14

Два Вени. Что делать родителям, если их сын ведет себя как два разных мальчика

Даже самые чуткие и внимательные родители не всегда могут разглядеть психологические проблемы своего ребенка. Но все меняется, стоит только попросить его нарисовать свою семью

Два Вени. Что делать родителям, если их сын ведет себя как два разных мальчика Психология, Катерина Мурашова, Текст, Длиннопост

— Мы уже практически потеряли надежду…


— Найдите ее обратно, — с наигранной бодростью велела я, внимательно осматривая мальчика лет четырех-пяти, которого они привели с собой.


С мальчиком пришла вся семья: мама, папа, бабушка. Все грустные, но адекватные на вид.


Мальчик выглядел упитанным и здоровым. Никаких признаков слабоумия или нарушений развития. Спокойно смотрел мне в глаза и улыбался. Но, может быть, есть какой-нибудь ужасный соматический диагноз, которого я пока не знаю? Что-нибудь генетическое, обменное, неизлечимое средствами современной медицины и неуклонно прогрессирующее?


— Веня чем-нибудь болен? — спросила я, чтобы не ходить вокруг да около.

К моему огорчению, они все кивнули, включая мальчика.


— Может быть, мы сначала поговорим без ребенка? — осторожно спросила я.


Взрослых много, кто-то из них совершенно спокойно может погулять с мальчиком в коридоре.


— Да он все знает, — сказал отец.


У меня отвисла челюсть. Пятилетний, здоровый на вид мальчик осведомлен о своем тяжелом заболевании, из-за которого вся семья «уже потеряла надежду»? Чем они вообще думают?!


— Рассказывайте, — сказала я, стараясь не смотреть на взрослых членов семьи.


— Можно мне взять? – спросил Веня, дождался моего положительного ответа, взял несколько машинок и стал спокойно играть ими на коврике.


— Это было почти сразу, как он родился, — сообщила мне мать. — То спал спокойно, улыбался, гулил, а то — орал как резаный, и ничем не успокоить. Лицо менялось, становилось злым, неприятным каким-то. Мы прямо поражались.


— Но это же естественно для младенцев, — удивилась я ее удивлению. — Адаптация к новой среде, все системы подстраиваются, всегда что-то идет не совсем так, чтобы идеально.


Дальше три взрослых человека, передавая друг другу слово, рассказали мне хрестоматийную историю про гиперопеку и границы, от которой я все больше внутренне морщилась и негодовала.


Один ребенок на троих взрослых (даже пятерых — еще регулярно приезжают бабушка и дедушка с отцовской стороны). По всей видимости, разные требования и разные ожидания. Естественно, ребенок с самого начала ведет себя нестабильно — то ластится и изображает из себя лапочку-гуленьку, то орет, все расшвыривает и топает ногами: подать мне то или се! Ты уйди! И это уберите! Всех убью и пойду купаться! Вместо того чтобы сосредоточиться, выработать единый стиль и четкие, общие для всех участвующих в воспитании границы «можно — нельзя» и тем самым уменьшить нагрузку на нервную систему ребенка, Веню ведут к неврологу.


Невролог, естественно, назначает обследование и прописывает глицин и пантогам. Обследование, естественно, ничего не выявляет.


— Веня ходит в садик?


— В некотором смысле да.


— Поясните.


— Он туда пошел в три года, как положено, — рассказывает мать. — И даже с удовольствием. И проблем с адаптацией почти не было. Сначала все было хорошо. А потом и там это стало проявляться.


— Как?


— Ну он то помогает, все исполняет и вообще идеально, то может нянечке что-то плохое сказать, и одной из воспитательниц. Может швырнуть игрушку в ребенка, если ему что-то не понравилось. Или в тихий час просто встать и пойти играть.


— А второй воспитательнице?


— Александре Тимофеевне? Ей — нет. Она строгая очень, он ее боится, наверное. Но родители на нас жалобу писали и к заведующей ходили: пусть его от нас уберут, дети его боятся, он неадекватный. И это правда, они его действительно боятся, я сама видела. Да что там, я и сама иногда… Понимаете… — на глазах женщины показались слезы. — Если бы он всегда был злым или психованным, это бы понятно — ну больной, лечить надо, всякое бывает. Но нет же! Он иногда такой умный, ласковый, все понимает, все делает ну просто как взрослый человек. И начинаешь ждать, надеяться, а потом…


— Слушайте, — сказала я, сдерживая раздражение. — В паре ребенок — взрослый ведущим всегда является взрослый. Всегда, понимаете? Так заповедано природой, эволюцией. Не надо ждать от маленького ребенка, что он сам выстроит мир вокруг себя и расставит для себя границы. Сегодня, в отсутствие традиций, это должны делать родители, и только они. Все остальные — бабушки, дедушки, дети, кошки и собаки — встраиваются в созданную и четко обозначенную ими кристаллическую решетку.


Дальше я, чеканя слог (все-таки больше 25 лет это говорю, «Клим Чугункин, стаж!» — как говаривал профессор Преображенский), подробно рассказала им всем, как именно они должны устанавливать единые для всех границы и требования для Вени, как реагировать на его истерики и агрессию, как хвалить и ругать (пресловутые «я-послания» — в этом месте отец начал даже что-то записывать в телефон), что сказать воспитателям в детском саду и т. д. и т. п.


Чувствовала себя мудрой и усталой.


Они все внимательно слушали. Отец и бабушка, кажется, с воодушевлением, моя уверенность произвела на них нужное впечатление. Мать временами сокрушенно качала головой. Я тешила себя надеждой, что это она что-то такое для себя поняла, уяснила и осознала собственные ошибки.


Потом они все сказали «спасибо» и мы попрощались.


— Веня, попрощайся с Екатериной Вадимовной!


— Не хочу я с ней прощаться.


— Почему?


— Потому что она дура.


— Веня! Ну как ты можешь?! Простите, простите, пожалуйста!


— Дайте обратную связь в форме я-послания, — устало велела я.


* * *


После их ухода я собрала с ковра аккуратно выстроенные у стены, вплотную друг к другу машинки. И обнаружила, что у всех у них с мясом выломаны колеса и каждая ось еще сломана пополам.


* * *


Женщина пришла одна, приблизительно через год.


Я ее не узнала, но она напомнила детали первой встречи, и я вспомнила раскуроченные машинки.


— Я очень боюсь за маленького, просто спать не могу, — и положила руки на живот.


— Вы беременны?


— Да. Пять месяцев. Мы всегда хотели еще детей, но из-за Вени долго не решались, а теперь оно само получилось, и мы решили…


— Правильно решили, раз хотели. Что с Веней?


— Все плохо. Никто нам ничем не может помочь. Психиатр один из Москвы посмотрел видео, мы записали, говорит, может быть, это такая детская шизофрения.


— Какая детская шизофрения?! — я скрипнула зубами, внутренне уговаривая себя не наезжать на беременную женщину. — Вы делали тогда то, что я вам сказала?


— Да. То есть мы пытались. Все пытались. Но ему все это ваше все равно. Когда он хороший, он все это выслушивает и сам делает как надо. И он тогда такой ласковый, внимательный, милый, кажется: ему так нужно, чтобы его любили, и ты сам все готов для него делать. А когда плохой — ничего не действует. Ему прописали какие-то препараты. Он от них делается тише. Агрессии почти нет, но и жизни, и развития тоже. Его как будто выключает. Муж говорит: так нельзя. А я киваю, но сама знаю, что буду давать ему эти препараты, когда маленький родится — просто от страха. Ведь если он маленькому что-то сделает, я же тогда его... И Вене в школу пора идти, а как? Он по развитию на свой возраст: читать умеет, писать печатными буквами, рисует хорошо, речь у него правильная. В спецшколу к детям с нарушениями его вроде бы и не надо. А к нормальным как же? Психиатр говорит: ничего страшного, будет учиться на дому, сейчас это даже модно. А я как подумаю: вот у меня малыш, и Веня где-то тут же вертится, а не в школе и не в садике, и надо все время следить, чтобы он малыша не… У меня сразу истерика поднимается.


— Веня сейчас без препарата? Тогда приведите его ко мне.


Может быть, я действительно чего-то не увидела? — спросила я себя, когда она ушла. 25 лет говорения родителям одного и того же кого угодно сделают похожим на попугая. Бывает же на самом деле ранняя детская шизофрения. Правда, я с ней практически не сталкивалась.


* * *


— Ты сейчас какой? — спросила я у значительно подросшего за год Вени.


— Хороший, — спокойно ответил мальчик. — В игрушки можно поиграть?


— Поиграть можно, а колеса у машин отламывать — нет.


— А я отламывал?


— Ага, — кивнула я.


— Я, наверное, маленький был. Сейчас постараюсь ничего не сломать.


Мать показала мне Венины рисунки. Они и вправду были хороши.


И я совсем не чувствовала в этом ребенке никакой психиатрии. Но тогда что же? Хронический педагогический кретинизм окружающих его взрослых?


— Нарисуешь для меня рисунок? — по наитию спросила я.


— Да, конечно. А что вам нарисовать?


— Нарисуй свою семью.


Пока Веня сосредоточенно трудился над рисунком, мы с его матерью говорили о выборе школы и эволюции системы образования. Несмотря на тревоги и беременность, в разговоре она производила впечатление очень неглупого человека. Что же происходит в их семье?


— Вот! Моя семья, — мальчик, улыбаясь, подал мне готовый рисунок, и у меня мигом пересохло во рту.


Несколько секунд я молча пялилась в листок, потом развернула и показала его тянущей шею матери. Она прикрыла рот ладонью.


— Веня когда-нибудь уже рисовал такое?


Она отрицательно помотала головой. Глаза отчаянные и — или мне показалось? — как будто что-то понимающие.


— Спасибо, Веня! Это очень хороший и важный рисунок. Идите сейчас домой. Вы придете потом с мужем, без сына.


— А я хотел поиграть, — сказал Веня и, подумав, добавил: — А теперь уже хочу что-нибудь сломать.


— Спасибо, что предупредил, — натужно улыбнулась я. — Можешь вон кубик в стену швырнуть.


— Не хочу кубик.


