oldmax

Системы сбоили. С тех пор как мы преодолели сферу Хилла - последнюю границу Солнечной системы, начались неполадки. Не запустился ускоритель, шалит электроника, а главное - пропала связь с Землёй. Уже несколько рабочих циклов мы не можем найти причину.

Особенно обидно оттого, что произошло это с нами - первыми, кто вышел за пределы…

Корабль завис в межзвездном пространстве. Состояние экипажа отвратительное. Тот шум, что доносится извне и на который, поначалу, не обращали внимание, стал интенсивнее. Мы так и не смогли понять его происхождение. В любом случае, из-за него у всех команды страшные головные боли.

С этого дня буду вести записи – память стала подводить...

Сегодня у капитана пошла носом кровь. Он потерял сознание, а как пришёл в себя, начал смеяться. Странное зрелище: здоровенный бородатый мужик заливается как ребёнок. Мы поместили его в изолятор. Теперь командир я…

День следующий. Больше половины экипажа носокровит, а после смеётся. Ловим их по всему кораблю и запираем в каютах...

Теперь все, кроме меня полоумные дебилы: они или смеются, или разговаривают с кем-то. Интересно, ведь на их фоне странным кажусь я...

Не знаю, сколько дней я не делал записи, вообще смутно помню что происходило. Радует, что кровь уже не идёт носом. Скулы только болят - ещё бы столько дней в режиме непрерывного смеха.

У меня галлюцинации. Голос звучит в голове, но я точно знаю, что возникает он снаружи, где-то там, за пределами корабля. Другие тоже его слышат. Они разговаривают с ним.

Наверное, это действие какого-то, неизвестного вида излучения. Симптоматика схожа у всех членов команды. Нам бы помог врач, только для этого нужно сначала вылечить его…

Экипаж умоляет отпустить их наружу. К нему. Это безумие. Но ещё несколько дней стонов, нытья и просьб и я сам начну выбрасывать их за борт.

Первая группа вышла в открытый космос. Они не хотели надевать скафандры! Что они делают? Нельзя было снимать шлемы. Я думал, что страх - это видеть, как люди погибают в пустоте. Но настоящий ужас – это то, что другие идут следом…

Я остался один. Нашёл нейролептики в медицинском отсеке, теперь пью таблетки, галлюцинации почти прошли. Совершенно очевидно, что наша миссия провалена, впрочем, ресурсов корабля хватит на долгие годы. Попробую восстановить связь, тогда появится шанс на спасение…

…постойте, а ведь он что-то шепчет мне? Почему я не прислушивался раньше? Ведь он разумен. Намного более чем кто-либо. Вселенский разум? Я не до конца верю ему. Только… выйду и спрошу: почему позвал последним меня?

Он даст ответы на все вопросы.

— Сколько их там?

— Миллионы миллиардов, — человек выглядел растерянным и не сразу ответил на вопрос, — много, никто и не знает точно.

Пёс похлопал себя лапой по боку в поисках кармана, но не найдя такового, обратился к хозяину:

— У тебя есть сигареты?

— Слушай, — мужчина наморщил лоб и тряхнул головой, — я готов смириться с тем, что ты теперь говоришь, но если моя собака будет ещё и курить...

Мохнатый бросил недовольный взгляд и возмущённо произнёс:

— Тебе придётся привыкнуть, и вообще, может, перестанешь называть меня собакой?

— Может перестану, может нет! Или ты предлагаешь по имени к тебе обращаться?

— Нет, "Шарик" всё-таки звучит по-собачьи.

— Потому что ты и есть собака! — мужчина даже взвизгнул, но после вздохнул и с ноткой извинения продолжил: — Хорошо, давай придумаем тебе другое имя.

Пёс задумался, а чтобы показать глубину и серьёзность размышлений, потёр лапой подбородок, и многозначительно протянул "ммм".

— Всё! Придумал! Зови меня Георгий! — радостно заключил он и протянул лапу.

— Очень приятно — Константин.

— И всё-таки, сколько их?

— Знаешь, мне кажется, никто так никогда и не узнает, сколько на самом деле звёзд на небе. Давай представим, что бесконечно. Пусть будет такое число.

