладный утренний воздух и наслаждалась видом утреннего нежно-розового неба. Она чувствовала себя, как обычно, слегка разбитой, потому что поспать удалось всего четыре часа, но больше видеть сны уже не хотелось. Она протянула руку и выключила так и не успевший прозвонить будильник. Потянулась, зевнула, вытянув руки, и, на ходу одевая халат на всё ещё привлекательное для её возраста тело, прошла в детскую, где в кровати мирно спала, разметав по подушке светлые волосы, её маленькая дочка Алиса. Наташе очень хотелось её разбудить, но она вспомнила, что у дочки вечером будет спектакль в школе и ей надо как следует выспаться.

На часах было 6:03. На плите весело закипел чайник. Наташа, читая книгу, поставила на стол дымившуюся кружку с чаем.

Через полчаса она встала, заплела русые волосы в косичку до плеч и начала наводить порядок в квартире, несмотря на то что было довольно чисто. Она включила пылесос, однако пылесосить долго не получилось — соседи начали стучать по батарее.

Эх, жаль! Она села на стул. Посидела, думая, чем ещё заняться. Очень хотелось разбудить Алису и расспросить, как у неё дела в школе, — ведь вчера ночью так и не удалось поговорить. Наташа раньше очень любила всех будить пораньше, чтобы в доме начала бурлить жизнь, но после того как ушёл муж, будить, кроме дочки, стало некого.

Но ведь столько всего можно успеть сделать перед работой! Например, сходить в магазин. Недолго думая, она быстро оделась и вышла на улицу; на часах уже было 7:30.

Наташа прошлась до соседнего магазина и только у его закрытой двери вспомнила, что он открывается только в 11 часов.

Она разочарованно постояла у двери магазина и, вместо того чтобы вернуться домой, решила пробежаться в соседнем небольшом парке. Вышла быстрым шагом из двора на пустынную дорогу. Не было видно ни одной машины. Она быстрым шагом перешла улицу и хотела уже войти в парк, как сзади раздалось неприятное крякянье. Она невольно вздрогнула и, обернувшись, увидела полицейскую машину, включившую синие мигалки. Сердце ушло в пятки. Дверь открылась, и к ней неспеша подошли два полицейских: один в возрасте с грубым крупным лицом, покрытым щетиной и выпирающим картошкообразным носом, и рядом с ним — совсем молодой парень с розовыми щеками.

Здоровяк вопрошающе посмотрел на молодого, и тот, слегка запнувшись и стараясь не смотреть в глаза Наташе, начал:
— Почему на улице в такой час? Помощь нужна? Документы с собой?

Здоровяк оценивающе оглядел фигуру Наташи в облегающих спортивных штанах.
Наташа поежилась от этого взгляда. К счастью, она всегда носила с собой удостоверение, которое негнущимися пальцами начала нащупывать во внутреннем кармане ветровки.

— Я… я просто вышла воздухом подышать, ребёнок разбудил. Сейчас домой пойду.
Она наконец-то вытащила пластиковую карточку удостоверения.

Здоровяк ещё раз недоверчиво посмотрел на Наташу и рассеянно покрутил в руках пластиковое удостоверение.
— Знаем, как вы «дышите». Закон же есть — по утрам по улицам не шататься.
— Мы всё понимаем, но рановато, и вы выглядите подозрительно, — оправдался молодой.
Здоровяк, ухмыльнувшись, посмотрел на него:
— Пробей по базе.
Молодой бросился к машине.
Здоровяк переминался с ноги на ногу. Наташа почему-то уставилась на его нагрудный жетон с знакомыми раскинутыми крыльями и личным номером.
— Я сам, знаете ли, по утрам люблю пройтись, но нам по службе положено, гражданка, — мрачно произнёс здоровый полицейский.
Повисла пауза.
Молодой подбежал обратно:
— Всё в порядке, я проверил. Взыскания были, в базу внес, — сказал он, отдавая карточку Наташе.
— Ну, какая база! Зачем ты спешишь, делать нечего, человеку жизнь портить! — скривил лицо здоровяк.
Обернулся к Наташе:
— Ладно, ступайте домой. Не ищите неприятностей. Пойдём.
С этими словами он развернулся. Молодой ещё раз взглянул на Наташу.
Полицейские сели в машину, которая, выключив мигалки, неторопливо двинулась дальше.

Прогулка была испорчена! Чёрт! Ну как так? Ну никогда тут патрули не ездили! В базу опять попала на ровном месте! Эх!
Наташа с упавшим настроением вернулась домой.

— Ладно, подумаешь… база, — сказала она себе, крася губы в зеркале и одеваясь на работу.
Время было 10:30. Пора уже будить Алису.
— Проснись и пой, Алисонька, — прошептала она на ухо спящей дочке.
— Ма-ам, ну ещё немного…
— Давай, вставай, пора уже в школу собираться.
Прочистив горло, она пропела:

Утром солнышко проснулось,
Деткам в окна улыбнулось.
Ты, котёночек, вставай
И кроватку заправляй!

Алиса поморщилась и завернулась в одеяло.
Наталья безжалостно стянула одеяло с дочки. Та, пытаясь согреться, свернулась калачиком, стараясь сохранить остатки тепла.
— Давай, Алиса. Подъём! — строгим голосом потребовала мама.

Кое-как собрав Алису в школу, Наташа глянула на часы — 11:30. Она опаздывает на работу.
Они выбежали из подъезда. Алиса побежала в школу в соседнем дворе, а тем временем из домов выходили школьники и взрослые, выезжали из двора машины. Начинался день.
— Вернее, то, что от него осталось, — подумала Наташа.

Она кое-как добралась на работу к 12:15 и удачно прошмыгнула мимо своего начальника Вячеслава Борисовича, тучного лысого мужчины в брюках и белой рубашке.

