Reveur
10 постов
10 постов
Я не хочу тебя переиначить,
Лепить такой, какой удобно мне.
Ведь эгоизм не может жить иначе,
Чем запереть свободу в западне.
Твои причуды - это не капризы,
А росчерки особого пера.
Ты любишь лето, старые эскизы,
И до полудня спать порой с утра.
Ты книгу можешь бросить на полслова,
Забыть о кофе и остывший пить…
Я не устану этому, живому,
С улыбкой тихой тайно говорить:
"Побудь собой. Вот так, несовершенной,
Смешной, печальной, взбалмошной - любой".
Любовь не давит тяжестью вселенной,
Она - как свет, что делим мы с тобой.
И если я скажу тебе: "Родная,
Останься той, которую я встретил",
Пойми: я не тебя под мир ровняю,
Я просто этот мир в тебе заметил.
Под слоем дёрна и мешков с землёй
мы прячемся от зноя и шмелей.
Товарищ мой, не прежний, а чужой,
мне бросил слово злое. И над ней,
над этой фразой, кинутой в упор,
повис не дым, а долгая печаль.
Я знал: ему не выйти на простор,
не высказать того, чего так жаль -
потерь, молчания, разбитых дней.
Он задохнулся собственным огнём
и сел к стене, не глядя на людей.
В блиндажной духоте, июльским днём,
мы стали просто тенями в пыли.
Я тронул руку, словно тонкий лёд:
Ты столько нёс один. Не повтори
той горечи. Пусть медленно пройдёт
твой гнев, как сон, растаявший вдали.
Мы все устали. Это не вина,
а общая, как воздух, маята.
Он поднял взгляд. В глазах его война
ушла на шаг. И стала немота
не страшной - человеческой, простой.
Снаружи пело что-то в вышине,
а здесь, внизу, меж сердцем и плитой,
он тихо выдохнул: "Прости". И мне
не нужно было слов - я просто был
тем местом, где кончается беда.
Июльский зной сквозь доски проходил,
и пахло жизнью. Редко. И тогда.
Синий холод уходит в тень,
Тает в розовом, тёплом свете.
Начинается новый день,
Словно ласковый тёплый ветер.
Луч стекает по краю крыш,
Согревая дома и души.
Этот мир - он не тих, не пуст,
Он умеет любить и слушать.
Я вдыхаю его тепло,
Растворяюсь в его потоке.
Мне сегодня опять повезло -
Видеть небо в рассветном соке.
Тёплый пульс пробегает во мне,
Я не гость, я - дыхание мира.
И в рассветной густой тишине
Я шепчу: "Как же это красиво..."
Пятый год. Я почти не помню,
Кем я был. Говорят - солдат.
Только тело моё не гнётся,
Только мысли во мне молчат.
Я не жду ничего. Не надо
Мне ни правды, ни орденов.
От жары и песка усталый,
Я забыл значение слов.
Мне бы просто сидеть и слушать,
Как молчит за стеной трава.
Мне не нужно терзаний в душу,
Мне не нужно кричать слова.
Говорили: терпи, так надо.
Я терпел. Я молчал. Я ждал.
А теперь я прозрачней взгляда,
Я своё отслужил, отдал.
Отпустите. Я выпит до дна.
Я не ваш. Я себе не свой.
У меня за спиною война,
От которой я стал никакой.
Я не знаю, кому это нужно,
Чьи амбиции нами горят.
Только я отслужил. Я простужен.
Я устал. Отпустите меня.
Они ещё дышали и послали
нам этот странный, неживой металл,
где говорил ребёнок, и звучал
тяжёлый ветер в лиственной печали,
и поцелуй, и шёпот древних крон, что словом «дерево» был ими окрещен.
И пение кита, чей сгинул род
столетьями до их кромешной тьмы.
И музыка - ей имя дали «Моцарт»,
чудачество ума и нищеты.
Они на золоте нам написали путь
к своей звезде, чтоб нас туда вернуть,
как будто звали в собственный свой дом,
как будто страх не властвовал при том.
Но вот что поражает: в этом звоне
ни выстрела, ни марша, ни погони,
ни окрика, ни гимнов площадных,
под коими шли убивать своих.
Они в бессмертье отослали миг
не тех, кем были, - жадных и слепых,
а тех, кем стать надеялись, - живых.
Всё лучшее, что в них едва дышало,
что хрупко и по-человечьи ало,
насколько это слово им далось.
Ты понимаешь? Знали ведь насквозь
себя: слепую жадность, смертный пот.
Но врезали в золотой восход
лишь смех и звук. Решили, что не кровью
их судят, а волной в пустынной мгле,
летящей в пустоте к иной земле,
не чернотой, а белизной, - любовью,
из коей этот луч исторг себя.
Достаточно. Прощайте. Странный вид.
Опасный, жадный, слепший с каждым днём.
Но музыка-то ваша говорит.
И говорит на равных с божеством.
Я, как моя крылатая сестра,
С дырявым сердцем жизнь свою живу.
Мне голос был - он звал из серебра,
Он обещал беду, а не молву.
И я пошёл - сквозь время, сквозь века,
Неся тот зов, как тлеющий фонарь,
И там, где ты - прозрачна и легка,
Я различаю твой печальный дар.
Беззвучный жест - но я его прочёл,
И в пустоте, где не было опор,
Твой дальний свет мой изменил глагол,
Моей строке дал крылья и простор.
Опять строку, что выковал сахиб,
Твержу в ночи - а в сердце воск и пепел.
Где взять мне сил, чтоб я душой не хрип,
Когда и так предел мой груб и светел?
Где взять мне ту спокойную броню,
Чтоб не солгать, когда солгать - спасенье,
И в проигрыше равную коню
Не предавать высокое терпенье?
Я не пророк, не воин, не мудрец,
Я только тень, упавшая на камень.
И заповедь твоя как царский крест,
Что жжет ладони скудными углями.
Ты говоришь - где взять? А я скажу:
В золе. На дне. Где прежний ты разобран.
Сила не ходит в гости к госпожам,
Она встает из самого недобра.
Когда ты мертв, но почему-то встал.
Когда прощен, но помнишь, с кем и где ты.
Когда не Бог, не царь и не кинжал,
А просто шрам на выцветшем жакете.
Нет заповеди легкой. Есть устав
Сквозного одиночества земного.
Ты спрашивал, где сил набраться, став
Мужчиной, не предавшим никого?
Она не в мышцах, нет, в сырой золе,
Которую ты выгреб на рассвете,
Не смея верить ни любви, ни зле,
Ни женщине, ни родине, ни смерти.
И если ты, согнувшись пополам
Под грузом царств, не дрогнул и не вытек
Вот это и дается пополам
С бедой твоей. И это твой напиток.
Меж нами - столетий глухая стена,
Но ты наклоняешься тенью,
И строчка, как узкая света волна,
Дрожит на моём вдохновенье.
Твой голос - сквозняк из разбитых церквей,
Из Царского, ставшего пеплом.
Где каждая буква - перчатка с руки,
Что спутала правое с левым.
Я в гуле эпох различаю твой шаг,
По плитам Фонтанного Дома.
Сквозит между пальцами серый кисет,
И статуи в Летнем знакомы.
Ты - Муза моя, в темном платье простом,
С печалью ржаной на запястье.
И время течет под кленовым мостом,
Но мне в нем дано соучастье.
Сгорают мосты, и стирается дата,
Лишь образ не тронут огнем:
Стоишь у ограды сестрою крылатой,
Поишь меня вечным вином.