Оба замолчали, похоже, каждому понравился такой ответ. В наступившей тишине они продолжили смотреть на небо. Залитое звёздами, такое чистое и спокойное. А огромный кругляш луны завис, будто над самой головой. Протяни, казалось, руку - и коснёшься её.

Задрожала земля под ногами, одновременно с этим раздался тяжелый низкий гул, который шёл, как казалось из самых глубин. Человек не удержался на ногах и упал. Пёс помог ему подняться. Мужчина хотел почесать его за ухом в знак благодарности, но вовремя спохватился и ограничился кивком.

— А правда, что звёзды увидят нас только через много-много лет? — пёс с надеждой посмотрел на человека.

— Да, даже самая близкая звезда увидит катастрофу года через четыре, не раньше. Лишь тогда, когда наш свет достигнет её, - мужчина замолчал в раздумье, а затем спросил: — В этот раз, вроде бы, меньше тряхнуло. А вдруг всё обойдётся?

Георгий, его последний друг и собеседник, ответил не сразу.

— Нет. Я не просто знаю, я чувствую, что это конец. Ты и сам это понимаешь, ведь собаки просто так не начинают говорить. Давай не будем об этом. Лучше скажи, сколько времени свет идёт до луны?

Мужчина задумался, вспоминая.

— Чуть больше секунды, мне кажется.

— Знаешь, — Пёс говорил, медленно подбирая слова, — это хорошо, что звёзд бесконечно и для них мы будем существовать даже спустя столетия. Но я почему-то особенно счастлив, что с точки зрения Луны мы будем жить ещё целую секунду.

И оба посмотрели на неё.

Земля задрожала.

Небольшой рассказ, даже миниатюра. Буду рад отзывам, замечаниям

'Мой хвойный лес в зиме, и два актера.

А сосны-зрители томятся в ожиданье представленья'.

Она сидела на снегу: пальто распахнуто, шапка и варежки лежали рядом. Её разгоряченное тело остывало. Пар валил отовсюду: изо рта, ноздрей, рук, с каждой частички кожи – должно быть, душа испарялась вверх.

***

Уже начинало темнеть, когда они выбежали на эту поляну в лесу – идеально круглую, словно подготовленную неведомой силой. Сосны, на миг расступившись, чтобы впустить их, вновь сомкнулись дружной стеной. Свет, так удачно освещавший центр поляны, совсем терялся по краям.

- Мы, как на сцене здесь! – обильно выдыхая пар, сказал мужчина.

Он подставил одну ногу к другой и, отведя руку в сторону, поклонился:

- Дамы и господа… Сосны и соснихи! - звучным голосом продолжил новоявленный актер. – Как удачно вы все здесь собрались! Ведь только сегодня и только сейчас: любовь и счастье, радость и веселье, жизнь и смерть в нашем представлении, - он повернулся к ней, как бы приглашая присоединиться.

Она уже начала уставать и слово «смерть» на мгновение сдвинуло её брови, но озорно-блаженное настроение прогулки как бы располагало к дурачеству, и женщина картинно сделала реверанс, приподняв полы пальто.

- А что мы будем им показывать? – шепнула она мужчине.

- Давай Ромеу и Джульетту, - так же шепотом вторил он, - я, правда, особо не помню что там к чему, но они же деревья.

И уже нарочито громко продолжил:

- О, Джулька! Как рад, что ты пришла сюда!

- Ну, вообще-то не сюда, а в больницу к тебе и скажи спасибо, что доктор дежурная моя бывшая одногруппница, а то так бы и сидел сейчас в палате с дедами, - подмигнув, ответила она ему, а лесу уже сказала: - Да, мой любимый! Неслась к тебе я, крыла любви эксплуатируя!

Резвясь, продолжили они своё представление, и с каждым жестом, взглядом, словом всё более входя во вкус. Быть может оттого, что были счастливы или «сцена» располагала к этому. И даже подступивший мороз не мог отвлечь, пробить жар тел их.

Когда весь снег был истоптан, а губы окончательно обветрены, он посмотрел на неё. Взгляд его стал серьезен сначала в последних отзвуках смеха. И вот уже из лёгких летел поток воздуха, готовый превратиться в те важные слова. Но на излете превратился в смесь хрипа и кашля. Посмотрев на неё в предпоследний раз, он упал.

Деревья будто шагнули вперед, стремясь поближе рассмотреть, что там случилось. Поляна вдруг стала тесной, тёмной и душной.