Наташа добралась до своего рабочего места и села за стол. Ей надо было составить отчёты по клиентам за прошлый месяц. Работа была нудная и требующая внимательности, но она знала, что голова у неё уже не работает. К 13 часам уже начинало хотеться спать. Она клевала носом и никак не могла сосредоточиться.

— Эх ты! Опять проснулась рано, жаворонок ты наш!
Наташа с трудом открыла смыкающиеся глаза и увидела свою кудрявую подругу Олю из отдела логистики.
— Наташа, ну как так? Раздался звонкий голос Ольги
Оля ушла и вернулась с двумя чашками кофе.
— Наташа, ну как ты работать-то собираешься? Попадёшься же рано или поздно, а? — Оля сочувственно поглядела на неё и поправила кудри. — Я тебе давно говорю: пе-ей!

С этими словами она положила на стол мятую, наполовину пустую пачку таблеток.
Наташа терпеть их не могла. Она дала обещание себе, что никогда не притронется к этим ужасным таблеткам. Просто надо было хоть как-то дождаться 16 часов — и там отпустит. И действительно, после двух часов дикой борьбы со сном её вроде бы немного отпустило. Дело пошло веселее, и после обеда, к 17 часам, она успешно сделала отчёт — аккурат к 20:00, когда должно было начаться совещание.

К 22:00 она наконец-то вышла с работы. Зевнула и вспомнила: сегодня же у дочки спектакль! Кое-как к 23:00 она добралась до школы. Спектакль должен был начаться в 23:30. Голова привычно поплыла, и Наташа уже плохо понимала, что происходит. Не помогали даже две выпитые кружки кофе. Начался спектакль. Её Алиса была в замечательном костюме совы и махала крыльями на фоне белой бумажной луны. Но картинка плыла перед глазами, и внезапно Наташа провалилась в темноту. Ей показалось, что она услышала голос Алисы:
— Мамочка!

— Ну что? У неё истощение из-за её идиотского графика, — послышался чей-то женский голос.
— Надеюсь, понятно, кто она?
— Ей нужна помощь.
— Вызывайте Службу сна.

***

Она не помнила, сколько спала. Наконец сон стал отступать. Ей слышался поставленный голос диктора, доносившийся откуда-то рядом:
— Ведь сон — самое главное для любого человека…

Она открыла глаза и поняла, что лежит в одном тонком больничном халатике, который едва скрывал её бёдра, на железной койке, покрашенной белой, местами облупившейся краской, в палате со светло-зелёными стенами. В углу был пожелтевший унитаз с умывальником. На потолке сиротливо свешивалась светодиодная лампа, а на стене висел покосившийся динамик, из которого и говорил диктор.
Наташа прислушалась и, вздохнув, откинулась на тонкую казённую подушку.

— С древних времён фактором выживания человечества стали люди, умевшие не спать по ночам. Это были так называемые «совы». Они бдительно охраняли своих сородичей-«жаворонков» от грозящих опасностей, несли ночные вахты во флоте и армии, бесстрашно ходили в разведку, когда все остальные спали. Именно «совы» создавали науку, культуру, литературу в ночной тишине, столетиями не мешая так называемым «жаворонкам».

Наташа заёрзала на кровати, пытаясь прикрыть слегка замёрзшие ноги тонким одеялом.
Диктор продолжал:

— Что получили «совы» в благодарность от «жаворонков»? Издевательства и систематическое лишение сна. Испокон веку жаворонки безжалостно будили людей с ночным хронотипом рано утром и, презирая всю их ночную деятельность, требовали, чтобы они были как все. Тех же, кто не вставал, презирали и называли лентяями, подвергали обструкции. Жаворонки придумали изуверскую теорию, что ночной хронотип приводит к смертельным заболеваниям, а на самом деле совы веками умирали от банальной нехватки сна. Столетия жизни вне закона, столетия вырванных драгоценных часов ночи, посвящённых развитию человечества. Всё это сделали неблагодарные жаворонки с совами.

Наташа попыталась закрыть уши подушкой, но это не помогало.

— Наконец, в XXI веке историческая справедливость была восстановлена — произошла «Революция Сов». В решающую ночь, пока жаворонки спали, совы пришли к власти повсеместно. Угнетённые люди с ночным хронотипом оказались лучшей частью человечества, братьями друг для друга. После прихода сов к власти закончились войны и начался золотой век сов, а жаворонки оказались слабой частью человечества в мире искусственного освещения. Научно доказано, что сила воли жаворонков слабее силы воли сов, потому что они не могут жить без дневного сна, в отличие от сов, которые могут жить без ночи…

Слушать это было невозможно, но запись продолжалась по кругу, пока Наташа не выучила её наизусть, — хотя всё это она более-менее знала из постоянно повторяющихся программ по телевизору. Когда-то случилась «Революция Сов», которую сначала принимали за череду случайных госпереворотов, а потом в один день оказалось, что совы контролируют уже большую часть мира. После этого совы сделали мир удобным для себя, а жаворонков поставили в подчинённое положение. Были восстания и недовольство, но власть сов оказалась действительно жёсткой. Наташа слышала про репрессии, но никогда не думала, что это может случиться с ней.

Так начались её тягостные дни в изоляторе.
Ночью она, стоя, валясь с ног, слушала из динамика лекции о жаворонках и совах. Потом, в три часа ночи, приходила крупная женщина с круглым лицом и большими носогубными складками — Валентина Михайловна — и грубо пристёгивала Наташу ремнями к кровати, чтобы та не могла встать утром. Свет в палате без окон включали только в 11 часов утра, и очень скоро Наташа потеряла ориентирование во времени. Она пыталась выяснить, что случилось с Алисой, но её надзирательница с ней не разговаривала.

В один из дней Валентина Михайловна вывела её, обмякшую, под руки и, гремя ключами, повела — на ослабевших ногах — по длинным коридорам. Наташа не думала сопротивляться. Белый халатик предательски задирался, но у неё не было даже воли поправить его.