* * *


Они сидели напротив меня. На ковре между нами лежал рисунок. На листке подробно и довольно похоже — борода, очки, макияж, прическа — были нарисованы родители Вени. В животе у мамы прятался малыш — Вене недавно сообщили о его существовании и скором приходе. А между мамой и папой, дружно взявшись за руки с родителями и между собой, стояли два мальчика — похожих между собой и в то же время разных.


— И что это значит? — сиплым голосом спросил отец. — Все-таки психиатрия, раздвоение личности?


— Когда делали самое первое УЗИ, — глядя в пол, сказала мать, — мне врач сказала: кажется, у вас близнецы. А потом еще посмотрела и сказала, нет, простите, показалось, это просто тень. Я запомнила.


— Я психолог, — сказала я. — Я не умею и не имею права ставить диагнозы. Но в каком-то смысле их там действительно двое.


— Один нормальный, а другой псих? — заинтересовался отец. — А так бывает?


— Мы еще очень многого не знаем, — сказала я. — В том числе мы очень плохо представляем себе, что такое личность. Но вот насчет нормального и психа — мне кажется, что там у вас все несколько сложнее. И в этом надежда.


— Когда мы пришли к вам первый раз, вы сказали, чтобы мы немедленно нашли потерянную нами надежду. Мы готовы к поискам и внимательно вас слушаем, — отец либо от природы был более оптимистичен, либо старался подбодрить жену. Ведь одновременно с моими словами про надежду он не мог не помнить, что их прошлый визит ко мне кончился полным пшиком.


— Они, как и все на свете личности, хотят, чтобы их видели, замечали. Но им труднее других, ведь все видят только одного мальчика. Чтобы мальчиков заметили по отдельности, они должны кардинально отличаться. И вот, один натренировался быть хорошим до приторности, второй — противным до отвращения. Разные стили, разное отношение. Но зато никто не путает.


— И что же нам теперь предпринять? — отец полностью взял инициативу в свои руки.


Мать сидела, приоткрыв рот и округлив глаза, как ребенок, слушающий страшную сказку.


— Попробуйте их признать. То есть выяснить, что любит и не любит тот и этот, какие они, что им надо, как им нравится проводить время. Назовите их как-нибудь. Научите Веню демонстрировать вам, с кем вы имеете дело, чтобы ему не надо было впадать в крайности — обливать вас розовыми соплями или все крушить. Может быть, они оба окажутся вполне ничего, просто разные, — я кивнула на рисунок. — Да и общее что-то точно есть. Например, насколько я помню, они оба боялись Александру Тимофеевну, очень строгую воспитательницу в садике. Я могу ошибаться, но именно психиатрии, болезни, нарушения развития я не чувствовала в Вене тогда и не чувствую теперь.


— Но если это не болезнь, то что же это такое?! — как-то по-птичьи воскликнула мать.


— Мы многого не знаем, — повторила я.


— Мы попробуем, — сказал отец.


* * *


Сейчас Веня в третьем классе.


Он ходит в два кружка — скалолазание и бисероплетение. С младшим братом играет иногда в войну, а иногда клеит картинки из крупы и картона.


С малознакомыми людьми он замкнут и неразговорчив. Дружит с одним мальчиком — главным хулиганом класса и одной девочкой — отличницей. Учительница не устает этому удивляться, но на самом деле Веню уважает: надо же уметь так переключаться.


От разных имен Веня отказался.


Рисовать тоже перестал.


Чтобы различать две личности, родители придумали использовать две бирки — синюю и зеленую. Младший брат Вени, Кирилл, так и говорит: «мой синий братик» и «мой зеленый братик». Для него пока все просто.


(c) Катерина Мурашова, сноб.ру

Иллюстратор - Рита Морозова

Дубликаты не найдены

+2

Сюда придут врачи? Предлагаю "поиграть" - представим, что вдруг описанное в копипасте имело место в реале, кто что захочет предположить, ну, кроме дефекта воспитания? Диссоциативное расстройство дохрена какими врачами выкидывается вообще из МКБ, т.к. считается несуществующей болячкой. Я предлагаю БАР с быстрой цикличностью.

раскрыть ветку 4
+1

в деревне бы лечение прошло быстро:ремень-попа,при слабом воздействии повторить

раскрыть ветку 3
+1

Если там реально БАР, никуя бы не помогло. Но вообще да, есть какое то ощущение, что причина - роддители.

раскрыть ветку 2
+1

Бедняга.

0

А я думал что в таких серьезных случаях психолог не может и не имеет права лечить пациента.
"Я диагноз ставить не могу,мне кажется(я могу ошибаться) что психиатрии тут нет,хотя и смахивает на детскую шизофрению. Лечить не нужно,просто привыкните жить с этим".

раскрыть ветку 1
0
Она его и не лечила, она давала советы по воспитанию, по обращению с ним. Лечили его невролог, потом психиатр, но без особых успехов.
0
Сато Ишимура?
0
Зайцев +1
0

Блин... как он девушку себе искать будет?

раскрыть ветку 2
+2

двух же...

раскрыть ветку 1
0

порвут Веню

Похожие посты
1259

Обида наизнанку

История мальчика из бедной семьи, попавшего в частную школу

Обида наизнанку Катерина Мурашова, Психология, Образование, Неоднозначно, Длиннопост

Женщина аккуратно, без вычурности одета, у нее четко артикулированная речь — похоже на телевизионных дикторов советских времен, и очень скупые жесты.


— Я пришла к вам без ребенка, но прошу вашего согласия поговорить со мной о нем.


— Да, разумеется, это совершенно нормально, ко мне часто приходят родители без детей. Как зовут вашего ребенка?


— У меня нет ребенка. То есть у меня есть дочь, но она уже взрослая и живет в Москве, отдельно от нас.


— Проблема у внука?


— Нет, внуков у меня пока нет.


Я была обескуражена. Племянники? Дети мужа от предыдущих браков?


— Поясните, о каком ребенке идет речь, — попросила я.


— Я учитель в гимназии. Преподаю русский и литературу. Речь пойдет об одном из учеников класса, в котором я являюсь классным руководителем.


Она назвала случайно известную мне, сравнительно давно существующую и очень дорогую частную гимназию, где учатся дети обеспеченных родителей, которые почему-то не смогли учиться в престижных государственных школах (все-таки именно туда у нас в Питере до сих пор стараются отдать детей «из хороших семей»). Этих детей привозят-увозят на машинах с шоферами, постоянно развлекают, все их материальные потребности удовлетворяются более чем с избытком. Понятно, что проблем от всего этого, личностных и социальных, возникает масса, но что может сделать с ними учительница русского и литературы?


— У этого ребенка нет никаких проблем.


— Простите, ничего не понимаю.


— Мне даже неловко говорить…


Тут у меня возникло совершенно дикое уже предположение, что эта женщина средних лет влюбилась в одного из своих учеников, и я твердо решила перестать гадать:


— Но вам придется сказать, потому что иначе мы с вами никуда не продвинемся.


— Да, конечно. С ребенком все в порядке. Проблемы, если их можно так назвать, возникают у нашего педагогического коллектива, и вот — я пришла с вами посоветоваться. Если совсем честно, то нам хочется от ребенка избавиться, но это в сложившихся обстоятельствах вроде как невозможно.


— Богатый папаша — главный спонсор гимназии? — не без язвительности поинтересовалась я, забыв о собственном решении, принятом две минуты назад.


— Все наоборот! — сказала моя посетительница и с учительской педантичностью уточнила: — Вот прямо на сто восемьдесят градусов наоборот.


История, которую она рассказала дальше, показалась мне весьма забавной.


Несколько лет назад коллектив гимназии и ее как бы попечители приняли волевое гуманитарное решение: а давайте мы возьмем талантливого ребенка из бедной семьи и будем учить его в нашей прекрасной дорогущей гимназии бесплатно. Это будет очень красиво, улучшит наши показатели по всем возможным социальным пунктам, ну и ребенку и его семье заодно поможем. К тому же это традиционно (гимназию свою они считают гуманитарной, немного православной и даже немного монархической): в Российской империи во всех практически гимназиях были бесплатные способные ученики «из низов».


Благородное решение одобрили практически единодушно. Одновременно все понимали: всё хорошо в меру — в гимназию вовсе не собирались брать ребенка из детского дома. Поискали, нашли очень подходящий вариант: мальчишка-четвероклассник занял второе место на городской олимпиаде по русскому языку и в том же году получил диплом на олимпиаде по окружающему миру. Семья живет сравнительно недалеко, от гимназии всего три остановки на автобусе. Потомственные ленинградцы. Мать — библиотекарь, отец был военным инженером, умер от инфаркта четыре года назад. Живут очень бедно. Поговорили приватно с учительницей мальчика, которая знает его уже четыре года. Она, когда поняла, о чем речь, даже расплакалась: «Господи, спасибо, да как же я за него рада! Он очень, очень способный и хороший мальчик, и семья хорошая. Спасибо вам огромное, вот от такого прям снова в людей верить начинаешь!»


Практически идеальный кандидат. Берем? Ну конечно берем.


Единственный обеспокоенный человек — гимназический психолог: коллеги, но у нас ведь тут очень-очень богатые ребята учатся. Они дорого одеты, у них гаджеты эти всякие. Или вот, допустим, кто-нибудь из них его в гости пригласит? В трехэтажный особняк с бассейном и бильярдом в подвале. Не будет ли у бедного ребенка от всего этого психологической травмы?


Но все уже воодушевились и от психолога отмахивались: в гости наши ученики друг друга почти не зовут, им некогда и незачем. А что касается одежды и вещей — ну так у нас, во-первых, гимназическая форма, а во-вторых, тут же все с самого начала ясно, а мальчишка точно не дурак, да и телевизор наверняка смотрит, а значит, знает, что люди по-разному живут.


— Что ж, психолог в итоге оказался прав? Парень закомплексовал и озверел?


— Даже и близко ничего подобного.


В пятый класс Яша пошел в новую школу. Адаптировался быстро. Знания у него отличные, схватывает на лету. В классе 12 человек (в его прошлом было 34) — считай, индивидуальный подход. Психолог за Яшей, конечно, присматривал. В конце первого триместра спросил: как тебе тут учиться?


— Просто офигенно интересно! — радостно ответил Яша. – Столько всего нового и забавного.