Тишина звоном взорвалась в ушах женщины так, что не слышала она, как закричала, как звала его имя, хлестала по щекам. С оцепенением мыслей наблюдала она, как её руки запрокинули его голову, как ритмично давила грудь мужчины, дышала в него свой пар. И сложно сказать, как долго длилась остановка времени, но наконец, вновь всхрипнув, Ромео сделал вдох. Потом открыл глаза и взгляд его потерянный, как будто привыкал к темноте после яркого света.

Он и она приходили в себя, щедро дыша теплом вокруг, и собирались с мыслями. А, впрочем, просто смотрели руг на друга в последний раз.

Спустя мгновения, Ромео, громко захрипев, пытался ухватить ртом воздух, которого отчего-то стало мало. Джульетта опустила руки в кошмарном ощущенье дежавю.

***

Это потом, после всех проверок напишут, как пациент покинул самовольно отделение, как у него на фоне нагрузки сорвался ритм сердца, что спровоцировало отрыв тромба, который забил лёгочную артерию, в результате чего смерть наступила в течение нескольких минут, а сейчас…

***

Она сидела на снегу: пальто распахнуто, шапка и варежки лежали рядом. Её разгоряченное тело остывало. Пар валил отовсюду: изо рта, ноздрей, рук, с каждой частички кожи – должно быть, душа испарялась вверх. Женщина остывала медленнее, чем труп её мужчины.

А вокруг стояли, тихонько перешёптывались, сосны-зрители:

- Всё? Так быстро? - спросила одна другую.

- Подожди, - ответили ей, - сейчас действие второе начнется: Смерть Джульетты.