Валентина Михайловна завела её в казённый кабинет, где стояли стол, кресло и стул. На столе горела лампа.
— Сиди здесь и не балуй, — сказала она и пристегнула Наташу к стулу.

Ждать пришлось долго. Наташа уже отсидела попу, когда в кабинет вошёл невысокий пожилой мужчина с залысинами, в круглых очках в тонкой стальной оправе.

Он молча сел в кресло, положил на стол какую-то папку, раскрыл её и, вглядываясь в листы, что-то читал. Наташа молчала.

Наконец человек оторвался от папки и строго посмотрел на Наташу:
— Вы понимаете, кто вы?
Наташа устало посмотрела на него.
Тот снял очки:
— Вы — злостный жаворонок, Наталья Владимировна. Враг системы.
— Что с моей дочерью? — прошептала Наташа.
— Обращайтесь ко мне: «товарищ следователь». С вашей дочерью? С ней всё хорошо, она в детском доме «Гнездышко Совят».

Сердце Наташи защемило:
— Товарищ следователь, когда я смогу её увидеть?

Следователь снова надел очки, просмотрел пару страниц в папке:
— Это от вас зависит, Наталья Владимировна. Ведь вы довольно долгое время нас обманывали. Хорошо, что ваша подруга Ольга всё про вас рассказала — она этим спасла себя.
Следователь взглянул на жалкую фигурку Наташи на стуле:
— Вы должны понять нашу власть, Наталья. Власть сов — она теперь навсегда. И если вы хотите, чтобы я представил вам образ будущего, это будет хищная сова, которая топчет жаворонков… вечно. Вы, жаворонки, — наш корм. Вы никогда не станете совой, таков уж ваш хронотип. Но у вас есть шанс хотя бы стать дисциплинированным ночным жаворонком — ради вас и вашей дочери.

Слёзы потекли из глаз Натальи.
Следователь поджал губы:
— Не надо только ваших жаворонячьих приёмов. Вы не жалели сов всю свою жизнь. Верно? Ваш муж ушёл от вас. А он, между прочим, сова. Он хотел вашей любви и ласки, но ночью вы ему это не могли дать. Не случайно вас называют «жаВороньё». Так ведь?

Наташа разрыдалась и произнесла:
— Я не могу не вставать утром и не спать ночью, товарищ следователь!

Следователь доверительно взглянул на Наташу и по-отечески улыбнулся. Засунул руку в карман и кинул на стол пачку с голубой надписью «ХроноКросс»:
— Вы же знаете, что выход есть, и я хочу для вас блага. Но поймите, что вы не можете просто выпить таблетки, Наталья. Я знаю, что вы пробовали и бросили. Проблема в том, что вы просто всем сердцем ненавидите ночь. Она вас пугает. А я здесь, чтобы дать вам силу жить ночью.
Наташа снова затряслась в рыданиях.

Следующий месяц её приучали работать по ночам, и она показывала выдающиеся результаты. Она научилась писать эссе по ночам, зарисовывать сложнейшие раскраски и решать математические тесты. Наташа быстро поняла, что выйти отсюда она может, только тщательно выполняя все задания.

В конце концов её перевели в палату меньшей строгости с окнами, и она могла видеть ночь и день; ей разрешили переписываться с дочерью.

Но однажды утром, в 5 часов, она проснулась и поняла, что не хочет спать. Она села на краю кровати — сна не было ни в одном глазу. Тут же дверь палаты распахнулась. Оказалось, что за ней следили по видеонаблюдению. Валентина Михайловна сгребла Наташу и поволокла по коридорам в кабинет товарища следователя.

— Вы меня очень разочаровали, Наталья! — почти прокричал следователь. — В комнату ночи её! — обратился он к надзирательнице.

Сопротивляющуюся и визжащую Наташу потащили в комнату, которую боялись все жаворонки в корпусе. Это был чёрный куб, из которого жаворонки выходили притихшими и исчезали из центра реабилитации навсегда.

…

Была ночь. На фоне тёмно-синего летнего неба шелестели верхушки деревьев. Наташа уложила Алису, которая, обняв маму, заснула, положив на неё свои тёплые руки. Наташа смотрела в ночное небо, любовалась сотнями мерцающих звёзд и задавала себе вопрос: как она не замечала эту ночную красоту раньше?

Она улыбаясь открыла пачку «ХроноКросса» и немного дрожащей рукой выпила две таблетки. Где-то на горизонте начинало подниматься солнце — пора спать. «Проснись и пой», — вспомнила она слова из своей прошлой жизни и тихо пропела:

Утром солнышко проснулось,
Деткам в окна улыбнулось...

Она остановилась на полуслове и поняла, что она наконец-то полюбила ночь и стала настоящей совой.

ПС:

Спор был о том, кто сможет затроллить привычки друг друга. У меня есть друзья-жаворонки, так что думать долго не пришлось)

Жаворонки из моей компании обиделись, а я задумчиво достал из стола пачку "ХроноКросса"))

Тут я замечу, что я к этому моменту уже был немного знаком с деревенской жизнью - каждое лето мы из Эфиопии ездили к бабушке и дедушке в Молчаново, село на Оби севернее Томска, чему, вероятно, будет посвящен спин-офф моих историй. Но южная деревенская жизнь была совершенно не похожа на быт сурового сибирского севера, где у моей бабушки было полное автономное натуральное хозяйство.

Возможно, именно поэтому самым сильным впечатлением от переезда было наличие персиковых и абрикосовых деревьев прямо у нас во дворе. Стоял горячий август, и созревшие абрикосы падали с дерева, скапливаясь сладкими липкими грудами на земле. Мы собирали их в кастрюли, а мама варила из них варенье и компоты. Тогда абрикосов я наелся до конца жизни, и до сих пор к ним весьма равнодушен. Особым удовольствием было колоть камнем абрикосовые косточки и поедать их вкусные ядра.

