savvras

Даже самые чуткие и внимательные родители не всегда могут разглядеть психологические проблемы своего ребенка. Но все меняется, стоит только попросить его нарисовать свою семью

— Мы уже практически потеряли надежду…

— Найдите ее обратно, — с наигранной бодростью велела я, внимательно осматривая мальчика лет четырех-пяти, которого они привели с собой.

С мальчиком пришла вся семья: мама, папа, бабушка. Все грустные, но адекватные на вид.

Мальчик выглядел упитанным и здоровым. Никаких признаков слабоумия или нарушений развития. Спокойно смотрел мне в глаза и улыбался. Но, может быть, есть какой-нибудь ужасный соматический диагноз, которого я пока не знаю? Что-нибудь генетическое, обменное, неизлечимое средствами современной медицины и неуклонно прогрессирующее?

— Веня чем-нибудь болен? — спросила я, чтобы не ходить вокруг да около.

К моему огорчению, они все кивнули, включая мальчика.

— Может быть, мы сначала поговорим без ребенка? — осторожно спросила я.

Взрослых много, кто-то из них совершенно спокойно может погулять с мальчиком в коридоре.

— Да он все знает, — сказал отец.

У меня отвисла челюсть. Пятилетний, здоровый на вид мальчик осведомлен о своем тяжелом заболевании, из-за которого вся семья «уже потеряла надежду»? Чем они вообще думают?!

— Рассказывайте, — сказала я, стараясь не смотреть на взрослых членов семьи.

— Можно мне взять? – спросил Веня, дождался моего положительного ответа, взял несколько машинок и стал спокойно играть ими на коврике.

— Это было почти сразу, как он родился, — сообщила мне мать. — То спал спокойно, улыбался, гулил, а то — орал как резаный, и ничем не успокоить. Лицо менялось, становилось злым, неприятным каким-то. Мы прямо поражались.

— Но это же естественно для младенцев, — удивилась я ее удивлению. — Адаптация к новой среде, все системы подстраиваются, всегда что-то идет не совсем так, чтобы идеально.

Дальше три взрослых человека, передавая друг другу слово, рассказали мне хрестоматийную историю про гиперопеку и границы, от которой я все больше внутренне морщилась и негодовала.

Один ребенок на троих взрослых (даже пятерых — еще регулярно приезжают бабушка и дедушка с отцовской стороны). По всей видимости, разные требования и разные ожидания. Естественно, ребенок с самого начала ведет себя нестабильно — то ластится и изображает из себя лапочку-гуленьку, то орет, все расшвыривает и топает ногами: подать мне то или се! Ты уйди! И это уберите! Всех убью и пойду купаться! Вместо того чтобы сосредоточиться, выработать единый стиль и четкие, общие для всех участвующих в воспитании границы «можно — нельзя» и тем самым уменьшить нагрузку на нервную систему ребенка, Веню ведут к неврологу.

Невролог, естественно, назначает обследование и прописывает глицин и пантогам. Обследование, естественно, ничего не выявляет.

— Веня ходит в садик?

— В некотором смысле да.

— Поясните.

— Он туда пошел в три года, как положено, — рассказывает мать. — И даже с удовольствием. И проблем с адаптацией почти не было. Сначала все было хорошо. А потом и там это стало проявляться.

— Как?

— Ну он то помогает, все исполняет и вообще идеально, то может нянечке что-то плохое сказать, и одной из воспитательниц. Может швырнуть игрушку в ребенка, если ему что-то не понравилось. Или в тихий час просто встать и пойти играть.

— А второй воспитательнице?

— Александре Тимофеевне? Ей — нет. Она строгая очень, он ее боится, наверное. Но родители на нас жалобу писали и к заведующей ходили: пусть его от нас уберут, дети его боятся, он неадекватный. И это правда, они его действительно боятся, я сама видела. Да что там, я и сама иногда… Понимаете… — на глазах женщины показались слезы. — Если бы он всегда был злым или психованным, это бы понятно — ну больной, лечить надо, всякое бывает. Но нет же! Он иногда такой умный, ласковый, все понимает, все делает ну просто как взрослый человек. И начинаешь ждать, надеяться, а потом…

— Слушайте, — сказала я, сдерживая раздражение. — В паре ребенок — взрослый ведущим всегда является взрослый. Всегда, понимаете? Так заповедано природой, эволюцией. Не надо ждать от маленького ребенка, что он сам выстроит мир вокруг себя и расставит для себя границы. Сегодня, в отсутствие традиций, это должны делать родители, и только они. Все остальные — бабушки, дедушки, дети, кошки и собаки — встраиваются в созданную и четко обозначенную ими кристаллическую решетку.