Одноклассники тоже приняли Яшу хорошо. Все они были слегка сонные и инфантильные, но в общем-то дружелюбно настроенные, так как мир никогда от них ничего особо не требовал и не делал им никаких гадостей. Яша завороженно, буквально открыв рот, разглядывал их гаджеты и кроссовки, внимательно и терпеливо слушал их косноязычные рассказы о поездках за границу. Расспрашивал о деталях их жизни. Одноклассникам Яшин интерес льстил (друг к другу они привыкли и друг другом почти не интересовались). Сразу несколько детей сказали родителям: я бы хотел Яшу к нам домой позвать. Лучше с ночевкой.


Самая ответственная мать (сама когда-то приехала из Череповца на конкурс моделей) посоветовалась с психологом: можно ли звать? Ребенку не повредит? Психолог вздохнул и разрешил: зовите!


Яша восхищался, прыгал от восторга и хлопал в ладоши:


— Вот это все твое?! И ты когда хочешь, можешь там плавать?! А вот это что — такой огромный телевизор?! А это — крокодил твоего папы?! А это его машина?! А он правда давал тебе порулить? И мне даст? Если шофер разрешит? Ну давай тогда его в другой раз попросим. Пожалуйста-пожалуйста!


К конце пятого класса семь из восьми классных мальчиков говорили: Яша — мой друг. Три девочки смотрели на Яшу искоса, но с интересом.


По просьбе-умолению одного из мальчиков его родители уже на первые осенние каникулы взяли Яшу в Прагу. Мать была против, но отец настоял: с этим мальчиком и наш пободрее кажется. В Праге Яша взял у мальчика гаджет, а у его родителей машину с шофером и за три дня сделал фотоподборку «Красные крыши», которая потом заняла третье место на каком-то сетевом международном фотоконкурсе (авторами считались Яша и мальчик вместе, ведь они и вправду вместе везде ездили).


Потом очень быстро Яша переоделся — одноклассники отдавали ему все старое, но почти неношенное. Обзавелся тремя гаджетами не самой новой модели. Оказалось, что Яша умеет делать чудесные, задорные психологические фотопортреты. Три девочки поколебались, но в конце концов нехотя признали: это не как фотосессии с родителями и селфи на фоне достопримечательностей — это живое. Яша предложил делать стенгазету про классную жизнь — его мама научила. Все поддержали. Дружно начали, но навыка нет — перессорились вдрызг. Яша решил: редколлегия три человека два месяца. Потом меняемся. Посмотрим, у кого лучше. Все согласились. То, что Яша остается «на все время», даже не обсуждалось. Один папа предложил дочери, когда пришла ее очередь, нанять в помощь журналиста-профессионала. Яша хохотал: «Как ты не понимаешь? Это же тогда не твоя газета будет, а его!»


Еще в пяти классах школы появились такие газеты. Три умерли через два месяца. В одном редколлегию возглавил учитель. Еще из одного пришла делегация из пяти девочек к Яше: «Ты можешь нам помочь?» — «Не вопрос! Конечно, помогу», — ответил Яша. Все три девочки-одноклассницы обиделись и три дня с Яшей не разговаривали.


* * *


— В каком классе Яша сейчас?


— В восьмом.


— И что же случилось? Почему вы хотите от него избавиться?


Учительница опустила голову. Помолчала. Я ждала.


— На фоне наших он слишком живой. Это уже всем заметно. И всех как-то не по-хорошему тревожит. Почти у всех его одноклассников нет никакой мотивации к учебе. Совсем никакой, понимаете? Концентрация внимания у них — не больше 15 минут. Они не читают ничего, кроме своей френд-ленты. Мы, педагоги, конечно, всячески пытаемся их заинтересовать, но должны честно признать — вчистую проигрываем почти бессмысленному серфингу в интернете. Зачем им напрягаться? Для них уже готовы места в институтах, и родительских денег им хватит на всю их жизнь. И они это знают. Они все хотят быть успешными блогерами или шоуменами, но им совершенно нечего сказать и даже показать миру, кроме того, что опять же куплено на деньги их родителей. Они незлые, неглупые, но все очень вялые. Понимаете, у нас есть дети из выпускных классов, которые никогда не бывали в метро… А Яша зубами хватается за любое новое знание. На уроках все время задает вопросы, приносит какие-то задачи, информацию, просит что-то объяснить. Он много читает, побеждает на олимпиадах, раздает какие-то листовки, чтобы заработать, был сторонником Навального, но потом разочаровался в нем, свободно ездит по всему городу, навещает старую бабушку в поселке Сосново, колет ей дрова, вскапывает огород. В этом году он написал работу на олимпиаду по истории и обществознанию: «Социальные проблемы на Филиппинах — взгляд современных англоязычных СМИ и филиппинских домработниц, живущих в России (Санкт-Петербург). Сравнительный анализ».


Я не смогла удержаться от восхищенного хихиканья, но учительница лишь грустно улыбнулась:


— Мы все ее читали — это хорошая основа для магистерской диссертации. Один отец (филиппинская няня его младшей дочки была одним из основных информаторов Яши при написании этой работы) напрямую спросил меня как классного руководителя: что мы все — родители и педагоги — делаем не так? Вы специалисты высокого уровня, мы платим за образование наших детей огромные деньги, создаем им все условия — почему такой странный результат?


После этого мы в учительской сели, поговорили и поняли, что зашли в тупик. С одной стороны, от Яши надо избавляться, а с другой стороны — для этого нет ни одного повода. Ему у нас хорошо и безусловно удобно. Он ни разу ничего не нарушил.


— Вы хотите сохранить лицо?


— Да, конечно.


Я задумалась. Одна из ситуаций, в которых «никто не виноват и всех жалко».


«Слишком живой» и изначально талантливый Яша, который уже давно прекрасно понимает, что в жизни ему придется «пробиваться» самому, на все сто процентов использует случайно доставшиеся ему возможности дорогой гимназии. А для его одноклассников это все «само собой» и «всегда так было и будет» — зачем напрягаться? Яша векторно направлен во взросление, в самостоятельную жизнь, где не будет поблажек и поддержек, где придется думать, анализировать, обобщать, сражаться. А его одноклассникам в общем-то не к чему стремиться — у них и так все есть. Какая у них мотивация к взрослению? И понятно беспокойство работодателя филиппинской няни: почему эту работу не написал мой сын? Потому что он просто не Яша и менее талантлив или тут есть что-то еще? И понятна тревога и растерянность учителей: мы же честно работаем за свою хорошую зарплату и честно пытаемся заинтересовать своих учеников…


Противоречие налицо, и оно уже вот-вот начнет отражаться на Яше. Значит, пришло время двигаться дальше. Но куда?


Я вспомнила одного своего однокурсника по университету, парня из какого-то небольшого города в средней России, на которого, судя по описанию, Яша был очень похож. В восьмом классе он был победителем всесоюзной олимпиады по биологии, прошел конкурс, поступил в интернат при ЛГУ, там жил и учился и оттуда же поступил на биофак.


— А интернат при ЛГУ еще жив? — спросила я наконец.


Женщина несколько секунд молчала, соображая, потом медленно кивнула.


— Вот честный выход, решающий сразу все ваши проблемы. Вы требуете конфиденциальности и говорите Яше и потом отдельно его маме: ты перерос нашу гимназию. Чтобы двигаться вперед, развиваться, твоим мозгам нужна питательная среда другого сорта. Мы подготовим тебя и поможем всеми нашими силами, но в девятый класс ты пойдешь не сюда, а в гимназию при Петербургском университете. Он сможет поступить? Если я правильно помню, там естественно-научный цикл, а Яша — явный гуманитарий.


Женщина задумалась.


— Полагаю, он может воспринять это как вызов своим возможностям и откликнуться. Но ему же все равно будет обидно?


— Вы разве еще не поняли? Яша еще в пятом классе прекрасно умел выворачивать свои обиды наизнанку — неловко становилось вовсе не ему, а тому, у кого были лишние гаджеты, кроссовки и крокодилы.


— Вы думаете, он уже тогда понимал?


— Ребенок с таким интеллектом? Да я вас умоляю. Он и сейчас использует ситуацию на все сто, вот увидите.


— Мы попробуем. Но если он откажется, мы ведь не сможем его выгнать?


— Конечно, не сможете, — уверенно сказала я (это все, что я могла сделать для Яши). — Ведь это будет вашим моральным и даже профессиональным крахом. Давайте вот что — вы мне потом позвоните и скажете, как он отреагировал, ладно?


— Да, конечно.


* * *


Она позвонила только через неделю (надо думать, всю неделю они там собирались с духом).


— О, слава богу, он очень спокойно отреагировал.


— Но как же конкретно?


— Он сказал: ну что ж, вечной халявы не бывает. Спасибо вам за все. А когда я начну дополнительно математикой заниматься? Сегодня уже поздно?

(c)Катерина Мурашова, сноб.ру
Иллюстратор- Рита Морозова

Показать полностью
575

Мимикрия под нормальность

Мимикрия под нормальность Подростки, Психиатрия, Адаптация, Психология, Катерина Мурашова, Записки психолога, Длиннопост

— Вы ведь с ним поговорите? Ведь поговорите? Пожалуйста, пожалуйста, поговорите с ним! Вдруг что-нибудь получится!


— Ну разумеется, я с ним поговорю, — успокоила я взволнованную женщину. — И вполне вероятно, что у нас что-нибудь получится. Кто он и где он? Ждет в коридоре? Тогда пригласите его сюда.


— Нет-нет, я пришла одна.


— Гм. А как же я тогда буду с ним разговаривать?


— Я сначала хочу вам сама рассказать.


— Ну рассказывайте, — вздохнула я.


Сначала мне показалось, что это родительский визит из серии «он не такой, как мне хочется, сделайте с ним что-нибудь». Абсолютно неконструктивная позиция, никогда ни к чему хорошему не приводящая. Но дело оказалось много сложнее.