Самое интересное, что привычка чувствовать себя комфортно в замкнутых пространствах у меня осталась, и я очень редко выходил из нашего двора. Жизнь за забором мне была не в тягость, и я не выходил на улицу и ни разу не зашёл в гости в какой-нибудь соседний двор. Мне и на участке в 6 соток было вполне комфортно, а изучение дворовой живности занимало весь день.

В доме и на его территориях за антимышиную обстановку отвечал приписанный к участку огромный серый кот, которого мой папа сразу окрестил Челсиком. Как я позже выяснил, имя было дано в честь футбольного клуба "Челси", болельщиком которого мой отец (заядлый в прошлом футболист), как оказалось, являлся всё время. Так вот. Во дворе стояла "времянка". Так называли на юге маленькие домики по типу сарая, в которых можно временно жить. Прежний жилец, майор, был медиком, как и мой отец, поэтому во времянке оказалась куча старых медикаментов - какие-то бинты, шприцы, лекарства. Но самое главное была обнаружена коробка с небольшими бутыльками. На бутыльках была надпись - "Эфир для наркоза".

А я совсем недавно посмотрел фильм "Операция Ы", в котором, как вы знаете, хлороформ планировали применить для усыпления сторожа. Что ж. Я, как инициатор всех активностей, принял решение испытать данный препарат. Для полевых испытаний был выбран кот Челсик. В назначенное время мы с соседскими детьми собрались во времянке. Притащили Челсика. Вскрыли бутылку с хлороформом. Дальше, как фильме полили раствор на заранее приготовленную тряпочку и сунули её в толстую недовольную морду кота. По прогнозам кот должен был мгновенно упасть и заснуть. Но этого не случилось. Он всё так же хмуро смотрел на нас. В воздухе начало сильно пахнуть своеобразным "медицинским" запахом. Я как глава научной группы принял решение повторить операцию. Ещё раз густо полили тряпку хлороформом и применили. Результат был тем же. Вот только теперь уже у нас начала кружиться голова, и мы приняли решение срочно прервать эксперимент по причине химической угрозы членам научной группы. Как только открыли дверь времянки, кот сиганул в щель, а потом уже и мы выбежали, покачиваясь и пытаясь прийти в себя. Был сделан вывод - в кино врут!

Постепенно приближалась дата, которой я очень боялся - 1 сентября. Я понимал, что уютная домашняя школа при посольстве осталась в прошлом и тревожно ожидал похода в новую школу.

Мои родители, находясь под впечатлением от сытой жизни переводчиков в Эфиопии, тоже решили сделать из меня переводчика, а потому очень быстро было принято решение отдать меня в школу с углубленным излучением английского языка. Такая школа была в Симферополе, это школа номер 7. Счастливый номер, между прочим. Документы на меня отдали, но к третьему классу там было положено сдавать нормативы по английскому. Но вот беда, что кроме англо-амхарского суржика я не знал вообще ничего. Я мог, конечно, сказать - Ван дабо, плиз. Сенк ю. Но этим мои познания английского и исчерпывались.

Тогда впервые в жизни мой папа занялся мной, а точнее моим английским. Мы буквально за пару недель прошли материал за два класса обучения! Как окажется намного позже, у меня были способности к изучению языков, а потому я схватывал буквально на лету. Но тем не менее, чудес не бывает, и мои знания английского на момент поступления в школу были весьма призрачны, хотя читать я худо-бедно по-английски научился, впрочем, не понимая, прочитанного.

Также мои родители тогда купили в нашу белокаменную избу чёрно-белый телевизор "Берёзка" и начали постоянно его смотреть по вечерам. Это был мой первый в жизни телевизор!

Именно тогда впервые состоялся постыдный акт заряжания трехлитровых банок Аланом Чумаком в исполнении моей мамы. Я даже переспросил у неё недавно, действительно ли это было, так с трудом в это верится теперь. К сожалению, мой папа это подтвердил. Да, увы, банки заряжали...

Наступил тревожный день - 1 сентября. Именно в память о тех временах я каждое 1 сентября включаю песню "Какая осень в лагерях ", мне кажется, что у неё вполне школьная атмосфера. Послушайте, кто не слышал и попробуйте представить, что текст песни о школьной жизни. Я очень боялся идти в школу, но меня никто не спрашивал. Единственное, что мне сказали "на дорожку", так это никому не говорить, что я из Эфиопии и что родители там служили (как будто я сын разведчиков). По легенде я должен был говорить, что я с Дальнего Востока. Зачем родители мне так сказали? Это сейчас непонятно, но тогда в этом был резон. Дело в том, что все в СССР знали, что военные, служившие за рубежом, были просто фантастически богаты. В общем-то это было правдой, потому что обычному человеку было невозможно заработать за всю жизнь и даже за две столько, сколько зарабатывал офицер за несколько лет зарубежной службы. И родители боялись, что я стану выскочкой-мажором в классе. Но это было смешно, потому что я был и так очень скромный мальчиком, а, потеряв свою военную среду, чувствовал себя как рыба, выброшенная на берег. До мажорства мне было как до Луны, даже если бы мои родители были членами ЦК КПСС.

Я помню, что первый урок в классе для меня был просто шоком. Вокруг меня столько новых чужих детей, а до этого меня годами окружали одни и те же дети. Я не мог понять, что мне делать, как отличить своих от чужих. Поэтому я просто ни с кем не общался. И так прошёл весь мой третий класс. Я не заговорил ни с одним ребёнком. Просто сидел на уроках и на переменах, а после собирал вещи и, ничего не говоря, уходил домой.