Дальше я, чеканя слог (все-таки больше 25 лет это говорю, «Клим Чугункин, стаж!» — как говаривал профессор Преображенский), подробно рассказала им всем, как именно они должны устанавливать единые для всех границы и требования для Вени, как реагировать на его истерики и агрессию, как хвалить и ругать (пресловутые «я-послания» — в этом месте отец начал даже что-то записывать в телефон), что сказать воспитателям в детском саду и т. д. и т. п.

Чувствовала себя мудрой и усталой.

Они все внимательно слушали. Отец и бабушка, кажется, с воодушевлением, моя уверенность произвела на них нужное впечатление. Мать временами сокрушенно качала головой. Я тешила себя надеждой, что это она что-то такое для себя поняла, уяснила и осознала собственные ошибки.

Потом они все сказали «спасибо» и мы попрощались.

— Веня, попрощайся с Екатериной Вадимовной!

— Не хочу я с ней прощаться.

— Почему?

— Потому что она дура.

— Веня! Ну как ты можешь?! Простите, простите, пожалуйста!

— Дайте обратную связь в форме я-послания, — устало велела я.

* * *

После их ухода я собрала с ковра аккуратно выстроенные у стены, вплотную друг к другу машинки. И обнаружила, что у всех у них с мясом выломаны колеса и каждая ось еще сломана пополам.

* * *

Женщина пришла одна, приблизительно через год.

Я ее не узнала, но она напомнила детали первой встречи, и я вспомнила раскуроченные машинки.

— Я очень боюсь за маленького, просто спать не могу, — и положила руки на живот.

— Вы беременны?

— Да. Пять месяцев. Мы всегда хотели еще детей, но из-за Вени долго не решались, а теперь оно само получилось, и мы решили…

— Правильно решили, раз хотели. Что с Веней?

— Все плохо. Никто нам ничем не может помочь. Психиатр один из Москвы посмотрел видео, мы записали, говорит, может быть, это такая детская шизофрения.

— Какая детская шизофрения?! — я скрипнула зубами, внутренне уговаривая себя не наезжать на беременную женщину. — Вы делали тогда то, что я вам сказала?

— Да. То есть мы пытались. Все пытались. Но ему все это ваше все равно. Когда он хороший, он все это выслушивает и сам делает как надо. И он тогда такой ласковый, внимательный, милый, кажется: ему так нужно, чтобы его любили, и ты сам все готов для него делать. А когда плохой — ничего не действует. Ему прописали какие-то препараты. Он от них делается тише. Агрессии почти нет, но и жизни, и развития тоже. Его как будто выключает. Муж говорит: так нельзя. А я киваю, но сама знаю, что буду давать ему эти препараты, когда маленький родится — просто от страха. Ведь если он маленькому что-то сделает, я же тогда его... И Вене в школу пора идти, а как? Он по развитию на свой возраст: читать умеет, писать печатными буквами, рисует хорошо, речь у него правильная. В спецшколу к детям с нарушениями его вроде бы и не надо. А к нормальным как же? Психиатр говорит: ничего страшного, будет учиться на дому, сейчас это даже модно. А я как подумаю: вот у меня малыш, и Веня где-то тут же вертится, а не в школе и не в садике, и надо все время следить, чтобы он малыша не… У меня сразу истерика поднимается.

— Веня сейчас без препарата? Тогда приведите его ко мне.

Может быть, я действительно чего-то не увидела? — спросила я себя, когда она ушла. 25 лет говорения родителям одного и того же кого угодно сделают похожим на попугая. Бывает же на самом деле ранняя детская шизофрения. Правда, я с ней практически не сталкивалась.

* * *

— Ты сейчас какой? — спросила я у значительно подросшего за год Вени.

— Хороший, — спокойно ответил мальчик. — В игрушки можно поиграть?