Маленькая Аня спускалась всё ниже. В своей крохотной четырехлетней ручке она крепко сжимала свечку. Конечно, можно было обойтись фонариком, но для первого похода Туда подходила только горящая свеча (пусть даже горячие капли,  то и дело сбегали вниз и обжигали руку).
Пламя задорно отплясывало, освещая путь. И, может быть, это в купе с детским воображением придавало таинственности  стенам погреба. Стены, казалось, были сделаны из неотесанного камня, под потолком  будто висели летучие мыши, а лестница уходила бесконечность. В общем, всё, как и подобает вековой постройке. Аня ещё не знала толком, что такое «вековое», но в её воображении погреб их дома превратился ничуть не меньше, чем  подвалы рыцарской крепости, полной тайн, сокровищ, и, конечно же, со своей собственной Чудовищай там – в темноте.
У  Чудовища должны были быть клыки и огромные лапища с длинными когтями, и, обязательно глаза, которые светятся в темноте. Именно из-за таких глаз она должна была бояться света (особенно свечного), или хотя бы слепнуть. Ну, хоть чуть-чуть.
Мама долго не пускала Аню в поход, но та не сдавалась. В ход пошло всё: просьбы, канючанье, крики и слёзы. Даже, пришлось прибегнуть к наипоследнейшему аргументу:
- Мама, я хоть и маленькая и могу напридумывать какой может быть опасным поход, но мы то с тобой знаем, что в погреб идти совсем неопасно – даже из дома выходить не надо, вход-то прямо у нас в прихожей. Ты только откроешь мне крышку, а дальше я сама справлюсь. А то, что свет там сломался не беда – я свечку возьму.
Наконец, мама сдалась и даже согласилась не стоять слишком близко у входа, во время Аниного путешествия. Девочка боялась, что мать, которая и так болела уже несколько дней, надышится  сырым воздухом и простудится сильнее. Именно за лечебным зельем собралась Аня в столь нелегкое путешествие. Ведь, что может быть целебнее, чем малиновое варенье!
И вот он долгожданный, волнительный момент - мать открыла погреб, вручила дочери зажженную свечу и наставила напоследок:
- Иди аккуратно и, если что, помни – я всегда рядом.
Спуск, казалось, длился уже целую вечность. И мама была очень далеко. Аню, хоть и полную решимости, трясло от страха. Но она высоко держала свечку над головой (чтобы свет подал и за спину, отпугивая Чудовищу).
Наконец, заветная полка с банками-зельями достигнута. Аня тщательно выбрала ту, что была больше всех: «Нужно больше лекарства!» Да и ходить сюда ещё раз не хочется. Но тут возникло весомое препятствие: в четыре года нести трехлитровую банку трудно и двумя руками, а, тем более, что одну из них занимала свеча. Но отважная целительница сделала единственный, как казалось, правильный выбор. Она задула свечку, бросила её на пол, на ощупь взяла заветный сосуд и помчалась к выходу.
Из темноты за ней бросилась Чудовища.
Аня не слышала ни её шагов, ни рычания (или что она там должно издавать), и почему-то от этого было только страшнее. Весь мир состоял из быстрых ритмичных ударов в груди, от которых её подбрасывало и боя барабанов в ушах.
Два метра, и несколько секунд прошло с тех пор как пламя погасло. Два метра и несколько секунд для взрослого человека. Но детский страх удивительно умеет раздвигает расстояние и останавливать время
Аня выскочила из погреба и согнулась, защищая банку своим крохотным детским телом. Её трясло. Дышала она шумно и быстро. Но в глазах страх постепенно сменялся радостью. И вот на лице ребенка засияла улыбка: «Она справилась! Смогла! Вот она банка! А Чудовища не успела!»
Путешественница поставила сильно потяжелевшую банку и звонко пропела:
- Мама! Я вернулась!
Мама была рядом. Она сидела на кресле, сильно откинув голову назад. Одна рука безвольно свисала вниз, другая лежала на груди.
- Мама! Ты чего уснула? Я же пришла! – Аня потрясла мать за плечо.
Потом сильнее.
Потом ещё сильнее.
Тело женщины отклонилось в сторону, отчего голова резко упала на бок.
Аня и спустя годы не могла вспомнить, когда поняла, что мать умерла. Она только помнила, как не могла открыть крышку банки, как разбила её об пол, как ложкой собрала варенье (обязательно без осколков, чтобы мама не поранилась!).
Как она обмазала губы матери вареньем, помнила размыто. Должно быть, слёзы тогда уже начали течь.
***
Анна Владимировна стояла у окна и смотрела, как дождь размывал мир с той стороны. В свои тридцать лет она уже имела достаточно седых волос на голове, и не собиралась их скрывать. Её муж сидел на кровати, обхватив голову руками. Рядом стояла маленькая кучерявая дочурка. Девочка, наконец, решилась взять мать за руку, и от этого прикосновения Анна пришла в себя:
- Мама, а можно я с вами пойду в больницу?
- Да, если хочешь, пошли, конечно, - она погладила дочь по голове.
- А ты не боишься, что у тебя найдут этот лак, - букву «р» дочка ещё не научилась выговаривать.
Мать опустилась на корточки и с искренней улыбкой ответила:
- Не знаю, поймешь ли ты сейчас или потом, но наши придуманные страхи не так ужасны на самой деле. А вот реальность реальна. Но она имеет одно чудесное свойство - наступать хотим мы того или нет.  А раз это всё равно случиться, зачем тогда бояться?