Тут надо ещё добавить, что ездить мне приходилось на автобусе много остановок, и я впервые на постоянной основе начал пользоваться общественным транспортом. На остановку "Улица 51 армии" приезжал тот самый Икарус со скрипучей гармошкой и вёз меня до площади. Потом надо было ещё 15 минут идти в школу через Детский Парк. Это было очень страшно, но разве сын офицера чего-то не может? Приходилось превозмогать. Родители, конечно, ничего для этого не делали. Сейчас моя дочь ходит в школу в ста метрах от дома, и даже в 4 классе её движение контролируется от выхода до порога школы. А в первых классах я её водил за руку сам. Теперь я в шоке от того, что меня, такого неопытного ребенка, бросили что называется "на амбразуру", стали отпускать сразу же ездить одного на общественном транспорте с огромным расстоянием до школы, просто показав один раз каким маршрутом ездить. Это всё напомнило мне мем "Как мой батя/дедушка добирался до школы". Только в моём случае это был не мем, а правда. Я просто дико боялся ехать один, и каждая поездка была настоящим испытанием. Истерить в военной среде было не принято, сказали - надо делать. Приказ не обсуждается.

Отдельно хочу заметить, что на меня очень повлиял приход осени и зимы. Всё дело в том, что долгие годы я практически не видел смены времён года. Сейчас живя на Урале, я понимаю, каким мягким был климат в Крыму, но тогда, мне казалось, что я попал в суровый депрессивный край, наполненный лютым холодом. Особенно мрачными мне казались голые деревья без листвы, казалось, что всё вокруг умирает и это усиливало атмосферу. К тому же я впервые столкнулся с необходимостью носить шапки и перчатки. После беззаботных лет в Эфиопии это казалось совершенной дикостью.

Отдельно отмечу занятия английским языком. В школе к нему подходили основательно, класс даже был разбит на языковые группы. Учителем нашей маленькой группы был Николай Порфирьевич, очень суетливый молодой человек с усами и шальным взглядом. Видимо школа в его переводческой карьере была временной остановкой, но именно он, по-своему, нервно и суетливо, научил меня читать и писать по-английски, за что ему спасибо. Это было странное время, больше похожее на взрослые курсы, когда ты ходишь на занятия и больше ни с кем не общаешься. За третий класс у меня не появилось ни одного друга, и более того, я не поговорил ни с одним учеником. Сейчас, став взрослым и работая в сфере образования, я бы забил тревогу, но увы, это было другое время, другая эпоха, всем было пофиг. Но занятия английским тогда не прошли даром. Именно в группе Николая Порфирьевича я впервые почувствовал этот язык не как чужой, а как форму своего языка. Но об этом расскажу позже.

В начале года по нашему классу прошлись тренеры олимпийского резерва. Тут надо упомянуть, что мой предок по материнской линии был сосланным польским офицером, а прадед по той же линии остякским шаманом. В итоге, потомство получалось либо чёрненькое и низенькое с остякским уклоном, либо русое, высокое и широкоплечее, с польско-славянским уклоном - огромные шкафы под два метра ростом. Мне повезло, и мне достались гены "шкафа" - широкие плечи, крупные черты лица и высокий рост. Кроме того весь наш род унаследовал с одной стороны идиотский польский гонор с некоей истеричной экспрессивностью, с другой стороны, от хмурых остяков, достался фатализм с таёжным смирением с судьбой.

Именно благодаря своим физическим данным, обусловленных сибирскими генами, я был выбран в олимпийский резерв по плаванию.

Было только одно "Но" на пути к успешной карьере пловца. Я...дико боялся воды. Всё дело в том, что когда мы жили возле китайской границы я в возрасте 3 лет, катаясь под "присмотром" моей 13-летней сестры на трёхколёсном велосипеде, благополучно съехал в кювет полный воды. Это одно из моих самых ярких воспоминаний детства - я помню каждую секунду. Красный велосипед, дорога, как я лечу в яму с водой, как глотаю коричневую воду, размахивая руками, как вытаскивает меня сестра и на руках несёт домой. С тех пор я получил просто панический страх воды. Я был слишком мал, чтобы говорить об этом. Вы спросите, а как же горячие источники "Содери" в Эфиопии, где я купался в бассейне? Дело в том, что там мне не надо было держаться на плаву, там было мелко, и ноги касались дна. Если я чувствовал под ногами твёрдое дно, и при этом моя голова оставалась на поверхности, страх уходил. В других местах в Эфиопии не было водоёмов вообще нигде, так что и проблем не было. Как там - если нету воды, то нету и страха воды.

А тут тренеры насвистели родителям в уши, что я просто кандидат в олимпийские пловцы (по типу фигуры), и родители сразу отдали меня в бассейн в расчёте на медали.

Мало того, что я вообще не был готов к коллективам, так меня ещё и сразу отдали в плавание, которого я боялся.

Что делает сын офицера? Он говорит - Есть!

Помню свой первый день в бассейне. Родители меня привезли, но занятие со мной не пошли. Я оказался один среди незнакомых детей и не знал, что делать. В раздевалке была активность, мальчишки переодевались. Казалось , все кроме меня знают, что делать. Так как никто меня не встретил, не объяснил что делать, я просто начал делать то же самое, что делали другие, стараясь просто быть как все. Сначала все пошли в помещении к небольшому бассейну с водой и начали прыгать в него. Я тоже прыгнул вслед за всеми, вода оказалась довольно холодной, и была мне по пояс. Тут я заметил, что на одном конце бассейна висели шторки из толстой чёрной резины, и дети ныряют под них. Я тоже нырнул под них. Каков же был мой ужас, когда я увидел, что за ними! Там оказался огромный по меркам ребёнка бассейн под открытым небом! Над водой поднимался пар, так как была поздняя осень и воздух был холодным. Но самое ужасное - подо мной была огромная глубина, а я не умел плавать! Я вцепился в бортик и тут же услышал грубый голос взрослого - "ты что, плавать не умеешь?" Это был тренер. Я отрицательно помотал головой.