— Поиграть можно, а колеса у машин отламывать — нет.

— А я отламывал?

— Ага, — кивнула я.

— Я, наверное, маленький был. Сейчас постараюсь ничего не сломать.

Мать показала мне Венины рисунки. Они и вправду были хороши.

И я совсем не чувствовала в этом ребенке никакой психиатрии. Но тогда что же? Хронический педагогический кретинизм окружающих его взрослых?

— Нарисуешь для меня рисунок? — по наитию спросила я.

— Да, конечно. А что вам нарисовать?

— Нарисуй свою семью.

Пока Веня сосредоточенно трудился над рисунком, мы с его матерью говорили о выборе школы и эволюции системы образования. Несмотря на тревоги и беременность, в разговоре она производила впечатление очень неглупого человека. Что же происходит в их семье?

— Вот! Моя семья, — мальчик, улыбаясь, подал мне готовый рисунок, и у меня мигом пересохло во рту.

Несколько секунд я молча пялилась в листок, потом развернула и показала его тянущей шею матери. Она прикрыла рот ладонью.

— Веня когда-нибудь уже рисовал такое?

Она отрицательно помотала головой. Глаза отчаянные и — или мне показалось? — как будто что-то понимающие.

— Спасибо, Веня! Это очень хороший и важный рисунок. Идите сейчас домой. Вы придете потом с мужем, без сына.

— А я хотел поиграть, — сказал Веня и, подумав, добавил: — А теперь уже хочу что-нибудь сломать.

— Спасибо, что предупредил, — натужно улыбнулась я. — Можешь вон кубик в стену швырнуть.

— Не хочу кубик.

* * *

Они сидели напротив меня. На ковре между нами лежал рисунок. На листке подробно и довольно похоже — борода, очки, макияж, прическа — были нарисованы родители Вени. В животе у мамы прятался малыш — Вене недавно сообщили о его существовании и скором приходе. А между мамой и папой, дружно взявшись за руки с родителями и между собой, стояли два мальчика — похожих между собой и в то же время разных.

— И что это значит? — сиплым голосом спросил отец. — Все-таки психиатрия, раздвоение личности?

— Когда делали самое первое УЗИ, — глядя в пол, сказала мать, — мне врач сказала: кажется, у вас близнецы. А потом еще посмотрела и сказала, нет, простите, показалось, это просто тень. Я запомнила.

— Я психолог, — сказала я. — Я не умею и не имею права ставить диагнозы. Но в каком-то смысле их там действительно двое.

— Один нормальный, а другой псих? — заинтересовался отец. — А так бывает?

— Мы еще очень многого не знаем, — сказала я. — В том числе мы очень плохо представляем себе, что такое личность. Но вот насчет нормального и психа — мне кажется, что там у вас все несколько сложнее. И в этом надежда.

— Когда мы пришли к вам первый раз, вы сказали, чтобы мы немедленно нашли потерянную нами надежду. Мы готовы к поискам и внимательно вас слушаем, — отец либо от природы был более оптимистичен, либо старался подбодрить жену. Ведь одновременно с моими словами про надежду он не мог не помнить, что их прошлый визит ко мне кончился полным пшиком.

— Они, как и все на свете личности, хотят, чтобы их видели, замечали. Но им труднее других, ведь все видят только одного мальчика. Чтобы мальчиков заметили по отдельности, они должны кардинально отличаться. И вот, один натренировался быть хорошим до приторности, второй — противным до отвращения. Разные стили, разное отношение. Но зато никто не путает.

— И что же нам теперь предпринять? — отец полностью взял инициативу в свои руки.

Мать сидела, приоткрыв рот и округлив глаза, как ребенок, слушающий страшную сказку.

— Попробуйте их признать. То есть выяснить, что любит и не любит тот и этот, какие они, что им надо, как им нравится проводить время. Назовите их как-нибудь. Научите Веню демонстрировать вам, с кем вы имеете дело, чтобы ему не надо было впадать в крайности — обливать вас розовыми соплями или все крушить. Может быть, они оба окажутся вполне ничего, просто разные, — я кивнула на рисунок. — Да и общее что-то точно есть. Например, насколько я помню, они оба боялись Александру Тимофеевну, очень строгую воспитательницу в садике. Я могу ошибаться, но именно психиатрии, болезни, нарушения развития я не чувствовала в Вене тогда и не чувствую теперь.