Муська лежала на столе, уткнувшись мордой в груду историй болезни. Передние лапы она раскинула в стороны, задние – просто вытянула. Своей позой-крестом, нехарактерной для кошки, как будто говоря: «Это всё моё».Уставший врач отделения кардиологии с завистью посмотрел на животное:
— Вот ты вот легла - и спишь! А мне вот всё неудобно, как ни сядь.
Вымотанный после дежурства, он выглядел старше своих лет. И хотя вся работа была сделана ещё ночью, его не покидало предчувствие чего-то дурного. А предчувствия на то и существуют, чтобы сбываться.
Словно подтверждая догадки, распахнув двери, в кабинет влетело Это. Совсем юное, с курчавыми волосами, да ещё и белобрысое. И сразу затараторило:
— Здрасьте! Я – Давид. Меня направили к вам, ординатуру проходить.
Врач с подозрением посмотрел на явление и недовольно произнёс:
— А зачем?
— Как зачем, — ни на секунду не растерялся Давид, — учиться, людей спасать, ну, лечить то есть.
Доктор картинно нахмурил брови:
— А зачем ты мне? И так забот хватает, ¬— но в его голосе уже чувствовался интерес к новой персоне, — спасешь тут всех, мы и без работы останемся, — с неким подобием улыбки добавил кардиолог.
— Всех не спасти, ¬— неожиданно серьёзно ответил молодой врач.
—Ладно, садись, рассказывай, что знаешь, что умеешь, — уже мягче продолжил доктор.
Курчавый хотел было сесть за стол, занятый кошкой, но был остановлен жестом хозяина кабинета, который указал на соседнее кресло:
— Сядь туда, а то кошку разбудишь.
Давид с презрением посмотрел на Муську и, видимо, решив не спорить, повиновался.
— Итак. Как я и сказал, зовут меня Давид. Я уже 3 месяца проходил практику в поликлинике, и вот теперь попросился в стационар, к настоящей работе, так сказать. И, вообще, уже многое умею – больных самостоятельно вел.
В это время кошка потянулась, перевернулась на бок и свернулась в клубочек, оставив одно ухо «настороже», чтобы лучше слышать.
— Умеешь, значит? Вот тебе, как раз и Муська историю одну освободила, — врач аккуратно взял со стола ещё тёплую карту и передал ординатору.
— Пациент, лежит в шестой палате, мужчина, несколько дней в нашем отделении, — буднично произнёс доктор, — Твоя задача опросить, осмотреть, ознакомиться с анализами и доложить мне. Вопросы есть?
Давид бодро вскочил, потёр руки, и с улыбкой произнёс:
— Всё ясно. Можно идти?
Врач кивнул:
— Иди. А я подремлю немного, — он откинул голову на спинку кресла, — Я-то свою работу ещё ночью сделал.
***
Минут через тридцать курчавость ординаторской резко повысилась – Давид вернулся.
Врач открыл глаза, тряхнул головой, сбрасывая дрёму, и, зевая, произнес:
— Быстро ты. Закончил, что ли? Тогда рассказывай.
Давид положил историю на стол, сел в кресло и начал деловито:
— А что тут рассказывать? Состояние удовлетворительное. Жалобы отрицает. Анализы нормальные. Да и вообще – повезло мужику: инфаркт мелкоочаговый, скорая доставила быстро, лечение адекватное. Через пару дней можно выписывать. В общем, жить будет, — с улыбкой закончил курчавый.
— Мелкоочаговый, это ты бабкам на базаре говорить будешь, — строго сказал врач, — а я чтобы такого больше не слышал. То есть, как положено должен говорить: зона поражения, стадия и дальше по списку. Ты хоть кардиограмму расшифровывать умеешь?
—Ну, да, — надув губы, ответил Давид.
— Вот и славно, а то мелкоочаговый, блин.
Давид помолчал, и, так как наставлений больше не последовало, продолжил:
— А что дальше делать?
— Можем посидеть молча. Хотя ты, если хочешь, кофе выпей.
Давид налил кофе и принялся расхаживать по кабинету. А так как молчать в его планы не входило, поинтересовался:
— А кошак этот ваш?
— Сам ты кошак, — буркнул врач, — а это кошка. Но только не моя. Сама по себе она тут, давно очень — вздохнув, продолжил он, — хотя я привык уже: в уходе неприхотлива, только убирать приходится за ней.
— Страшенная она какая-то, — не унимался Давид, — облезлая, старая, как мир.
Муська даже голову подняла, посмотреть на хама. Красотой она и правда, не отличалась: облезлая шерсть, порванные уши, выбитый глаз. Как будто доживала последнюю жизнь.