Тогда тренер сказал мне продолжать держаться за бортик и махать ногами.

Я какое-то время бил ногами. А потом устал. Оглянулся. Оказалось, что я один, все дети и тренеры в другой части бассейна. Я понял, что надо просто ждать. Я ждал час, пошёл второй. Я очень сильно замёрз, у меня сводило мышцы. Наконец детей погнали обратно сначала в маленький бассейн, потом в раздевалку. Я присоединился к ним. С того дня так повторялось каждое занятие. Я просто час сидел в холодной воде и ждал пока все вернутся. Иногда на бортиках лежал снег, что добавляло "колорита". Представляете себе, какого это, сидеть одному в холодной воде (которой ты боишься) и часами просто ждать, иногда до онемения конечностей?

Родителям я ничего не говорил.

Я не знаю, чем бы закончилась эта пытка, случавшаяся два раза в неделю, если бы не случай. У меня из шкафчика украли дорогущие по тем временам джинсы, которые мне родители купили на Маркате ещё в Эфиопии. Что тогда началось! Моя мама распотрошила весь бассейн, всех поставила на уши. Скандал был такой силы, что мне было дико стыдно. Я не знаю как в итоге решилась ситуация, но в бассейн я больше не ходил, начиная с того самого дня, как я вернулся из бассейна зимой в чьих-то дырявых холодных трениках. Так я не стал олимпийским пловцом. А эфиопские джинсы спасли меня от водяного ада!

Было начало декабря, и вот к нам наконец-то прибыл контейнер с нашими вещами из Свердловска (почти полгода они шли по железной дороге в пяти тонных контейнерах). Надо было срочно где-то устраиваться, ведь крошечный домик на Гранитном не соответствовал статусу семьи подполковника с двумя детьми.

О нашем очередном переезде я расскажу в следующей части. Теперь буду оперативнее)

2. Мой папа, который очень любил фотографию в 80-ых и сделал сотни уникальных снимков в Эфиопии, в Крыму не сделал ни одного снимка. Не знаю, что на него нашло, но его старый Зенит пылился без дела и карьера военного Анри Картье-Брессона была заброшена навсегда. Больше мой папа вообще никогда не фотографировал. А значит, все мои годы в Крыму прошли почти без каких-либо фотосвидетельств. Это странно, на самом деле. Остались буквально единичные снимки, а читать просто стены текста никому неинтересно. Единственное решение - это разбавлять повествование фотографиями из интернета, которых тоже преступно мало.

3. Когда я приехал в Крым, я довольно изрядно вырос (мне к моменту приезда в Крым исполнилось почти 10 лет) и начал превращаться из миловидного блондинистого мальчика в настоящего подростка-хулигана и эффект мимимшности очень сильно просел.

4. Ну и, можно сказать, что жизнь с моей семьёй в Крыму выпала на самые драматические моменты истории нашей общей страны, и Крыма в частности, и несмотря на то, что я старался всячески избегать политики, здесь это сделать, скорее всего, не получится, потому что даже дети стали её свидетелями и невольными участниками. Я буду писать лишь то, что я лично ощущал в тот момент, без каких-либо оценок. Разумеется, теперь это будет сильным раздражителем и триггером для отдельных категорий юзеров. Боюсь, что без хейта в комментариях не обойдётся, и это заранее огорчает.

5. Да и сказать честно, я просто очень стесняюсь писать, несмотря на отзывы. Это всё такое личное, с которым очень непросто делиться. Именно поэтому я так долго откладывал продолжение.

С другой стороны, я не гонюсь за плюсами и подписками, и попал в публичное пространство случайно, и скорее всего, ненадолго, поэтому, я надеюсь, что порадую хотя бы часть людей, которые на меня подписаны, так меня тронули некоторые отзывы. Также для меня же это стало весьма неожиданным способом вернуться назад во времени, в самые счастливые годы моей жизни, и пережить нынешний кризис среднего возраста...

В последней части своего рассказа я остановился на том, что моя семья наконец-то воссоединилась и должна была отправиться почивать на лаврах в один из передовых городов Советского Союза - маленький, но гордый Симферополь.

Именно здесь мой папа намеревался завершить свою военную карьеру, если повезёт, получить полковника Медицинской службы и, как говорил Мюллер, в "17 мгновений весны" "спокойно дожить свои годы где-нибудь на маленькой ферме с голубым бассейном..."

Но перед этим мы отправились на мою историческую родину в родной Свердловск, в котором я когда-то имел честь родиться и даже пожить пару недель своей младенческой жизни.

Моя бабушка в Свердловске жила на центральной улице района Уралмаш. Тогда его ещё по-привычке иногда называли Соцгород, потому что он раньше был отделён от основной части Свердловска.

Это лето я никогда не забуду. Мы приехали в Свердловск и остановились в роскошной сталинской квартире моей бабушки с высоченными потолками. Атмосфера в ней была такая, как будто ты оказываешься в 50-ых годах, будто ещё недавно была война и Сталин жив. В квартире были надраенные блестящие от масляной краски полы, ковры на стенах, радиола, черно-белый телевизор, накрытый салфетками, фаянсовые слоники в серванте и куранты "ОЧЗ", которые громко били каждый час, а всё остальное время равномерно громко цыкали, чётко отмеряя в гробовой тишине, казалось, бесконечное время Империи.

В тот год стояла жуткая жара. Уралмаш, казалось, был совершенно безлюдным, словно в зомби-апокалипсисе, иногда только тишину оглашало раскатистое эхо стука колёс трамваев, которые везли немногочисленных пассажиров в центр города, поездка в который мне казалась очень долгой.

Именно таким, торжественным и замеревшим во времени, я запомнил этот район. Огромные деревянные скрипучие двери подъездов, пафосные античные портики с колоннами, кручёные деревянные поручни лестниц и какой-то особый запах старины.