Моя посетительница с семьей раньше жила в военном городке на окраине Вязьмы. Ее сын Андрей родился в каком-то другом военном городке, но все его раннее детство прошло именно в Вязьме — военная часть, магазин, клуб, сонный, малолюдный город рядом, речка, лес. Там он ходил в детский сад (абсолютно беспроблемно) и там же пошел в школу — с удовольствием и воодушевлением. Программу усваивал хорошо, заставлять делать уроки было не надо — сам садился и делал. Учительница отмечала серьезность и надежность мальчика: пообещал — сделает. Никаких звезд с неба, но это в военном городке никого не удивляло и не тревожило — в их деле звезды зарабатываются иначе.


И вот наконец карьера отца пошла в гору — его перевели сначала в Ленинградскую область, а потом и в Петербург. Семья переехала вслед за ним, и в пятый класс Андрей пошел уже в Петербурге.


В пятом и шестом классе все было более-менее нормально. Андрей не ходил ни в какие кружки, подолгу сидел за уроками, но это никого не удивляло: программа оказалась ожидаемо сложнее, разные учителя, к которым надо приспосабливаться, кабинетная система. Родители были готовы к снижению успеваемости, но Андрей упорно трудился и оценки практически остались прежними — четыре и пять, иногда проскакивают тройки.


С ребятами в классе отношения сложились хорошие, но не близкие. Несколько раз его приглашали на день рождения (в основном девочки), но когда родители спросили: а как ты хочешь отпраздновать свой день рождения? Кого пригласишь? — Андрей ответил: никак, никого, купите мне торт, и я лучше посплю подольше.


Где-то к седьмому классу мать заволновалась: должны же быть еще какие-то интересы, кроме школы и компьютера!


Муж успокоил: да они все сейчас такие, никуда не ходят, только в интернете сидят.


Мать слушала главу семьи и на время успокаивалась, но что-то продолжало точить, ведь в городке под Вязьмой Андрей любил гулять, общаться, болтаться возле магазина, кататься на велосипеде и ходить с ребятами на речку.


Теперь ей кажется, что именно с конца седьмого класса все начало рушиться лавиной. Андрей почти перестал спать ночью — сидел за уроками до трех-четырех часов утра, ходил по квартире, потом спал два-три часа, потом его будили, он, естественно, не мог встать и пойти к первому уроку, опаздывал. Стал нервным и опасливым, иногда мог что-то яростно кричать, иногда плакал, просил прощения и говорил, что он сам не понимает, что с ним, но, кажется, он дурак и ни на что не годится. Учительница в школе сказала: да, что-то с мальчиком происходит, наверное, это из-за нагрузки и переходного возраста. Ходили к трем психологам, они тоже объясняли про переходный возраст, папу-военного и единственного ребенка в семье, давали противоречивые советы: вы должны быть с ним потверже, вы должны быть с ним помягче, у него должны быть определенные обязанности, нужно принимать его как личность. Мать не могла определиться, начала сама читать какие-то психологические книжки и статьи про переходный возраст, полгода непрерывно говорила про свои чувства в «я-форме», муж-военный смотрел странно и однажды даже сказал: может, тебе лучше какие-нибудь таблетки попить?


Андрей тем временем почти перестал выходить на улицу (кроме школы). Днем после школы засыпал, к ночи вставал делать уроки и посидеть в интернете. Говорил странно — плачущим голосом, жаловался, что все предатели и его не понимают.


Пошли к неврологу в обычную детскую поликлинику, просить «таблетки для сна». Невролог поговорил с Андреем десять минут и сказал: да вы чего, не видите, что ли?! Срочно к психиатру!


Психиатр не сказал матери ничего определенного, но лечение назначил. Таблетки нормализовали сон, но не все остальное. Андрей по-прежнему был то заторможен, то агрессивен. В девятом классе лежал в психиатрической больнице — там обследовали, пытались подобрать препараты.


В конце девятого класса, как ни странно, кое-как сдал экзамены (все это время, даже в больнице, он продолжал заниматься по учебникам). Но школа сказала: уходите, нам это все не нужно. Отнесли документы в юридический колледж. Андрей отнесся к этому равнодушно. Все лето пробродил тенью по дому. Много спал, иногда читал, слушал музыку, вяло играл в какие-то игры в интернете. Говорил что-то про конец света, речь стала странно вычурной. Осенью несколько раз сходил в колледж, принес какие-то учебники, на этом все и закончилось. Когда родители пытаются говорить с ним о будущем, отвечает: «Отстаньте, это не ваше дело!» либо «Неужели вы не видите, что я болен и ничего не могу!»

Мимикрия под нормальность Подростки, Психиатрия, Адаптация, Психология, Катерина Мурашова, Записки психолога, Длиннопост

Мать и отец не понимают, что происходит, все время колеблются. Муж говорит: мы просто слишком долго ему потакали и вот результат. Женщина ищет опору: он же был в детстве нормальным, это она точно знает.


— Но ведь вы все равно с ним поговорите, правда? Он даже читал вашу книжку, которая у меня… Вы поговорите?


«О чем я с ним поговорю? — горько думаю я и киваю: да, поговорю, конечно, — и думаю дальше: — Если вам удастся сюда его привести. — И еще дальше, с надеждой: — Может быть, все-таки не удастся?»


* * *


Удалось. Привела. Не знаю, как убедила, заставила.


Сидит на стуле, смотрит в пол, отвечает тихо и односложно.


Не верит. Ни во что и никому не верит. И ничего не понимает. Бедолага.


— Ты не понимаешь, что с тобой происходит, — говорю я. — И я тоже не понимаю. И никто не понимает. Мозг слишком сложная штука. Нам пока не по зубам. Мы, специалисты, делаем вид, защищаемся от своего непонимания всякими умными словами.


— Да, я не понимаю. Я психически больной? Меня можно вылечить? Что со мной будет дальше?


— Никто не знает, увы, — тут я вспоминаю о его детской усидчивости, переходящей в упертость, и добавляю: — Но есть одна вещь…


— Какая? — поднимает взгляд. Глаза мутноватые, с красными жилками, как будто ему не 16, а все 46 лет.


— Как снаружи отличить нормального человека от ненормального?


Думает, наверное, минуту. Потом говорит:


— Я не знаю. Как?


— Есть разные мнения. Я лично люблю самое примитивное.


— Почему? — с интересом. — Почему вы любите самое примитивное?


Я приободряюсь. Интерес — это перспективно.


— Наверное, потому что я сама устроена не очень сложно, — честно отвечаю я и с трудом, но все же дожидаюсь вопроса.


— Какое мнение?


— Нормальный человек — это нормальное поведение. То есть если человек все время ведет себя как нормальный, он нормальный и есть. Это понятно?


— Конечно. Это очень просто.


— Ты хочешь быть нормальным?


— Это мое самое заветное желание! — говорит Андрей с пафосом психически больного человека. Я морщусь, но проглатываю.


— Я тебе сейчас скажу как.


— А можно, я запишу? У меня от таблеток что-то с памятью…


— Конечно! Вот тебе листочек, ручка. Только сначала послушай.


— Я слушаю вас внимательно.


— Ты представляешь себе, как в среднем живут нормальные люди твоего возраста, гражданства и социального положения?


Андрей серьезно обдумывает мой каверзный вопрос.


— Да, представляю.


— Что они делают каждодневно? Говори, я буду записывать.


— Они встают, умываются, делают утреннюю гимнастику, потом идут на учебу. Там учатся, обедают, общаются с друзьями. Потом приходят домой, обедают, отдыхают…


— Как? — уточняю я.


— Смотрят телевизор, слушают музыку. Может быть, играют с братьями или сестрами. С собакой.


— Да, правильно, все это. Дальше!


— Дальше делают уроки, помогают родителям по дому… Идут гулять?


— У них есть увлечения.


— Да, у них есть увлечения, иначе называемые хобби. Хобби у всех разные. Некоторые собирают спичечные этикетки.


— Почему ты об этом сказал?


— Мне всегда нравились спичечные коробки. В детстве я любил строить из спичек колодцы.


— О! Я видела целые замки из спичек! Они очень красивые, только их потом склеивают.


— Склеивают? Я об этом не подумал.


Иллюстрация: Рита Морозова


— Что делают нормальные люди твоего возраста дальше?


— Они делают уроки или иные задания, потом ужинают, моются и ложатся спать.


— Они вечером общаются?


— Да, конечно, они общаются в интернете и немного с семьей — обсуждают итоги прошедшего дня и делятся планами на день грядущий. Иногда они ходят в кино, театр и музеи.


— Как часто?


Андрей снова надолго задумался.


— Я думаю, одного раза в месяц каждого наименования будет достаточно.


— Я тоже так думаю, — согласилась я.


Андрей выглядел намного более оживленным, чем вначале.


— Кажется, ты уже сообразил, к чему я веду?


— Да, конечно, то, что вы говорите, это очень просто и понятно. Если человек каждый день делает то, что у вас там записано, он не просто выглядит нормальным, он и есть нормальный. А все остальное неважно.


— Это просто только на словах. Это надо сделать на практике. Каждый день, месяцами, годами, как заводная игрушка. Каждый вечер составляешь план нормальных действий на завтра — это тоже нормально, так многие поступают. Вечером отмечаешь галочкой — что сделал, что не удалось. Намечаешь на завтра «работу над ошибками». Постепенно втянешься, будет легче.


— Это такая методика? Я не читал о ней в интернете. Я много читал. Я хотел понять, что со мной.


— Ты знаешь Зигмунда Фрейда?


— Конечно. Он один из основателей современной психологии.


— Его однажды спросили: как все-таки отличить нормального человека? Что он должен уметь, мочь, делать?


— И что ответил Фрейд? — Андрей впервые изменил позу и подался вперед.


— Он сказал: это очень просто. Нормальный человек должен уметь любить и работать.


— Вы отдадите мне ту бумажку? Я хотел бы начать уже сегодня вечером.


* * *


— Я с ним поговорила, — сказала я матери. — Сейчас объясню наш с Андреем план, который вы будете поддерживать всеми имеющимися у вас силами. На всякий случай: это называется «бихевиоризм».


— Спасибо, спасибо вам…


— Бросьте. Скорее всего, ничего не выйдет, — сказала я мрачно, потому что мне не хотелось ее обнадеживать.


* * *


Я ее, конечно, не узнала.


— Вспомните, пожалуйста, несколько лет назад, мальчик Андрей, вы ему сказали, что нормальное поведение равно нормальному человеку. Он составляет планы.