— Раз уж тарахтишь, то давай хоть ближе к теме, — перевел разговор Врач. — Ты чего в кардиологию-то пошёл?
Давид аж засиял от улыбки:
— Вы не поверите, — принялся рассказывать он. — Я на третьем курсе кардиологию терпеть не мог, в особенности из-за ЭКГ – ничего в них не понимал. А потом преподаватель нам показывала обширный… эээ, ну, то есть трансмуральный инфаркт на плёнке. И вот, она когда острейшую стадию объясняла, то там изменения такие - изгиб, который на «кошачью спинку» похож. Мне интересно стало, зацепило. А дальше разбираться стал, понравилось. Ну, и как-то, затянуло меня. Вот я здесь, — закончил он.
Врач молчал. Казалось, легковесный рассказ стажёра чем-то зацепил его:
— А ты знаешь, как ещё «кошачью спинку» иногда называют?
— Как?
— Крылья Ангела смерти. Смерти, понимаешь? Как ты думаешь, сколько кардиограммок вам на учёбе досталось от живых людей?
—Ну, не знаю, может и ни одной, — недовольно ответил Давид, — но ваше название мне не нравится. Лучше уж «спинка». И похоже больше. Вот кошка проснется, я на ней и покажу.
Кошка зевнула, продемонстрировав черную пасть с отломанными клыками, и села. Казалось, что животное размышляло, посматривая то на доктора, то на Давида. Потом, как будто что-то решив, принялась умываться.
В это же время за дверью раздался топот ног, и сразу же в кабинет ворвалась медсестра:
— Пациенту в шестой плохо! Кажется, инфаркт снова, — выпалила она.
Врач скинул с себя маску спокойствия. В глазах его, на мгновение отразивших солнечный свет, можно было бы увидеть, насколько он, на самом деле, стар.
— Давид, вперед. Это твой! — чётко отдал команду врач, далее обратился уже к медсестре: — Мариш, готовь неотложку и запиши кардиограмму. Я сейчас.
Давид с медсестрой умчались.
Врач перевёл взгляд на Муську. Кошка, выгнув спину, когтями вцепилась в историю болезни. И, может быть, от причудливой игры света и тени, выглядела намного моложе.
— Ну, вот что ты? Зачем? Знаешь ведь, что самой Туда пора. Так нет же – цепляешься когтями. Опять прибирать за тобой — тихо произнёс врач.
Он встал с кресла и позволил себе последнюю слабость - потянулся. Тень от рук, почему-то, напомнила два огромных чёрных крыла.
А потом он поспешил. Хотя и знал, что уже поздно.

— А мне можно? — спросил маленький мальчик.— Можно всё, — Солнце улыбнулось, засияло ярче, — Абсолютно всё.
От яркого света малыш зажмурился, но когда свечение поутихло, разглядел качели (отчасти напоминающие колыбель), которые появились в Синеве.
— Как ты и просил, — солнце сдержало улыбку, чтобы в очередной раз не ослепить собеседника, — Можешь качаться.
Карапуз сделал первый, неуверенный шаг, покачнулся, но не упал. Но, каждый следующий шаг был всё увереннее. Остаток пути он уже пробежал. С трудом забрался на качели, и, сначала неуверенно, начал раскачиваться.
— Я ведь умер?
— Да, — ответило Солнце, — Умер и попал сюда.
Свечение Солнца пульсировало, как будто бы оно волновалось:
— Явился совсем уж маленьким, именно поэтому многое делаешь впервые. Что уж там – ты не то, что разговаривать – дышать не умел сначала.
Малыш перестал раскачиваться. Качели-колыбель замедляли ход. Он стал осматриваться вокруг.
— Почему здесь пусто? Ты же можешь создать всё.
— У меня и есть Всё. Целый мир. Мой живой мир.
Взгляд Солнца устремился вдаль, к тем мирам, которые оно освещало.
— Я ничего не понял, про какой ты мир говоришь. — на детском, невинном лице проявились зачатки эмоций, похожих на раздражение. — Лучше скажи, я быстро учусь? И, главное, чему?
— Здесь нет времени, поэтому учишься ты мгновенно. — Солнце задумалось, — А учишься ты не тому, чему следовало, ведь у тебя есть одна цель, для которой ты пришёл.
Качели остановились. Мальчик посмотрел на солнце. В глазах уже читалась мудрость. Время игр подходило к концу.
— Тогда скажи мне, для чего я здесь, — всё еще детским голосом спросил он.
— Чтобы стать таким же, как и я. Другого пути нет.
— Сейчас?
— Нет. У тебя ещё остались вопросы.
— И ты, наверное, знаешь, о чем я спрошу?
— Я знаю всё, — сияние едва заметно потускнело. Солнце уже понимало, чем это закончится.
— Я человек?
Солнце молчало. Оно сразу знало, что этот малыш так же, как и многие задаст этот вопрос и что придется дать ответ.
— Ты не совсем человек. Не успел стать им. Твои родители убили тебя нерожденного.
Мальчик спрыгнул с качелей. Кожа его уже начинала светиться. Тихим голосом, переходя на шёпот, в котором чувствовался растущий гнев, он произнес:
— Тогда я хочу, чтобы ты убило их. Отца и мать. Их родителей. Всех людей, да и всё живое в том мире, из которого я пришёл.
Мальчик наливался светом, который пронизывал его насквозь. Свет пульсировал, с каждым тактом становясь всё ярче и ярче.
— Ты можешь сделать это сам. — теперь уже Солнцу пришлось зажмуриваться. — Этот мир теперь твой, точная копия начального мира, из которого вышли все. А я оставлю тебя. Не люблю такие финалы.
***
Свет, исходящий от новой Звезды, распространяясь с чудовищной скоростью, сжигая всё на своём пути. Испепелив Ту планету, он не остановится, но продолжит своё разрушительное движение. Настолько, насколько хватит ярости.
***
Он и Она лежали под звездным небом, крепко держась за руки. Им было хорошо вместе. Хотя у Неё и было тоскливо на душе. Аборт, хоть и на ранних сроках, остается абортом. Он, должно быть, догадывался – виноватый вид его выдавал. Видимо, поэтому они молчали сегодня больше, чем обычно.
— Смотри! Какая яркая звезда! — с наигранным энтузиазмом произнес Он. — Я, почему-то раньше не замечал её.
— И правда яркая, — с ноткой обреченности сказала она.
— А вот интересно, — не унимался он, — вокруг неё же есть планеты? И жизнь может быть. И вот такие лежат там двое, тоже как мы с тобой, смотрят на звезды. Прикольно, да?
— Я чувствую, что нет там никакой жизни, — Её траурный тон тут же разогнал его напускную веселость. — У меня сердце болит от того, как там ей одной, этой звезде, в её безжизненном мире.
Чувство вины вернуло молчание в их оживленный мирок.