— Но если это не болезнь, то что же это такое?! — как-то по-птичьи воскликнула мать.

— Мы многого не знаем, — повторила я.

— Мы попробуем, — сказал отец.

* * *

Сейчас Веня в третьем классе.

Он ходит в два кружка — скалолазание и бисероплетение. С младшим братом играет иногда в войну, а иногда клеит картинки из крупы и картона.

С малознакомыми людьми он замкнут и неразговорчив. Дружит с одним мальчиком — главным хулиганом класса и одной девочкой — отличницей. Учительница не устает этому удивляться, но на самом деле Веню уважает: надо же уметь так переключаться.

От разных имен Веня отказался.

Рисовать тоже перестал.

Чтобы различать две личности, родители придумали использовать две бирки — синюю и зеленую. Младший брат Вени, Кирилл, так и говорит: «мой синий братик» и «мой зеленый братик». Для него пока все просто.

(c) Катерина Мурашова, сноб.ру

Иллюстратор - Рита Морозова

В селе Глазок живёт примерно 1500 человек. Здесь есть одна школа, в которую ходят все дети. При поддержке образовательного проекта «Кружок» ученики сделали сайт (http://seloglazok.ru/), на котором рассказывают о селе.

Сайт разбит на несколько разделов — «Люди», «Места», «Проекты», «История» и «Гид». В последнем рассказывается, как выжить в «Глазке»: школьники советуют не пытаться арендовать дом через сервис Airbnb. Расплатиться Apple Pay или банковскими картами в одном из трёх сельских магазинов тоже не получится. А в разделе «Места» говорится о местных достопримечательностях — церкви, пляже, Доме культуры и памятнике павшим в Великой отечественной войне.

Село Глазок стало первым участников проекта школьных обменов «Привет, я тоже из России». Ещё в местной школе проходят зимние и летние лагеря. А в январе проект «Кружок» провёл для учеников Школу технологий, где дети изучили основы HTML и CSS, а потом создали этот сайт про своё село.

Рабочих мест в Глазке не хватает, поэтому многие уезжают в Мичуринск, Тамбов, Воронеж, Липецк и Москву. Но на праздники и в отпуск молодёжь все равно возвращается к семье. Многие дети говорят, что не хотели бы уезжать из села навсегда, потому что «тут природа, речка, тут друзья и свобода».

«Люди в Глазке доброжелательные и открытые. Многие из них заинтересованы в улучшении жизни в селе. Поэтому Глазок всегда ждет в гости!» — пишут авторы проекта.

Итак, настала моя очередь получать подарок. Я был очень рад, когда узнал, что мой тайный Санта - из Беларуси (всегда мечтал получить посылку из-за границы). Ещё больше я обрадовался, когда узнал что вес посылки кило шестьсот (не четыре, как у некоторых, но тоже очень замечательно).

Приходим на почту в 9 утра, стоим в очереди, получаем посылку, бежим домой открывать. Вот она, родненькая

Побыстрее разделываемся с неугодными клейкими лентами и вот - подарок перед нами во всей красе! Правда пока трудновато разобрать, что там находится.

Первым делом достаем и читаем инструкцию по применению подарка. Мне очень понравился такой креатив от тайного Санты, заодно можно прикинуть, что находится в коробке.

Достаем потихоньку всякие крутые штуки - вот например коробочка чая (обожаю чай) и упаковка гирлянды (которая уже заняла почётное место на ёлке).

Дальше - вкусняшки. Плитка молочного шоколада (я не ем молочный шоколад, зато его заценил младший брат) и упаковка с конфетами (просто объеденье. Серьезно, вкуснятина)

И самое вкусненькое напоследок - книга Нила Геймана "Американские боги". В заявке на сайте я написал, что люблю читать художественную литературу, вот Санта и подсобил. И ещё офигенная открыточка на белорусском языке, да.

На самом дне коробочке обнаружилось второе послание. Мотивирующее, вдохновляющее, прям такое, какое надо к началу нового года.