— Господи! — я вспомнила и юношу, и ее захлебывающуюся, неизвестно о чем умоляющую интонацию. — Что, он до сих пор составляет?! Что с ним сейчас?


— Андрей закончил колледж. Еще на последнем курсе устроился на работу. Он работает с массивами данных и документооборотом. У него все получается, им довольны, ему нравится осваивать новые программы и инструменты.


— Замечательно. Будьте очень аккуратны, если ему предложат повышение, Андрею ни в коем случае нельзя достигать порога некомпетентности, это может быть фатально для его психики. А с чем вы ко мне сейчас?


— Может быть вы, пожалуйста, поговорите с ним?


Я поморщилась, как от зубной боли.


— О чем?


— Ну, может быть, ему уже можно эти планы не составлять? Он же как робот. «Мама, у меня еще в этом месяце не охвачен ни один музей. Что ты посоветуешь?» Приятелям, которые зовут в кино: «Спасибо, в этом месяце я уже посещал кинотеатр». Он собирает спичечные этикетки (ему все родственники привозят спички из гостиниц) и в свободное время клеит из спичек древнерусские терема. У него нет и никогда не было девушки. Уже давно он привел из приюта трехногую собаку с эпилепсией. Это тихий ужас, что такое, но он говорит, что ему легче любить именно такую — дескать, это ему Зигмунд Фрейд так заповедал. Может быть, уже можно все-таки нормально жить?


— Да он у вас и живет нормально! — почти заорала я. — Он же почти гений приспособляемости, этот ваш Андрей, и у него просто железобетонная воля оказалась! Вы что, так ничего и не поняли? У него же психиатрия! И он ее сам, сам, своей волей много лет компенсирует согласно своему собственному плану! Не трогайте ничего, поддерживайте его планы всем, чем можете, и молитесь, если вам мировоззрение позволяет, чтобы все это продлилось как можно дольше, без срывов и прочего!


— А… а… — мать растерялась от неожиданности моего наезда и не сразу сумела собраться. — Поняла… да… А что же мне ему передать? Я ему сказала, что к вам пойду, он просил привет передать и запомнить, если вы еще что для него скажете.


Я молчала, наверное, две минуты. Потом сказала:


— Передайте, что у Горация было изречение: Sapere aude ( «Дерзай знать» — лат.). Иммануил Кант перевел его как: «Имей мужество использовать свой собственный разум». Сам Иммануил Кант вот так, строго по плану, всю жизнь прожил и умер благополучно от старости в своей постели.


— Ой! — мать Андрея взглянула на меня с опаской и уважением. — А можно я все это запишу?


(c) Катерина Мурашова, snob.ru
Рисунки - Рита Морозова

Показать полностью 1
188

Когда главная задача родителей — не оставлять ребенка наедине с собой, рано или поздно окажется, что он слишком зависим от окружающего мира.

И однажды наступит момент, когда не у кого будет спросить: мам, а чем мне теперь заняться?


... нахожу термин: «дети-воланчики», по аналогии с бадминтоном, когда маленький кружевной воланчик летает меж двух больших ракеток, и главная задача играющих — не позволить ему упасть на землю.
Иногда мне кажется, что главная задача некоторых семей — ни в коем случае не оставить ребенка наедине с собой. Его водят в музеи, в кружки, возят в путешествия, непрерывно развлекают, развивают, прививают разнообразные навыки и т. д. Если ребенок любознательный и здоровый, то ему все это нравится. Он активно эту «активити» (как теперь говорят) потребляет. В одиночку или вместе с другими детьми. У него все в порядке.
Где обратная сторона этой красивой медали? А вот она: ребенок не учится занимать себя сам, структурировать свое время, «делать сам себе интересно и полезно». Он привыкает, что за него это делает окружающий его мир: родители, школа, руководители кружков. Он много что умеет, много что может узнать, освоить, успеть, но стимул и «организационная сетка» должны быть снаружи от него. Если родители и школа кратковременно молчат, то он обращается к другим практически неиссякаемым источникам «активити» — телевизору, интернету.
Подготовка к ЕГЭ — контрапункт вышеописанного. Подросток носится как белка в колесе и все успевает.
Потом институт. Семья радостно умыла руки: мы сделали для него все, что могли, одних кружков и репетиторов… два «лексуса» купить можно.
Положительный, ответственный, много знающий и много умеющий бывший ребенок оказывается наедине с собой. Теперь он должен сам себя занимать и организовывать, исходя из им самим поставленных целей и имеющихся средств. Институту по барабану, как он это делает и делает ли вообще. И уже некого спросить: мам, а чем мне теперь заняться?
Результат понятен.
Как и во многих других направлениях человеческой жизни, эту ситуацию намного легче профилактировать, чем исправлять потом.
Могу ли я ошибаться? Да, разумеется: три десятка случаев совершенно недостаточно для однозначных выводов. Но если ваш ребенок посещает пять кружков в неделю, но при этом не может сам себя занять, то и дело спрашивает: «А во что мне поиграть?» — и если ответа на этот вопрос не последовало, садится смотреть мультики, задумайтесь, все ли у вас идет так, как вам хочется.
И не подкидывайте воланчик все время. Дайте ему иногда упасть на землю, полежать, осмотреться, может быть, заняться там чем-нибудь.
Источник - Катерина Мурашова: https://snob.ru/selected/entry/130642
По прочтении у меня возник вопрос, а насколько мы, взрослые, умеем занимать сами себя? Умеем ли мы быть наедине с собой, а не забивать время чем-нибудь? Насколько умеем планировать свое время и ставить себе цели?

287

Свидетели кита (цвета ультрамарин)

Увидела, прониклась, захотелось поделиться.


Как массовая истерия вокруг «групп смерти» отражается на жизни отдельно взятой семьи

Свидетели кита (цвета ультрамарин) Синий кит, Катерина Мурашова, Психология, Длиннопост

Женщина была откровенно взвинчена, девочка — мрачна и прятала глаза под челкой. Из-под челки торчал аккуратный носик с пирсингом.


— Покажи доктору руки! — почти взвизгнула женщина.


— Не буду! — огрызнулась девочка и поддернула длинные рукава свободной кофты.


— И не надо! — сказала я и обратилась к женщине. — Расскажите, в чем проблема.


— Нет у меня никаких проблем! — рявкнули из-под челки. — Это у нее проблемы, ее и лечите!


— Вот! Вот так она мне все время и хамит! А я за нее каждый день беспокоюсь! Ночами не сплю!


— Щазз доктор тебя вылечит!


— Брэк! — сказала я, так и не придумав, кого правильнее было бы выгнать из кабинета — мать или дочь. Вроде бы по всем признакам — мать. Но вдруг девочка не напоказ, а действительно очень негативна и я не сумею ее разговорить? Тогда ведь так и не узнаю, в чем дело, кроме уже известной мне аутоагрессии. Режет руки или прижигает сигаретами? Наверное, первое — сейчас это в моде. Второе было модно во времена моей юности — у меня с тех пор на запястье очень характерный шрам, помогает при случае установить контакт с аутоагрессивными подростками.


— Вы материал в «Новой газете» читали? — спросила мать, вытаращив и без того большие глаза. — Про группы самоубийц?


— Читала, — кивнула я. — Очень профессиональное, безнравственное вранье. Сляпанное из всего подряд строго по пропагандистскому методу доктора Геббельса.


— Это как? — явно растерялась мать.


— «Чтобы в ложь поверили, она должна быть ужасающей. Мы добиваемся не правды, а эффекта», — процитировала я.


Девочка выглянула из-под челки. Глаза у нее оказались такими же большими, как у матери.


— Но я же боюсь… — жалобно сказала мать.


— Разумеется, — согласилась я. — Для того и писалось. Но у вас есть личные основания?


— Да, да, конечно, — заторопилась женщина. — Она же еще в позапрошлом году все время говорила, до всего этого: «Зачем только ты меня родила? Лучше бы меня вообще не было! Я бы прямо сейчас с собой покончила, если бы не боялась!» И вот теперь везде про это пишут, и говорят, и в школе объявление повесили, и я у нее в телефоне кита видела!


— А ты не лазай в чужие телефоны! — прикрикнула дочь. — Меньше будешь знать — спокойнее поспишь!


— Я у тебя этот чертов телефон вообще заберу и в помойку выкину!


— Только попробуй!


— Мне учительница прямо на собрании сказала: «Вы особо обратите внимание, вы ее руки видели? Потом же поздно будет спохватываться». У нас специальное собрание было, им из департамента распоряжение прислали…


— Это давно известный феномен, по крайней мере, со Средневековья. Называется — массовая истерия.


Мне показалось, что мать уже рассказала все, что знала.


— Выйдите, пожалуйста, — попросила я ее.


Женщина неохотно поднялась — девочка опять выглянула. Глаза тревожно блеснули. Оставаться без матери было явно страшновато.


Инге 14 лет. Значит, когда она заговорила о самоубийстве, ей было всего 12. Рановато для социальных подростковых разборок. Да и для роковой любви тоже. Проблемы в семье?


— Довести до самоубийства через интернет невозможно, — сказала я, когда мать вышла.


— Правда? — удивилась Инга.


— Правда. У нас очень мощный, глубоко встроенный инстинкт самосохранения. Ты же уже большая все-таки, телевизор смотришь, читаешь что-то, вокруг глядишь — знаешь, какие у людей случаются несчастья, трагедии, ужасы.


— Да, конечно, — серьезно сказала девочка.


— Но никто от всего этого массово не самоубивается. Очень сильно нужно раскачать ситуацию, чтобы это произошло. И сделать это можно только в реальном мире.


— А чего же тогда все говорят?..


— Не знаю. Может, хотят какие-нибудь интернет-гайки закрутить, может, кто-то хочет денег или пиара, а может, просто дурость помножилась на нечестность и чье-то реальное несчастье.


— Да вообще-то мы с друзьями в инете смотрели — нам тоже кажется, что это лохотрон, потому что все ссылки как-то по кругу ведут или в никуда. Вроде как и нет ничего. Но ведь с чего-то же началось! Бывает же…


— Бывает. Ты, наверное, не знаешь, что такое тамагочи...


— Конечно знаю! — вроде как даже обиделась Инга. — Мне его дядя показывал, у него с детства остался. Только он не работал, батарейка села.