Когда я это вспоминаю остаётся одно впечатление - Империя в вечности. Всё казалось таким прочным и бесконечным. Барельефы с рабочими, бесконечно эпический для маленького ребенка сталинский ампир с жёлто-белыми зданиями, утопающие в зелени балконы с коваными серпами и молотами, вместо рекламы на домах лозунги в стиле "КПСС - ум, честь и совесть нашей эпохи". Таким я запомнил Уралмаш своего детства, идеализированный и безлюдный, как музейный экспонат.

Мои родители приехали сюда ненадолго - забрать от дедушки свои вещи и документы моей сестры, которая уже в тот момент была студенткой Уральского государственного университета.

Я же вообще ничего не понимал и не вникал в то, что происходит, а только удивлённо глазел по сторонам. Всё потому, что за годы жизни в Эфиопии, я окончательно одичал и отвык от СССР. Всё, что я видел производило на меня, как на дикаря, грандиозное впечатление. Я сейчас понимаю, как люди из Африки воспринимают современную Россию. Всё, после грязной и хаотичной Эфиопии, казалось монументальным, эпичным, чистым, величественным, ведь Эфиопия невольно стала моей второй Родиной, и я воспринимал её как свою страну, а теперь, даже поездка на красно-жёлтом трамвае Татра была как незабываемое приключение.

Неудивительно, что первое время я даже ни разу не вспомнил Эфиопию, потому что как будто попал в водоворот ярких событий, всё казалось словно я в туристической поездке.

Это странное ощущение, которое трудно передать или найти ему аналоги - тебя всё время перемещают в пространстве, а ты не понимаешь зачем это, никто не объясняет "почему", остаётся только расслабиться и наблюдать, что происходит вокруг, ловишь такой "дзен" и превращаешься в подобие странствующего монаха - сегодня здесь, завтра там, ешь, что дают, спишь, там где придётся, не задаёшь вопросов. Причём, у тебя нет друзей, ты не общаешься со сверстниками, а только перекидываешься короткими фразами со взрослыми. Ты один. Странное ощущение.

Помню, когда мы гуляли по Бульвару Культуры на Уралмаше, рядом с проспектом Орджоникидзе мы увидели огромную очередь. Мои родители даже не стали интересоваться куда стоит эта очередь, а первым делом сразу поставили меня в неё. Спустя несколько минут выяснилось, что люди стоят в хозмаг за только что привезённым шампунем "Мальва" из Польши, а этого чуда дают по одной бутылке в руки. План созрел мгновенно. Это была схема уже обкатанная в Адене. Меня больше десяти раз переставляли в очереди к незнакомым людям и каждый раз на меня покупали бутылку шампуня. Мне это очень сильно не нравилось, казалось очень неловким и стыдным, но никто не задавал вопросов. После достаточного количества итераций мои родители стали счастливыми обладателями 12 бутылок сильно пахнущего искусственными яблоками шампуня, который много лет стоял у нас под ванной и потом был там же благополучно оставлен. Вовремя "достать" что-либо - это было целое искусство, и я тоже проникался мастерством старших)

В плане товаров Свердловск был интересен. Например, там были легендарные кукурузные хлопья и хлебные палочки, которые невозможно было нигде найти (я думаю жители Свердловска понимают о чём я говорю). Папа пару раз привозил эти пачки в Эфиопию, и они непременно производили дикий фурор среди детей. Теперь эти палочки продавались в соседнем магазине, и я наелся их просто на всю оставшуюся жизнь).

В итоге после непродолжительной остановки мои родители собрали все свои вещи, а именно огромное количество книг по литературе и медицине, а также увесистый пак яблочной "Мальвы", запаковали это всё в пятитонный железнодорожный контейнер и покинули Свердловск на поезде до Симферополя.

Я впервые в сознательной жизни надолго оказался в поезде, и поездка была очень впечатляющей, как будто ты едешь на экскурсию. Куча городов, станции, люди. Мне, выросшему в замкнутом мире эфиопского дворика, где весь твой круг общения - десяток детей, это просто кружило голову. Я поверить не мог, что мир такой огромный. Трудно описать эти чувства, как будто ты Алиса или оказался в истории про попаданца.

Я сидел на второй полке поезда со своими игрушками, а размеры купе сразу умножайте на три и вы получите ощущение пространства для ребёнка, которое не ощутить взрослому в самом люксовом поезде. Через пару дней пути родители и моя сестра были вымотаны, но не я. Я бы ещё столько же проехал. Меня просто разрывало от эмоций, и я часами неотрывно смотрел в окно. Сейчас я думаю об утраченной способности детства - жить в моменте, когда у тебя нет ни прошлого ни будущего, и ты предельно расслаблен, ты как ёжик в тумане просто плывешь на спине рыбы и смотришь на ветки. Так же я смотрел на рельсы, бегущие рядом с нашим вагоном.

Мы наконец-то прибыли на вокзал Симферополя.

Мне сразу понравилась южная архитектура вокзала и, по сравнению с мрачным Свердловском, довольно легкомысленная атмосфера города. По погоде же большой разницы со Свердловском я не почувствовал - и там, и там тогда стояла жуткая жара. Было видно как горячий воздух поднимается над асфальтом. Даже в Эфиопии было не так жарко.

Чтобы вы понимали, офицеров никто нигде не ждал, потому что не было единой системы извещений. Ты просто с семьёй ехал в пустоту в надежде, что "на месте разберёмся". Можно было элементарно "потеряться" при желании и никто бы даже не вспомнил про тебя. Вот так же мои родители приехали в Симферополь без всяких созвонов, букингов, их никто там не ждал. И даже будучи маленьким, я понимал, что родители очень напряжены и ищут способ как-то устроиться. Сейчас я понимаю, каково это ездить с детьми, не имея никаких преставлений даже о том, где переночевать. Вы вы можете удивиться - вроде везде гостиницы, квартиры. Но нет, это не та эпоха. Даже будучи мелким я уже знал - в СССР на юге в гостинцы было просто не попасть, особенно в разгар сезона, а найти квартиру с места было практически нереально, это надо было с местными таксистами общаться и часами ездить по городу без каких-либо гарантий, ведь рынка арендной недвижимости в современном пониманий просто не было.