А потом я ещё обнаружил прикольный магнитик, который завалился под дно коробки. Он теперь красуется на холодильнике, красота))

Хочу передать огромное спасибо Ксении из Бреста (ника не знаю, к сожалению) за предоставленное офигенное новогоднее настроение!

Всех с новым годом!

Картина «Лабиринт» канадского художника украинского происхождения Уильяма Курелека, которую он написал, будучи пациентом психиатрической больницы. Картина написана гуашью. Сам Курелек описал её как «изображение внутренней части моего черепа». Через глаза, нос и рот можно увидеть всё тело, лежащее на пшеничном поле. В каждую ячейку черепа помещён кусочек бумаги, на котором изображены воспоминания или мысли автора. Однако в центральной ячейке находится только белая крыса, олицетворяющая самого Курелека.

По задумке художника, свернувшаяся в клубок крыса уже пробежала через все участки лабиринта, откусив по кусочку от каждого изображения, которые не смогла переварить. Курелек изобразил крысу вялой, нежелающей покинуть свою тюрьму, несмотря на то, что её двери уже открыты. Этим художник стремился показать врачам цель их работы. В своей автобиографии он писал: «Я бросаю вам, учёным, вызов: очистите меня теперь и соберите заново — в уравновешенную, зрелую, состоявшуюся личность. Извлеките эту крысу, дайте ей передохнуть и выпустите на свободу!»

Смысл картины был истолкован автором.

Снаружи черепа

Внешняя среда не противопоставляется пространству внутри черепа: в понимании художника — это тоже отталкивающее и страшное место.

Пшеничное поле: На заднем плане картины под палящем солнцем изображено пшеничное поле, уничтоженное саранчой (отсылка на детство Уильяма, когда он ещё ребёнком жил на ферме с родителями). Курелек пишет: «Это относится к моему убеждению, что мои проблемы были вызваны поведением отца, который срывал на мне свою злость из-за бессилия перед лицом неудач на ферме».

Туловище: Изнеможённое тело, которое просматривается через глаза, нос и рот, лежит ничком; это означает, что Курелек «больше не мог выносить свою жизнь».

Экскременты: Продукты человеческой жизнедеятельности с роем мух над ними изображены как раз перед носом. Курелек находит в этом отсылку к идеям Свифта и Шекспира: «Мир — это куча навоза, а человечество — рой мух, летающий над ней, чтобы высосать оттуда всё пригодное для жизни».

Рот: Ротовая полость черепа наполнена опилками, под которыми лежат сборник стихов, конверт от грампластинки и картина Микеланджело. Этим автор пытался сказать, что эстетическая чувствительность — единственное, ради чего осталось жить, — покинула его. При этом Курелек указывает на наличие у себя синдрома деперсонализации.

Колючки: Справа ото рта изображены колючки, напоминающие репьи. Ещё мальчиком Курелек испытывал чувство, будто они застревали в его горле. Одна из колючек разрезана, в середине можно увидеть свёрнутого червяка. Это отсылка к попыткам врачей анализировать психическое расстройство художника, которые «не оправдали затраченных усилий». Шипы другой колючки повёрнуты вовнутрь и пронзают тело ребёнка. По обе стороны изображены два лица — улыбающееся и гневное, что олицетворяет две стороны личности отца Курелека. Далее художник развивает образ отца: «Возвышающаяся над другими синяя колючка открывает мягкую жёлтую — мою мать, — из которой появляются остальные — мои братья и сёстры — и оранжевая, непохожая ни на одну, — я».

Внутри черепа

Политика (вверху слева)

Украина: В этом фрагменте изображена украинская крестьянка с кляпом во рту, привязанная к столбу. Над ней возвышается гигантское безликое существо. Женщина, олицетворяющая Украину, вот-вот будет изнасилована Россией, а изображение её тяжёлой участи свидетельствует о преходящем увлечении Курелека идеями украинского национализма. Бедственное положение Украины вызывало у художника депрессию, и он спрашивал себя: «Отправился бы я на войну, чтобы защитить или спасти её? … В моей голове кружили слова поэта времён Первой мировой войны (был ли это Зигфрид Сассун?): „Сладка и прекрасна за родину смерть — старая ложь“».