— Ну вот. Когда-то эти тамагочи были в моде, все дети за ними днями напролет ухаживали, а где-то — в Японии, кажется, — какой-то ребенок после «смерти» своего питомца выпрыгнул из окна. Представляешь, что тогда говорили и писали?


— Легко! Запретить совсем этих страшных тамагочи!


— А как ты думаешь, почему он выпрыгнул?


— Ну, наверное, с ним что-то было не так и он из-за чего угодно мог. Может, были проблемы в семье. Или с головой.


— Именно. Точка инициации массовой истерии всегда есть. Здесь тоже вроде была какая-то несчастная девочка из депрессивного городка и неблагополучной семьи. Но бог с ней. Ты-то до всего этого про самоубийство говорила. Мать ведь не врет?


— У меня-то реал, как вы и говорите, — Инга снова спряталась под челку.


— Что в реале?


— Мать, когда с отцом разводилась, была совсем никакая. А я учусь плохо. И она со мной уроки делала. А я математику еще туда-сюда, а русский и английский совсем не понимаю. И память у меня плохая. Так она меня вот так за волосы хватала и по столу возила и орала: «Чего тут непонятного, бестолочь?! Сколько мне еще и с тобой мучиться!» Мите, младшему брату, тоже доставалось, но меньше, он малыш все-таки, она старалась сдерживаться. Ну мне и захотелось… чтоб уж никто больше не мучился. Я, конечно, не смогла бы на самом деле, боялась очень, инстинкт, как вы сказали, но хоть просто попугать ее, чтоб отстала. Потому что совсем край был. Я уже вообще ничего не соображала, в школе меня все больше ругали, подружкам стыдно было признаться, да от двоечников нормальные дети еще и шарахаются. Меня тогда как раз интернет и спас, кстати.


— Как? Расскажи.


— Я там девушку одну встретила. В одной группе. Взрослую уже, ей 23 года было. Я пожаловалась, что мать меня как блин уже раскатала, а она мне в ответ рассказала, что у нее тоже родители приблизительно в этом возрасте развелись, а она на отца похожа (я, кстати, тоже, только глаза от мамы) и любила его, и мать ей все время так сквозь зубы цедила: ты такая же никчемная, как твой папаша, и мне в наказание за мою глупость досталась, что я ним вообще связалась. И ты, как и он, никогда ничего в жизни не добьешься, потому что глупая и слабая. И как она плакала и тоже хотела с собой покончить, а потом решила наоборот: фиг вам всем, и делала уроки по 12 часов, и стала хорошо учиться, и красиво одеваться, и следить за собой, и девочки захотели с ней дружить, и мальчики ухаживали. А теперь она уже институт закончила и работает в хорошей фирме, и с третьего курса подрабатывает, и отдельно от матери квартиру с подружкой снимает. И молодой человек у нее в Москве — через год они собираются пожениться. И я решила, что тоже должна им всем сказать: фиг вам, не дождетесь! Я ей так благодарна — она ведь меня тогда просто спасла, я с ее помощью зубы стиснула и проползла как-то…


— А теперь?


— Теперь-то мать отошла, давно уже. Она вообще-то не злая, только нервная. И уроки со мной давно не делает, и мужика себе нашла, и Митька-бандит подрос, в школу пошел — она уже его дрючит. Но, видать, чувство вины ее теперь по случаю нагнало, — девочка криво ухмыльнулась. — Вы уж ей как-нибудь объясните про интернет, ладно?


Я выразительно поддернула рукав своего джемпера.


— Да это ерунда, дурость! — отмахнулась Инга. — Как-то тут накатило просто, двоек нахватала, с парнем поссорилась…


— Сброс зеленых крокодильчиков?


— Ну да! (Я поняла, что она знает мой любимый анекдот.) Да мы и помирились уже!


— Ну и слава богу, — кивнула я. — Давай сюда мать, буду с нее зеленых крокодильчиков стряхивать.


* * *


— Ваша дочь Инга сказала, что вы вообще-то не злая, просто нервная. Из этого и будем исходить, — сказала я беспокойно ерзающей в кресле женщине. — Начнем, пожалуй, с чувства вины…


https://snob.ru/selected/entry/122237 - взято отсюда.

Показать полностью
1023

Восхождение в ад

— Ребенка вы решили не приводить?


— У меня нет детей. Простите, я обманул вашу регистратуру. Записал на прием своего племянника, сына двоюродной сестры. Некоторым извинением мне может послужить тот факт, что проблема, с которой я к вам пришел, несомненно проистекает из моего детства.


По возрасту — явно за тридцать. Невысокий, с мелкими чертами лица, нервический, с маникюром, в пестром шарфе и вообще необычно одет. Может, гей?


— Детей нет. А вообще семья есть?


— Нет и никогда не было. Есть девушка (что ж, значит, не гей), но она говорит: пока ты с собой не разберешься…


Ох ты, господи… Я вздохнула и приготовилась в течение ближайшего часа слушать нечто в народно-фрейдистском стиле о том, какие сложные отношения у него были с матерью (с отцом, с ними обоими) и как у него от этого пострадала самооценка, и вот теперь вроде в жизни все есть, и все нормально, но он до сих пор ужасно страдает и никак не может начать или, наоборот, перестать, а иногда такое накатывает, что все кажется бессмысленным…


В общем, он, конечно, не туда попал, ведь есть специалисты, которые как раз на таком собаку съели, но что ж теперь делать — не выгонять же его!


— Ну рассказывайте, — предложила я мужчине, назвавшемуся Робертом.


— Мой дедушка был академиком. Мы жили очень обеспеченно по тем временам, и у нас была большая дача — участок, поросший соснами, за высоким забором, в курортном поселке. Я фактически жил там с мая по октябрь. Мои отец и мать постоянно ссорились и выясняли отношения. Она обвиняла его в том, что он женился на ней не по любви, а из-за доступа к материальным благам, а он говорил, что это как раз неважно, но вот то, что при таком отце она оказалась дурой, — это действительно оказалось для него сюрпризом. При всем этом родители вовсе не собирались разводиться — они и сейчас вместе, — это у них был такой способ общения. Я же был тихим, мечтательным ребенком…


«Сейчас Гумилева процитирует, про колдовского ребенка», — подумала я. Не процитировал, но в общем все шло так, как я и предполагала. Я даже задремывать начала.


— Я прочел вашу книжку «Класс коррекции» (повесть про младших подростков, один из героев — инвалид-опорник. — Прим. автора), — сказал Роберт, видимо, заметивший мое состояние.


— Тогда, в детстве? — вежливо поинтересовалась я.


— Нет, сейчас, две недели назад, когда записался на прием.


«Поздновато что-то», — подумала я и приоткрыла один глаз, чтобы исподтишка наново оценить его моторику — вдруг он сам хорошо реабилитировавшийся инвалид детства. С моторикой на вид все было в порядке.


— В сущности, до меня никому не было дела, и я часто оставался на даче с няней. Моя няня была в общем-то хорошей женщиной, но она пила. — Я открыла оба глаза. — Иногда воровала коньяк у дедушки в кабинете, иногда привозила выпивку из города. В поселковом магазине никогда ничего не покупала — шифровалась. Когда выпьет — мирно засыпала, а я ее не тревожил. Калитку и ворота няня предусмотрительно запирала, но я нашел доску в заборе, которая отодвигалась, и отправлялся в путешествия.


— Сколько вам было лет?


— В то лето — десять, хотя я был щуплым и выглядел младше. Тогда свободно передвигающиеся по поселку дети такого возраста не вызывали ни малейшего удивления, это было в порядке вещей. Я много читал, жил в мире приключенческих книг и воображал себя отважным исследователем.


— Вы путешествовали в одиночку?


— Да, и это было проблемой: я был замкнут и не умел сам внедряться в детские компании, хотя мне, конечно, хотелось. Плюс я боялся, что кто-нибудь из детей выдаст меня взрослым и тогда мои путешествия, скорее всего, прекратятся. Поэтому я наблюдал из тени.


— И вот однажды?..


— И вот однажды я набрел на высоченный глухой забор, огораживающий довольно большой кусок соснового леса. Не личная дача. Никакой вывески. Что же это? Военный объект? В курортном поселке? Потом, когда мы с няней пошли гулять, я специально повел ее уже известной мне дорогой и спросил небрежно: а там что? «У-у! — сказала няня и погрозила мне пальцем. — Видишь, проход закрыт? Даже не думай! Там уроды живут!» Вы представляете, как взвилась моя фантазия?


— Пожалуй, представляю, — кивнула я.


— С того дня я искал вход в обиталище таинственных уродов. И естественно, довольно быстро нашел — диаметр уходящей под забор сточной канавы оказался для меня вполне достаточным. Там было очень грязно, но я моментально нашел выход — принес из дома и спрятал в кустах свои старые брюки и драную футболку, в которые и переодевался перед форсированием канавы. Территория уродов оказалась чистым, безлюдным и, к моему разочарованию, довольно скучным местом. Три двухэтажных дома и один одноэтажный. Была вроде бы прачечная (у входа стояли два ящика с бельем). Из нескольких окон пахло пригоревшим молоком — наверное, столовая или кухня… И это все?


Я крался вдоль забора с внутренней стороны, там, где росли кусты и иван-чай. Окна даже первого этажа были слишком высокими, чтобы я мог в них заглянуть. В этот момент из «столовой» вышел огромный (для меня тогдашнего) мужчина, толкавший тележку. Я метнулся в узкий промежуток между забором и одним из двухэтажных зданий, почти сплошь заросший высокой крапивой. От ожогов я приглушенно взвизгнул и тут же закусил ладонь. Выйти было нельзя, и я прислонился к забору, стараясь не шевелиться. В этот момент сверху отворилось окно и раздалось какое-то странное мычание. Ни жив ни мертв я поднял взгляд и увидел большую голову с маленьким треугольным личиком и огромными светло-коричневыми, почти желтыми глазами. Потом — оживленно жестикулирующие, невероятно тонкие руки. И опять мычание. Тут я понял, что встретился с одним из обещанных мне няней уродов. Еще помахав руками, он улыбнулся мне, и я, преодолев страх, улыбнулся ему в ответ.