Что меня удивило на вокзале. Первое, что там стоял слепой мужчина в тёмных очках с кружкой. Я долго за ним наблюдал и заметил, что он вполне себе считает деньги в своей кружке, далеко не на ощупь. Второе, пока мы стояли на вокзале я сумел в автомате-кране (которых и в помине не было ни в Москве, ни Свердловске) за 5 копеек чудом поднять сначала календарик, а потом сразу маленький пластиковый Т-34 мятного цвета, и я был очень горд собой. (Поэтому теперь я терпеливо смотрю, как моя дочь окучивает такие же автоматы в соседних магазинах).

Так с позитивных эмоций началась моя жизнь в Симферополе.

После более 6 часов ожидания на вокзале мы поехали на троллейбусе в знаменитый среди военных в Симферополе "Эвакоприёмник" - огромную военную гостиницу на краю города на горе возле автовокзала. В ней всё было мрачным и величественным одновременно - фикусы в кадках, ковровые дорожки и лифты "под дерево" с зелёными индикаторами этажей.

На гостиницу Министерства обороны в Москве не тянуло, но некоторый пафос имелся. Сейчас бы ей дали 2.5 звезды, но по советским меркам она тянула на все 4)). Номера там были довольно неплохими, в каждом холодильник и панорамный вид на Симферополь с балкона (нам дали 10 этаж). Отмечу, что приняли нас только потому, что папа был офицером, так как "Эвакоприёмник" летом был забит под завязку.

Мы заселились, и я впервые в своей жизни стал сам выходить на улицы города, ведь здесь не было привычного забора и "забани", только холл гостиницы и полные женщины на ресепшене. Сначала было очень страшно и непривычно, поскольку я привык, что если идёшь на улицу, то надо это обязательно делать только вместе со взрослыми. Но потом ничего, освоился, мир вокруг оказался намного дружелюбнее, чем в Эфиопии. Вы не можете представить, что значит идти самому в продуктовый магазин, где продавали твой любимый и дефицитный Тархун, с копейками в потной руке! Через пару дней меня уже знали все тётки эвакоприёмника, я им очень нравился (миловидный скромный мальчик), и они мне давали то конфетку, то булочку, а я начал осваивать пространства улицы Мате Залки. Забегая вперёд, скажу, что на этой улице жило много наших военных, к ним здесь очень привыкли и относились с уважением, так что я там быстро ощутил знакомую атмосферу. Это был потрясающий опыт, хотя ни с какими детьми я так и не познакомился. В этот момент я ощутил, что просто не могу подойти к детям и начать разговаривать. Я стал настоящим одиночкой. За годы жизни в Эфиопии у меня включился инстинкт свой-чужой, и я просто игнорировал "чужих". Я сейчас смотрю, как моя дочь знакомится с любыми детьми везде, и понимаю, что тогда для меня это просто за гранью фантастики.

Первое впечатление, которое на меня произвёл Симферополь летом - это сонный город. Всё в нём казалось очень медленным и совершаемым через усилие. Даже Аддис-Абеба была намного интенсивнее и живее. Лишь спустя много лет я пойму, что это ощущение было не ложным.

Иногда сейчас мне кажется, что в СССР ничего не работало или даже не могло работать как надо. Но всё-таки, вспоминая тогдашний Симферополь, я понимаю, что город мало чем отличался от современных городов, всё работало, как и сейчас, везде были продукты, работали многочисленные магазины промтоваров, улицы был вымыты и убраны, просто город жил своей ленивой южной жизнью.

Я много раз будучи уже взрослым приезжал туда и сравнения были всегда в пользу того "советского" Симферополя. Допускаю, что для меня мелкого такое положительное впечатление могло произвести сравнение с грязной Аддисой, ведь на первом месте для ребёнка была доступность "Тархуна" и сливочного мороженного, а уж с какими проблемами сталкивались мои родители и жители города я слабо представлял.

Как я говорил, жара тем летом была в Симферополе такая же, как и в Свердловске. Везде работали вентиляторы, все пили холодный лимонад и ели мороженое. Мы с родителями дальше улицы Мате Залки не уходили, при этом родители всё время искали жильё. Мне же быстро понравился "Эвакоприёмник" с его казённой атмосферой советских ведомственных гостиниц, которая очень напоминала мой "Зелёный дом", я там хотел остаться. Но как только я к нему привык, как обычно, настало время переезда.

Мой папа, любитель прямых операций на местности, просто ходил по соседнему частному сектору и спрашивал не сдаёт ли кто дом. И вот был достигнут быстрый успех в этом деле. Нравится мне сейчас его "десантный" подход. Оказалось, что в одном из соседних частных домов живёт майор. Его жене недавно пивзавод дал квартиру, а они всё это время снимали дом. Владелец дома вообще куда-то пропал (нормальная ситуация для СССР), и майор с готовностью вселил нашу семью в эту избушку без ведома хозяина.

В результате не прошло и двух недель, как в 10 минутах ходьбы от гостиницы родители сняли аж целый частный дом с участком. Как сейчас помню - переулок Гранитный. Меня завели туда, и я не мог поверить - у нас будет целый дом из отбеленного ракушечника (туалет на улице, разумеется) и ещё рядом времянка, участок соток на 6 с персиковыми и абрикосовыми деревьями. К участку даже прилагалась целая дворняга по кличке Пальма, названная так за торчащий вверх распушенный хвост! Вот так начался мой новый этап жизни. Я его называю "жизнь на Гранитном".