Китайский солдат: Изображение в этом сегменте оформлено в виде щита с эмблемой. На ней изображён китайский военнослужащий в Корее, колющий штыком самого Курелека. Это символизирует страх автора перед войной, унаследованного от его отца, который не пускал сына в армию.

Политический протест: В этой сцене мужчины, женщины и дети идут маршем по улице с плакатами, на одном из которых написано: «Война — это мир», что свидетельствует о разочаровании Курелека в «идеалистических рвениях» его «друзей-коммунистов и им сочувствующих». Он пишет: «Те, кто громче всех кричит о свободе, являются самыми жестокими деспотами, если им удаётся свергнуть устоявшуюся консервативную систему».

Детство (вверху справа)

Маленький мальчик: Во фрагменте изображён маленький мальчик, который в одиночестве сидит в поле, в то время как другие дети играют на заднем плане. Курелек описывает этот сюжет как «настоящее воспоминание с тех времён, когда моя мать жаловалась учителю на то, что над детьми из нашей семьи издевались, после чего нам отплатили полной изоляцией».

Хулиган: Здесь огромный хулиган избивает самого Курелека. Этого не происходило на самом деле, но было тем, чего художник всегда боялся. На переднем плане девочка и мальчик наблюдают за происходящим и улыбаются. Последнее наблюдение хорошо запечатлилось в памяти Курелека; он отмечает: «Девочкам, которые изводили меня, особенно нравилось, что меня одёргивали каждый раз, когда я пытался постоять за себя».

Рыба: Пять рыб лежат в луже, наполненной водой, в то время как другие две неподалёку — в уже высохшей. Курелек вспоминал, что они с братом убили их, потому что «им было уже некуда бежать». Затем он стал думать, что это могло бы быть подходящим символом для «жестокости такого беспощадного замкнутого общества, которое можно встретить в сельских школах». Курелек также называл этот фрагмент воплощением «философии [его] отца о выживании хитрейшего, на что указывает участь глупой рыбы».

Крестьянин: В сюжете показан крестьянин, который в снежную бурю выталкивает пинком своего босоногого сына на улицу. Другие дети сидят в доме, по-видимому, за обеденным столом. Это снова не реальное воспоминание, а страх перед тем, что могло бы случиться. Курелек также утверждал, что эта сцена означает «жестокость родителей из Центральной Европы, которые считают ребёнка своей собственностью только потому, что подарили ему жизнь».

Социальное удовольствие (посередине слева)

Карусель: Кукольные пары кружатся в танце, ведомые нитками, прикреплёнными к карусели под потолком. Курелек описывает их как тряпичных кукол с вшитыми в лица улыбками. Вследствие деперсонализации они не могут получить удовольствие от танца. Данная сцена является отсылкой к хореографическим урокам в Модсли, где Курелек проходил лечение. На стенах нарисованы цветы, «чтобы отдать дань уважения тем, кто не может получить приглашение на танец».

Бык: В этом фрагменте изображён закованный в кандалы бык, бегущий за коровой. Его страсть, переданная через красный цвет животного, притупляет боль от кандалов. Курелек пишет, что бык «олицетворяет мой страх перед животной стороной полового влечения внутри меня».

Музей безнадёжности (посередине справа)

Этот относительно крупный фрагмент олицетворяет безнадёжность. Курелек показывает «бесполезность приложения усилий в бессмысленном мире». На стене — серия плакатов об эволюции жизни на Земле, которая завершается появлением человека. Другой плакат называется «Будущее», на нём изображён ядерный гриб. В «музее» представлены несколько инсталляций:

Отвага — полный решимости индивид бьётся головой о кирпичную стену;

Любовь — две деревянные фигуры «проходят через действо поцелуя, но ничего не ощущают из-за деперсонализации»;

Терпение — стеклянная пирамида в неустойчивом положении балансирует на шарике;

Дружба — «механизм, сконструированный по такому принципу, что работает, только если жертва будет стоять строго на своём месте на безопасном расстоянии: лягушка не может пошевелиться, иначе произойдет замыкание электрической цепи, и её ударит током»;

Религия — деревянное распятие, воткнутое в муравейник. Оно почти разрушено муравьями, пожирающими его, что олицетворяет доводы рационалистов и атеистов;

Промышленность — белка в колесе символизирует, что «чем усерднее ты работаешь, тем больше с тебя требуют»;

Воздержание — кастрюля на огне означает, что «если ты подавляешь половое влечение и гнев, они могут, вероятно, однажды прорваться наружу и причинить тебе боль»;

Надежда — мужчина, пытающийся вырваться из музея безнадёжности. Его мускулы, мозг и позвоночник извлечены, мотыга — затуплена, что делает его попытку безнадёжной.

Учёные (внизу слева)

В четырёх сегментах в левой нижней части черепа показан выбор Курелека: между внешним миром (самый левый сегмент) и больницей (остальные три). Во фрагменте с пробиркой изображено восприятие Курелеком самого себя, обследуемого врачами. Однако две сцены левее означают два толкования этого обследования: заговор с благими намерениями (снизу) и преследование со злым умыслом (сверху).

Проблески солнца: В этом сюжете мужчина ползёт по тёмному участку местности, похожей на лес. Живой изгородью он отделён от людей, прогуливающихся под лучами солнца. Человек пересекает несколько полосок света в его попытках двигаться в одном направлении с толпой. Здесь изображён уже вышедший из больницы Курелек, который, однако, всё ещё отрезан от «нормального общества».

Пробирка: Множество врачей, некоторые из них публично известны, обследуют человека в пробирке. Курелек полагал, что наука может стать панацеей от всех болезней, но в то же самое время иногда находил неприятным беспрерывное наблюдения за ним врачей. Он считал, что большинство из них были фрейдистами и сводили многие его проблемы к сексуальной дезадаптации, поэтому он передаёт свой дискомфорт через наготу объекта исследования. Над полуголым пациентом изображена змея, служащая ускорителем процессов, которые позволят узнать о нём больше. Курелек пишет: «В этом случае доктор может высказать на консилиуме какую-нибудь неприятную мысль, что заставит меня корчиться от стыда».

Заговор с благими намерениями: Каждый врач пытается по-своему помочь и угодить Курелеку. Один даёт ему кубок, символизирующий благородство. Другой подносит еду. Третий приводит ему женщину. Медсестра «нежно ухаживает за ним, проявляя соучастие».

Преследование со злым умыслом: В этой сцене чёрные вороны заклёвывают ящерицу, что означает другую крайность художника в восприятии врачей. Он пишет: «Врачи, которые носят белые халаты, изображены в своём настоящем цвете — чёрном, как и хищные птицы». Курелек описывал их как полностью равнодушных к тому, будет ли излечен пациент или нет, хотя позже он утверждал, что это было заблуждением, и списал его на боязнь больниц, присущую своему отцу. Эта фобия развилась у отца после инцидента, произошедшего с Уильямом, когда тот ещё учился в колледже. Доктор порекомендовал ему удалить гланды. Родители отказались платить, и тогда Уильям взял свои деньги, которые заработал ещё в бытность лесорубом. Однако что-то пошло не так, и у Курелека произошло кровотечение; он стал откашливаться кровью и потерял сознание. Первое, что он увидел, когда очнулся, — своих родителей, которые стояли над ним, «кипя от злости». Согласно его автобиографии, это первое свидетельство в жизни Курелека, что его родителям было не всё равно на судьбу их ребёнка.

Физическое разрушение (внизу справа)

Самоистязание: Молодой человек вспарывает себе руку и изучает свои кости. Он находится в студии со скелетом и гробами, но прибегает к «информации из косвенных источников», к рисунку. Курелек трактует этот сюжет по-разному: 1) попытка путём наблюдения выяснить, является ли он реальным, как другие люди; 2) попытка вырваться из деперсонализации, сталкиваясь с «реальностью смерти и разложением тела»; 3) "форма насильственного протеста, чтобы заставить общество помочь [ему] и обратить внимание на [его] нужды.

Конвейерная лента: Человек, привязанный к конвейерной ленте, с закреплёнными на ноге часами, отправляется на смерть. Для Курелека это символизирует не только его самого, но и всё человечество, так как «неизбежность смерти» для всех — только вопрос времени. Часы лишь означают, сколько ещё времени осталось; человек, олицетворяющий самого Курелека, прошёл пока одну треть пути.

p.s.

Через год после написания картины художник совершил попытку самоубийства

Источник: http://mi3ch.livejournal.com/3252239.html