— Вы еще приходили туда?


— Каждый раз, как только мог. Спустя две недели я научился убегать из спальни поздним вечером через окно. А у них после девяти был полный отбой, всем «буйным» просто вкалывали успокоительное.


— Ваш знакомый все-таки мог говорить? Или вы потом познакомились с кем-то еще?


— Нет, он был глухонемым. Кажется, он знал язык жестов, но я его, конечно, не понимал. Иногда нам удавалось обмениваться записками (он писал крупными и корявыми печатными буквами), но больше мы общались на придуманном нами самими языке. И вскоре уже неплохо понимали друг друга. И вполне себе оживленно общались часами: задавали вопросы, отвечали, вместе смеялись и грустили. Это была такая большая и увлекательная шарада, приключение — и для меня, и для него. Я не знаю, сколько лет ему было, но сейчас думаю, что существенно больше, чем мне — пятнадцать? Шестнадцать? Он не мог ходить — только ползать. Сидеть тоже долго не мог, мешала огромная голова — уставал. В палате он был самым смышленым и развитым, хотя остальные и слышали, и могли бы говорить, если бы… ну в общем, вы понимаете. Их мир был крайне узок. Телевизора у них не было. Было радио, но он его не слышал. Я приносил всякие вещи: игрушки, сласти, цветы шиповника, сосновые ветки, стручки акации, книжки с картинками, ведерко с песком, водоросли, жуков в коробочке. Он спускал в окно веревку, связанную из кусочков, я привязывал свои подарки, он поднимал их наверх. С видимым наслаждением рассматривал, нюхал, трогал, мял, листал, ломал. Иногда отходил от окна — давал мне понять, что показывает принесенное мною другим. Другие как-то откликались, я слышал из глубины комнаты странные звуки. Если силы его тонких рук не хватало, он использовал для подъема однопалатника — тоже неходячего, но с сильными руками, зверообразного, вообще без лба — жесткие черные волосы углом росли у него прямо от переносицы. В конце встречи все принесенное неизменно спускалось обратно: мы шифровались не хуже моей пьяницы-няни. Однажды он попросил молоток. Мне было всего десять, но я что-то почувствовал — и дал ему понять, что не сумел его найти. Как ни странно, нам было хорошо и интересно вместе. Он хотел все знать о мире, в котором я живу. Я нарисовал ему план моей дачи, показал фотографию семьи, принес убогий рисунок моей школы. Я тоже хотел знать. Он спросил: ты уверен? Я сказал: да. Тогда он велел мне прийти попозже, принести толстую веревку, привязать ее конец к палке и кинуть палку в окно. Зверообразный парень помог мне подняться по веревке наверх. Мой друг стал моим Вергилием. Мы даже сумели выйти в коридор и пройти по всем шести или семи палатам. В эту ночь мой мир перевернулся. Голова казалась стеклянной. Но я спокойно вылез в окно и пришел домой. На следующий день у меня поднялась температура до сорока одного градуса. Но я все равно рвался пойти туда и кричал в бреду: пустите, он меня ждет! Как только мне стало лучше, я снова был под его окном, в изрядно вытоптанной крапиве. Он дал мне понять: я думал, ты больше не придешь. А вот фиг тебе! — ответил я. Но через неделю нас поймали, ибо как мы ни шифровались, персонал все же что-то заподозрил.


Мне пригрозили милицией, и я сразу же назвал свою фамилию и адрес. Отпустить меня отказались, кто-то из персонала пошел к нам на дачу. Заведующая велела запереть меня в кабинете. Я рыдал. Одна из служащих сказала сама себе: пусть они попрощаются, — и отвела меня под окно. Я до сих пор вижу эту картину, в малейших подробностях, как видеоклип. Он махал руками и улыбался. Я продолжал рыдать. Редкостный случай: дедушка сам приехал за мной на машине…


— Что было потом?


— Няню выгнали со страшным скандалом, меня забрали в город. На следующее лето мы поехали в Крым. Потом меня отправили в лагерь в Болгарии. Потом еще что-то. Потом академическую дачу не то продали, не то отобрали. Я пытался говорить с родителями, с дедом — они испуганно отмахивались.


— Вы еще бывали там?


— Приехал уже взрослым. Увидел на том месте ресторан и гостевой дом.


— Вы помните его фамилию?


— Мы не знали даже имен друг друга. Он называл меня «мальчик из крапивы», а я его — «урод из окна».


— Это работа для гештальтиста, — подумав, сказала я.


— Все уже было, — вздохнул Роберт. — Два стула и прочее. Он ничего мне не ответил. Стало только хуже. Кроме гештальта, была еще психодрама, и арт-терапия, и… рассказывать дальше?


— Пожалуй, нет. Кем вы работаете?


— У меня своя фирма по организации праздников. Вы не представляете, как бушевала моя естественно-научная семья, когда я озвучил свои предпочтения. Они кричали, что не позволят, чтобы их единственный наследник организовывал бег в мешках в санаториях.


— Представляю, — вздохнула я. — А почему вы выбрали именно это?


— Мне хотелось нести радость, а не резать лягушек.


— Понимаю. Но увы, кажется, я не могу предложить вам ничего из того, что вы еще не пробовали.


— Да, конечно, отпустить меня мог бы только он сам… Простите, наверное, мне просто хотелось еще раз вспомнить. Вы ведь биолог, вы понимаете, что, кого я увидел в ту ночь?


— Да.


— Спасибо, простите еще раз. До свидания.


***


Я не могла не думать об этой истории. У меня хорошее воображение. Ночь, крапива, встреча двух миров, экскурсия десятилетнего мальчика по закрытому для всех аду за высоким забором. Гештальт не сработал. Почему? Однажды я вспомнила его слова: я и сейчас вижу это как видеоклип, в мельчайших подробностях. Зачем мозг это сохранил? Может быть, там есть разгадка, решение? Видеоклип — это не картинка, это движение. Нашла телефон, позвонила.


— Выучите жестовый язык глухих. Хотя бы немного.


— Не проблема, — моментально откликнулся Роберт. — Любые языки легко мне даются. А зачем?


— Мысленно просмотрите еще раз так запомнившийся вам прощальный клип.


***


Он явно нервничал. Сел и жестко сцепил ладони.


— Я не все понял. Но там точно было вот что: мы больше не увидимся, но я не боюсь. И ты не бойся. Ничего нельзя удержать навсегда. Ты дал мне и другим большой вкусный кусок. Это спасибо. Я тоже дал тебе большой кусок. Теперь иди с этим и живи. Все идут по дороге, это правильно. Помни меня, я тоже буду тебя помнить.


— Он еще тогда отпустил вас. Я так и думала. Поэтому вы и помнили столько лет, чтобы однажды прочесть.


— Этот кусок, про который он говорит…


— Если бы не было этой встречи, вполне вероятно, что вы сейчас резали бы лягушек в соответствии с семейными традициями. Ваше знакомство неизмеримо расширило и придало объем не только его, но и вашему миру.


— Именно так. Новые измерения. Опора на себя. И силы противостоять. Как сказал бы он сам: это — спасибо!


В коридоре его ждала миниатюрная женщина, также странновато одетая. Надеюсь, что теперь у них все получится.



(c) Катерина Мурашова

Показать полностью
1267

Дрессированный красавец

— Можно я сначала одна зайду, без сына?


Прием только начинался, и я подходила к своему кабинету. Навстречу мне с коридорной банкетки поднялись моложавая ухоженная женщина и один из самых красивых юношей, каких я вообще когда-нибудь видела.


Льняные кудри, высокие скулы, большие ярко-голубые глаза — персонаж из сказки. Снегурочка, Лель — что-то оттуда. Или реклама зубной пасты. Секунда восхищенного разглядывания — и я уловила в его красоте какую-то странность, но не стала о ней думать.


— Да, разумеется, проходите, — мне почему-то даже понравилось, что восхитительный юноша останется в коридоре. С чего бы это?


— Ярик, ты пока посиди здесь.


В кабинете она села в кресло, и под безжалостным к полутонам неоновым освещением я увидела морщинки и замазанные косметикой круги под глазами.


— У моего сына Ярослава — умственная отсталость.


Я возмущенно вскинулась, но тут же взяла себя в руки.


— Вы уверены?


— Более чем. Помимо моих собственных ежедневных многолетних наблюдений это подтвердили не то пять, не то шесть не связанных между собой специалистов.


— Но он выглядит… — все-таки не удержалась я.


— Да, внешность… Я бы предпочла, чтобы Ярик не был так красив… — она вскинула руку. — Я все объясню. Но сначала скажите, сколько, по-вашему, ему лет?


— Шестнадцать? — предположила я.


— Двадцать два, — сказала мать Ярослава.


— Так, — мне ничего не оставалось, как признать свою ошибку. — Он чем-то сейчас занят?


— Да, Ярик учится в институте. На третьем курсе.


— Но помилуйте! — я растерялась. — Как умственно отсталый человек может успешно учиться в институте?!


Женщина вздохнула и начала свой рассказ.


Ярик был вторым ребенком, и никаких сложностей в родах никто не ожидал. Однако с самого начала что-то пошло не так. Была стимуляция, долгий безводный период и наконец срочное кесарево сечение. Сначала казалось, что все обошлось. Ребенок хорошо ел, спал, двигался, улыбался, прибавлял в весе. К тому же он уже тогда был очаровательным. Только к трем годам стало ясно, что проблемы все-таки есть. Поставили ЗПР (задержка психического развития).


— И вот тут я не согласилась, — сообщила мать. — Внешность его или еще что-то сыграло роль, я не знаю, но я стала его учить вести себя как нормальные дети.


— Заниматься с ним? Развивать?


— Это конечно тоже. Он с няней ходил на занятия, к нам приходил дефектолог на дом, но я сама делала другое: я именно учила его, можно сказать, дрессировала, как комнатную собачку. Учила ВЫГЛЯДЕТЬ обычным ребенком. Он был очень привязан ко мне и хотел научиться. Он быстро, не понимая, выучил все вежливые формулы, научился смотреть на меня в незнакомой обстановке, ловить мои сигналы, которые я подавала незаметно для других, и реагировать на них. Я испытывала странное чувство удовлетворения: когда мы были вдвоем, никто не догадывался, что Ярик в свои пять лет не только не может поддерживать разговор, но даже плохо понимает обращенную к нему речь.