Ты болен. Только это не болезнь. Для большинства людей. Даже для тебя.

Ты умер. Только тебя вернули в твой мир. Точнее, он должен был быть твоим. Вот только, с каждым днём ты всё больше запутываешься в окружающей реальности. И ты даже не знаешь, происходит ли это в твоей голове или на самом деле? Нет. Ты не сходишь с ума. Но, чтобы найти выход судьба даст тебе единственного друга, который вместе с тобой пройдёт этот путь.

Только есть одна проблема. Он точно сумасшедший. Шизофреник. И его время ограничено – с каждым днём он превращается в выхолощенную оболочку. Тень самого себя.

При чем здесь фэнтези? Ведь не будет ни драконов, ни эльфов. Будет только мир. Точнее миры, сплетенные в один лабиринт. Изменяющийся, стирающий грани между твоим болезненным восприятием и не менее болезненной реальностью. И во всем этом тебе предстоит найти его…

Escape. Выход.

Глава первая. Выход в начало.

Накинув капюшон, Путник шёл по росе, как когда-то его бог ходил по воде. Только Путник опирался ещё на траву и землю. Он мог бы и дальше сравнить себя с божеством, но мысли мчались слишком быстро. Как и скорость, с которой он шёл. А точнее убегал.

Вы когда-нибудь убегали от ужаса? Как во сне. Когда тебя всё равно догонят. Вот только во сне можно проснуться. А тут нет.

Путник знал, что и эта реальность не совсем реальна. Последнее что он помнил из того мира был мысленный диалог:

— Та металлическая дверь не заперта, — мысленно сказала уборщица.

— Там точно никого нет? — Ещё-не-Путник также мысленно переспросил. — Я смогу убежать?

— Сможешь, — она слегка кивнула, настолько незаметно, что кроме него никто и не понял.

— Спасибо!

Ещё-не-Путник промчался несколько метров по коридору до двери с надписью «Служебное помещение», чем напугал администратора и уборщицу гостиницы, которые в этот поздний час был на этаже. Рванул дверь. «Не заперто!». Тут же закрыл её за собой. Топот многочисленных ног, обутых в тяжелые ботинки, внезапно возникнув, остался за дверью. Следующие мысли возникли одновременно: «Дверь долго не выдержит… 3 этаж.… Надо прыгать». Он разбил окно собой.

Путник шел к вершине священной горы. Там должен состояться ритуал-откровение. Важный, как сама жизнь. Много раз он пробовал перейти на бег, но тогда тени окружали, страх подступал к горлу, сердце грозило остановиться. Никто не может бежать в священном месте. Не было и возможности остановиться, перевести дух – тогда тени сгущались, душили. Только размеренный, ритмичный шаг. Как под счет. Так, чтобы на каждые пять ударов сердца приходилось два вдоха. Впрочем, скоро воздух стал настолько разряженным, что дышать самостоятельно он уже не мог. Тогда невидимые руки (из реального мира?) надели этот капюшон, который каким-то чудесным образом создавал поток кислорода.

Тени тех, кто умер на этом пути, были повсюду. Уж чего-чего, а перспектива видеть мертвых всю оставшуюся жизнь радости не добавляла. Путник ждал, когда эту мысль сдует ворох новых, но, с удивлением заметил, что чехарда в голове стихла. Как, впрочем, и изменилось восприятие всего вокруг, и, главное, внутри себя. Поток кислорода от накидки, всё также поступал в легкие, но они, как будто разучились дышать. Шаг сбился. Путник попробовал подстроить его под ритм сердца, но никак не мог ощутить удары в груди. Эмоции, которые толкали вперед, стихли. Волна безмятежного расслабления прокатилась по телу, вовлекая каждый мускул, каждых нерв. Ощущения блаженства окутывало. И только чувство незавершенности несколько огорчало.

— Впереди поворот. И если за ним я не увижу конца пути, то тогда я остановлюсь. Но только дай мне заглянуть за него, — непонятно кому сказал Путник.

Несколько следующих шагов могли длиться мгновения или вечность, потому что само время остановилось. Остался последний. Шаг. Поворот. Взгляд на вершину.

Впереди пустота. Нет не тьма. Просто ничего нет. Видимо так и выглядит «конец света». Дальше просто нечего увидеть. «Дальше» нет.

Удар в грудь. Должно быть порыв ветра. Но настолько сильный, что сломал пару ребер. Дальше. Как будто кто-то вновь запустил остановившийся механизм. Сердце отчетливо забилось о грудную клетку, каждым ударом отдаваясь болью в боку. Легкие жадно впитывали воздух. Возникло желание снять капюшон. Дышать без него. Однако, протянув руки, чтобы скинуть его, Путник почувствовал тиски на своих запястьях. Руки пришлось опустить.

Вместе с вновь появившимся ходом времени, пришли чувства, эмоции, мысли. Прежние, как показалось сначала. Но новые, как было на самом деле.

Привыкнув к ощущениям в теле и мыслях (насколько это было возможно), Путник посмотрел вверх. На вершину. Впереди занималась тонкая полоса света, как если смотреть на лампу прищурив глаза. Должно быть, порыв ветра разогнал темную завесу. Чернота отступила. Пути назад не было. Ровным шагом, заканчивающего путешествие, он пошёл вперед.

На вершине Путник остановился. Впереди было море света. Звуки реального мира. Как и тьма раньше, свет не позволял увидеть окончание пути. Но оно было. Осталось сделать последний шаг. И он его сделает. «Только бы не вернуться на третий этаж той гостиницы», — с этой мыслью Неизвестный шагнул вперед.

Реанимационная палата городской больницы встретит вас своей атмосферой. Особые, функциональные кровати, мониторы сердечной деятельности, аппаратура для искусственной вентиляции легких. Запах пота, экскрементов, лекарств. Медицинский персонал, буднично выполняющий свои обязанности. И вот прямо сейчас, кстати, провели успешные реанимационные мероприятия. Молодой мужчина, чуть старше тридцати лет был доставлен бригадой скорой медицинской помощи в бессознательном состоянии, после падения с высоты. Имя неизвестно. Прогноз делать рано, но жить он будет. Сегодня точно. Осталось заполнить необходимую медицинскую документацию. Остается надеяться, что перелом ребер в результате прекардиального удара не сильно «расстроит» пациента. Ведь именно он «завел» его сердце, когда реанимационные мероприятия можно было считать неуспешными.

— Людмила Петровна, прификсируйте его к кровати, а то ещё чего доброго и у нас в окно сиганёт, — распорядился врач. — Хочется спокойно додежурить.

Пациент лежал в кровати. Глаза привыкали к яркому электрическому свету. Слух улавливал размеренные звуки палаты. Внутри бушевала буря. Но разбираться с ней можно после…

Из новостей: «Неизвестный выпрыгнул из окна гостиницы… В настоящее время его состояние стабильное… Предположительно находился в состоянии наркотического опьянения…»

Продолжение следует…