— У вас ведь был еще один ребенок?


— Да, старшая дочь. Она сейчас живет в Англии. У нее уже своя семья. Брата она вежливо ненавидит.


— Почему?


— Она считает, что он отобрал у нее все мое внимание и испортил ей жизнь. Она была умницей, отличницей, спортсменкой, но на ее достижения, как ей казалось, я не обращала должного внимания. В чем-то она, несомненно, права. Сейчас она спрашивает о брате так: а как там твой ангельский идиотик поживает?


— А что думает по этому поводу ваш муж, отец детей?


— Он практически ничего об этом не думает. Он крупный предприниматель, весьма богат, кроме нас, у него есть еще две неофициальных семьи, в которых две женщины чуть ли не вдвое моложе меня и два совершенно нормальных сына, он их всех поддерживает, успехами дочки обоснованно гордился, когда пришло время, отправил ее учиться в Англию… То, что я полностью посвятила себя Ярику, его в общем-то устраивает, я к нему ни с чем не пристаю, денег он мне дает и менять, насколько я понимаю, ничего не собирается. Впрочем, я не помню, когда мы с ним последний раз говорили больше чем пять минут кряду.


— Но институт? — вернулась я к поразившей меня детали. — Может быть, у Ярика все-таки произошла какая-то компенсация?


— Ну разумеется! Мне повезло в том, что Ярик — яркий флегматик. Он даже в детстве совершенно не был склонен бегать, орать, что-то ломать. Если его оставляли в покое, он просто часами сидел и, тихо гудя или жужжа, переставлял на ковре машинки, детали от конструктора или еще что-то в этом же духе. В детском саду он присутствовал на всех занятиях. Три раза в неделю мне разрешали быть рядом с ним, и тогда мы вместе что-то лепили, вырезали, клеили. Я дополнительно платила воспитательнице, чтобы в оставшиеся два дня она тоже уделяла ему какое-то внимание, привлекала к общим играм. Его всегда любили девочки, играли в него, как в большую куклу. Ему это нравилось, он им улыбался и за все говорил спасибо. И еще: вы так мне помогли, не знаю, как бы я без вас справился. Смысла этих формул он не понимал, но людям было приятно их слышать, это он видел и чувствовал, и никогда не забывал сказать, как я его научила.


Потом мы пошли в небольшую частную школу. Я говорю «мы», потому что училась в ней, конечно, в основном я. Ярик никому не мешал на уроках, и за наши деньги учителя готовы были закрывать глаза на то, что он не усваивает программу. Еще с ним занимались два репетитора, логопед и дефектолог. Но вы правы, само по себе развитие все-таки шло. К одиннадцати годам Ярик научился читать и писать. А к четырнадцати даже полюбил читать сказки и сборники типа «Денискиных рассказов».


— Как же он сдал выпускные экзамены?


— Это было сложно. Сочинение за него написали, он только переписал. Кстати, у Ярика прекрасный почерк, в прежние времена он мог бы работать каллиграфом. Задачи тоже решили за него. По остальным предметам мы заранее знали билеты, которые нам достанутся. Пять билетов. Мы учили их девять месяцев. У Ярика в общем-то совсем неплохая память, но он вечно все путает, если это не закреплено действием руками. Он перепутал формулу по физике с формулой по геометрии, а так справился в общем-то неплохо. Институт у нас, как вы понимаете, тоже коммерческий. Туда берут всех и учат — не пойми кто не пойми чему. Его специальность называется «торговый менеджмент». Знаете, даже я сама порою не понимаю, что там к чему относится и как между собой связано. Чувствую себя Яриком.


— Послушайте, но как он общался и общается с другими детьми, людьми? В школе, в институте?


— Он почти не общается. Я привожу его на машине к началу занятий, увожу сразу после. В промежутке он стоит рядом с другими, молчит, кивает, улыбается, наблюдает, знает два десятка формул типа: «у меня не сложилось определенного мнения по этому поводу», «мне трудно судить», «я, пожалуй, скорее согласен, чем не согласен с имярек», «боюсь, мне тут нечего сказать»… Его считают не особо умным, но очень приятным. Он может в том же ключе вести себя в кино, театре, на светском рауте. Когда у нас бывают гости, он очень мило за ними ухаживает. Самое страшное в последнее время — это, конечно, девушки…


— ?!


— Вы же видели Ярика. К тому же им известно, что он из богатой семьи. Они хотят с ним встречаться, спать и далее везде… Меня же они считают ужасной мегерой, которая ни на минуту не выпускает сыночка из своих цепких лап.


— Но вы же она и есть? – улыбнулась я. Я не боялась ее ранить, после всего ею проделанного она была так сильна, что «вам и не снилось».


— Да, конечно. И вот я пришла к вам с вопросом: что же мне делать дальше?


— Боже мой, но откуда же я знаю?!


— Я вижу, что вы мне не очень поверили. Давайте вы с ним без меня поговорите?


— Давайте.


Я поговорила с Ярославом. Странное ощущение. Двадцать два года, внешность шестнадцатилетнего и ощущение, что говоришь с младшим подростком — одиннадцать-двенадцать лет. Любит мультики и маму с папой. В школе нравилось, особенно уроки физкультуры, труда и «технического творчества». В институте не нравится — совсем ничего не понятно, к концу лекций очень болит голова.


— Я не сказала вам, может быть, главного, — вернувшаяся мать Ярослава потерла руками виски. — Ярик знает о своем состоянии. Я рассказала ему, и он понял.


— Да, — кивнул Ярик. — У меня повреждены мозги. Поэтому я с трудом учусь и понимаю меньше других. Это большая проблема, чтобы мне жить дальше.


— Офигеть, — сказала я и обернулась к матери. — Вы совершили почти чудо, но не поняли, может быть, главного. Мир — не плоская лепешка, он как торт «Наполеон». Вы прикидывали на один, максимум два слоя, и получалось, что вашему сыну не на что рассчитывать. Но смотрите: Ярик умеет читать и писать. А вы знаете, что еще 200 лет назад четырех из десяти учеников церковно-приходских школ отправляли назад в семьи с приговором «необучаем»? И они ведь, заметьте, от этого не гибли, а просто на всю жизнь оставались неграмотными крестьянами. Вполне адаптированными к своей крестьянской жизни.


— Вы думаете, нам стоит купить Ярику ферму? — усмехнулась женщина.


— Не знаю. Ярик не упоминал, что он любит животных и растения. Ему нравятся большие машины. — Юноша энергично закивал. — Может быть, комбайнер? — я подмигнула матери. — Но есть ведь еще заводы и фабрики с огромными современными станками, а наглядно-действенное мышление у Ярика сохранно, и кто знает, возможно, он вполне мог бы усвоить несколько алгоритмов и получать свое удовольствие от подвластности ему этих механических штук. А еще есть красивые магазины электроники и прочей бытовой техники — с аккуратными, совершенно пластмассовыми мальчиками в каждом отделе, которые лично мне всегда, при попытке любого с ними контакта, кажутся выпускниками коррекционных школ…


— Вы думаете, я мог бы, как они? — жадно спросил внимательно прислушивающийся к разговору Ярик. — Ух ты! А институт как же?


— Ну, институт тогда придется бросить, конечно, это же нормальная работа, посменная, если я правильно понимаю…


Ярик умоляюще сложил руки перед грудью (мне показалось, что только хорошее воспитание не позволило ему броситься перед матерью на колени):


— Мамочка, миленькая, можно я буду вместо института в магазине стоять? Я все товары смогу выучить и покупателям говорить. Я же видел…


— Ну, я не знаю… — женщина явно растерялась.


— Подумайте об этом, — предложила я. — Можно договориться на испытательный срок. Ярик у вас не хватает звезд с неба, но безукоризненно вежлив, красив, дисциплинирован и исполнителен.


— Я смогу? Я смогу. Ух ты! Я смогу! — прекрасное лицо юноши даже как-то ожило от предвкушения.


— Спасибо, я подумаю об этом, — механически сказала женщина. На психологических тренингах так учат отказывать.


Я вздохнула. Ну что ж, я попыталась. Они ушли.


***


В следующий раз она пришла спустя пару лет, без Ярослава. Я ее, конечно, не узнала. Она напомнила.


— Я опять не знаю, что мне делать. Все было хорошо. Ярик работал в большом магазине. Его там любили. С самого начала мы ни от кого не скрывали, что у него ментальные проблемы, и поэтому его не переводили из отдела в отдел, как других. Свой отдел он знал назубок, прекрасно справлялся со своими обязанностями, раскладывал товар, ориентировал покупателей. Но тут впервые за четверть века в его жизнь решил вмешаться отец. Он забрал его из магазина и устроил на один из своих заводов…


В дверь энергично постучали.


— Здравствуйте, — на пороге стоял Ярослав и ослепительно улыбался. За прошедшие годы он стал взрослее и коренастее. — Я теперь хочу вам сказать, что это я сам папу попросил про завод. Он меня туда сначала водил, и мне все показали. Ух ты, как там здорово! В магазине было хорошо, но помните, я машины люблю. И всегда любил. Мне с ними интересно и спокойно. Они не ждут, что я с ними говорить буду. Там на правильную кнопку нажал — и ух ты! И еще я там с Ритой познакомился…


— Девушка из деревни в Псковской области, которая на конвейере работает, — уточнила мать. — И у нее маленький ребенок.


— Ух ты, Максик такой хорошенький! Я ему самолетик из бумаги сделал и водяную бомбочку, он так смеялся! И послушайте меня и вы, и мама: дело не только, чтобы с Ритой спать, хотя это — ух ты! — как хорошо. Но она мультики любит смотреть, как и я, и французские комедии, и я все понимаю, что она мне говорит. И готовит она хорошо.


— Это ведь счастье? — спросила я у матери.


— Но разве?..


— Если бы вы не сделали всего того, что вы для Ярика сделали, оно и близко не было бы возможным.


— Вы так думаете?


— Я в этом уверена.



(c)Катерина Мурашова, snob.ru

Показать полностью
Похожие посты закончились. Возможно, вас заинтересуют другие посты по тегам: