n.foxgatsby

За иллюминатором медленно разворачивается карта белого мира: горы, леса, тёмные жилы рек и снег. Очень много снега — столько, что он перестаёт быть пейзажем и становится состоянием. Посадка в Анкоридже. Потом ещё несколько часов по дороге, уходящей на север, будто стрелка компаса, лишённая сомнений. Я не знаю, куда именно меня везут. И не удивлюсь, если у этого места нет адреса — только координаты. Безымянная точка на краю цивилизации.

Я еду к человеку, которого называют «Архитектором душ». Психолог, психиатр, не знаю. Говорят он как Навигатор по внутреннему льду, умеет разбирать прошлое на айсберги и вести тебя между ними так, чтобы корабль не раздавило собственной памятью. Формально наверно психолог. Фактически — человек, которому, вероятно, и самому не помешала бы помощь. По моему опыту, самые лучшие всегда самые странные. Думаю, ты понимаешь, насколько я отчаялся, если решился на эту поездку. Меня невозможно затащить туда, где холоднее минус десяти. Видимо, сказываются зимы мест, где я вырос — они никуда не делись, просто ждали момента напомнить о себе. Водитель наконец останавливается. Несмотря на комфортную машину, я выхожу окоченевшим — словно холод терпеливо ждал меня всё это время. Передо мной — лодж. Клиновидная конструкция из стали и американской лиственницы, одинокая, будто её выбросило сюда из реки и забыли забрать обратно. Ни вывески, ни названия. Только контакты в письме и рация для связи с управляющим. Сюда не приезжают случайно. Сюда допускают. Деньги — всего лишь первая проверка. Настоящий вопрос другой: насколько ты замёрз изнутри. Мой случай, видимо, сочли подходящим.

Внутри — аккуратный аскетизм. Чёрная сталь. Грубое дерево. Шкура гризли у камина — не как декор, а как напоминание о том, что здесь выживают, а не притворяются уютом. Тепло. В камине, судя по аромату, тлеют смолистые кедровые породы. И тишина. Не городская, приглушённая, а первозданная — плотная, давящая пустотой. Эти стены, горы за окном и собственные мысли, которые без цифрового гула начинают звучать резко и холодно, как металл на морозе. Мобильного интернета почти нет. Сообщения уходят с задержкой, будто сомневаются, стоит ли им добираться до адресата.Бар, укомплектованный тем же односолодовым виски с острова Айла, что стоит у меня дома. Фрукты, орехи, сок. Иллюзия выбора — аккуратно разложенная по полкам.

Говорят, этот «Архитектор» не спрашивает о родителях. Он спрашивает о температуре воздуха в день, когда ты принял ключевое решение. О давлении в висках в моменты счастья. О том, кем ты был в главных периодах своей жизни — хищником или падалью. Звучит как бред. Но я уже здесь. Заперт в деревянной капсуле посреди ледяного безмолвия. С виски. И с твоим призраком в телефоне, который вот-вот разрядится — дизель-генератор на ночь глушат. Похоже, я заплатил безумные деньги за то, чтобы меня поместили в идеально точную метафору моего состояния. Завтра мне, вероятно, будет стыдно это признать. Поэтому пишу сейчас. Пока виски и ледяной пейзаж за стеклом говорят громче любого просветления. Я заплатил за то, чтобы меня от тебя «отучили». А вместо этого — сижу и жду. Каждый час я беру телефон, ловлю призрачный спутниковый сигнал, прорывающийся на несколько секунд, как дыхание под водой. Проверяю. Смотрела ли ты мои сторис — с того самого аккаунта. Ритуал стал сакральным: открыть экран, убедиться, что среди просмотров нет тебя, закрыть, сделать глоток. Повторить через час. Мысли исчезли. Остался только рефлекс. Зуд в пальцах. Завтра у меня день наедине с собой — если это вообще можно так назвать. При желании можно дойти до реки, но только в сопровождении. Здесь дикая местность, и настоящие хозяева этих мест — волки и медведи. Поэтому без вооружённой охраны никак.

Утро. Я уснул с телефоном в руках.За окном воет ветер с ледника, застревая в расщелинах скал, как раненое животное. Я беру рацию, вызываю сопровождение. Мы идём к реке. И даже здесь, в дикой природе, за сотни километров от людей, я нахожу вейп, валяющийся у берега. Вероятно, потерянный или выброшенный кем-то из тех, кто был здесь «на лечении» до меня. След человека — слабый, нелепый, но упрямый. А здесь красиво. Льдины плывут по реке, как медленные корабли. Мужики из сопровождения говорят, что лучше прийти к закату — будет ещё красивее.

Здесь должно быть очищение. Перезагрузка. Но перезагружается лишь экран телефона. И каждый раз, когда счётчик просмотров увеличивается, сердце замирает — глупо, по-детски. И каждый раз я ненавижу себя за эту секунду надежды. Дорогостоящее уединение лишь оголило простую и дешёвую правду: я не могу — и не хочу — от тебя избавляться. Даже если это яд. Даже если это конец.

И вместо того чтобы бороться, я сдаюсь. Полностью.

Я представляю, как ты была бы здесь счастлива. Ты бы надела мой толстый свитер и утонула в нём, задрав нос, ловя запах ледника — холодный, острый, как лезвие. Ты бы часами сидела на террасе с биноклем, выискивая что-то в горах, а найдя — визжала бы от восторга. Ты бы собирала голубые льдинки, выброшенные приливом, и раскладывала их на перилах, как драгоценности. Вечером я бы растопил камин, а ты сварила бы какао. Мы бы молча пили его, глядя, как за стеклом колышется полярное сияние — зелёный шёлк, привязанный к небу. Ты бы смеялась, а я чувствовал бы редкий, почти забытый покой — от того, что тебе хорошо.

Кажется, я сбежал не из Москвы. Я сбежал к тебе. К единственному месту, где ты ещё наверняка существуешь — в холодном свете экрана, в цифровом следе на моей ладони. И это самое одинокое место на земле. Даже здесь.

Даже среди льдов, скал и бескрайнего неба Аляски…

Пока ужинал, поймал себя на одной мысли. Я ведь переехал сюда, купил эти апартаменты в Москва-Сити в отчаянной, детской попытке… нет, не вернуть тебя. Это невозможно. И не потому, что ты замужем. А потому, что я уже не вижу смысла в твоём возвращении. Абсурдно? Думать о тебе каждый вечер и при этом чётко знать: даже если ты постучишь в дверь — я не открою. Дело не в гордости за то, что ты меня оставила. А в простой, выстраданной рациональности. В упущенном времени, которое мы уже не вернём. Я не могу заставить себя разлюбить тебя, но я научился не перезванивать. И, кажется, теперь я живу твою жизнь. Назло.

Ты всегда любила этот город. Ты дышала им. ЦУМ, Москва-Сити, Патрики — всё это было тебе необходимо, как воздух. А для меня это всегда был яд. Мне неловко от вынужденных улыбок соседям в лифте. Мне чужда эта тихая гонка, где успех измеряется высотой этажа и метражом апартов. Я ношу твою мечту, как тяжёлый, неудобный костюм, и до сих пор не понимаю, зачем.

Может, пора наконец снять его. Перестать жить твоей жизнью. Начать свою.

Если бы я хотя бы представлял, как она должна выглядеть.

Снег за окном теперь идёт гуще. Пора заканчивать. Этот город — твой. И, возможно, именно поэтому я в нём никогда и не останусь.

От письма отвлекло уведомление из Инстаграм. Чёрт. Я вчера, оказывается, дал свой настоящий аккаунт той девушке из бара. Обычно я скармливаю пустой, запасной. Она отправила запрос. И каждый раз эта неловкость, этот мелкий, гадкий укол — нажимать кнопку «Заблокировать». Казалось бы, мелочь. А чувствуешь себя слегка паршиво.

Интересно, как ты там. Твоя страница закрыта уже полгода. Фотографии всё те же, старые. Застывший мир. Иногда мне кажется, я смотрю не на твой аккаунт, а на заброшенный планетарий, где звёзды замерли в той же позиции, в какой мы их оставили. Недавно пыталась добавиться твоя подруга. Надеюсь, ты в курсе. Надеюсь, она хотя бы спросила. А то как-то… не по-дружески. Или ты сама меня «отдала»?

Пересадка в Пекине. Время здесь не идёт — оно выцвело, как рекламный баннер в пустом транзитном зале. Одна и та же рутина: очередь на повторный досмотр, мерцание экранов с вылетами, одинаковые магазины duty-free с одинаковыми духами. Я ловлю себя на том, что смотрю на часы каждые десять минут, хотя в этом нет смысла. Время все равно не двигается.

Я хочу только одного — оказаться в самолёте. Пристегнуться, откинуть кресло, надеть маску на глаза. Чтобы стюардесса выключила свет, и осталась только ровная, тёмная пустота за иллюминатором и гул двигателей. Уснуть. Не отдыхать, а именно вырубиться, как от укола. Здесь, в этой серой лимбо-зоне, я уже почти завидую своему будущему «я» в самолёте. Ему хотя бы разрешат закрыть глаза. А пока я просто жду, механически следуя за потоком таких же уставших, безликих фигур к выходу на посадку.

Самолёт резко качнуло, встряхнув остатки дремоты. В салоне зажглись табло, и тихий, безразличный голос по громкой связи объявил о снижении, пристегнуть ремни и что температура в Москве — около нуля, пасмурно. Около нуля. Слова повисли в воздухе, как холодный пар. Мой мозг, затуманенный усталостью и остатками манильского рома, попытался осмыслить всю ту же информацию, ведь я это слышал когда приземлялся в Пекине, но  почему-то только сейчас осознал, что я возвращаюсь в место, которое в ближайшие пару месяцев с каждым днем будет заковывать себя в ледяной панцирь все сильнее и сильнее.

В Лондоне, откуда я вылетал в Манилу, 5 дней назад было плюс двенадцать. Я тогда, рационально оставил в номере тёплый свитер и джинсы. «Зачем везти лишнее? — подумал я. Логично. Совершенно логично.

А потом были эти два дня в Маниле. Пьянство, которое стёрло всё, включая само понятие времени. Я не был в Москве почти четыре месяца. С конца августа. Я улетел, когда ещё листья были зелёными. А в моей голове с тех пор был только вечный перелёт: Лондон, Дубай, Сингапур, снова Дубай, снова Лондон и вот эта пьяная Манила с её почти тридцатью градусами жары. Я будто вычеркнул саму возможность зимы.

Самолёт пошёл на снижение. За окном, в кромешной черноте, сначала не было ничего. Потом они проступили — не огни, а россыпи холодных, жёлтых бусинок, рассыпанных по чёрному бархату. Москва. Не живой город, а электрическая схема, чертёж. Ровные линии проспектов, тёмные пятна парков. И вдали — резкая, ядовитая гроздь сине-белых кристаллов Москва-Сити.Я смотрел на эту схему и ловил себя на мысли, что не чувствую ничего. Ни родного тепла, ни щемящего узнавания. Потому что это — не дом. Это адрес, координата успеха. Красивая, бездушная матрица, в которую я встроился, как чужой чип. Эта панорама с высоты лишь подчёркивала масштаб отчуждения.Потом узор начал стремительно приближаться, распадаясь на отдельные огни фонарей, машин. И вот она — полоса Шереметьево. Длинная, серая, полоса бетона. Она встретила самолёт неяркими, призрачными огнями по краям. В иллюминаторе поплыли лужи, отражающие красные и белые вспышки. Не радушная встреча, а просто точное совпадение координат. Механическое касание колёс о асфальт. Рывок, рёв реверса, и мы уже катимся по этой серой, знакомой дороге к терминалу.Шереметьево. Я шагнул из салона в рукав, который встретил лёгкой прохладой, как репетицией настоящего холода, что уже стоял за стенами аэропорта

Паспортный контроль. Молчание. Офицер в форме, быстрый взгляд, удар штампа — тупой, глухой. Отметка. Разрешение на вход обратно в мою жизнь. У меня только небольшая кожаная сумка, вписывающаяся в критерии ручной клади. Мой вечный спутник. Никакого багажа. Я давно научился обходиться минимумом вещей. И сегодня поплатился. В принципе это не было особой проблемой, у выхода уже стоял мой водитель. Тёмный, неподвижный силуэт в толпе. Его взгляд скользнул по мне, по моей рубашке-поло и льняным штанам, задержался на секунду. Ни тени удивления. Ни намёка на вопрос. Просто констатация факта в его глазах, что я одет как идиот. Но он привык, наверное, ко всем нелепым ситуациям в моей жизни. Легкий, деловой кивок. Молча взял у меня сумку. Молча развернулся и пошёл к выходу, рассекая толпу. Я — за ним, чувствуя, как ледяной воздух из щелей у дверей уже начинает кусать кожу выше мокасин.Этот ритуал отточен до секунды, до шага. В нём нет места ни для каких «как полёт?». Есть только движение из точки А в точку Б. Сегодня точка Б — это холод. Резкий, сырой воздух ударил в лицо, когда мы вышли к машине. По коже побежали мурашки. Я не подготовился. Я думал, что везу с собой ещё немного того, тёплого воздуха. Но он остался там, в транзитных зонах. Это был не просто выход из аэропорта. Это было резкое, грубое возвращение. Не в город. В начало декабря.

Я смотрел, как вдалеке начинают вырастать из тьмы знакомые огненные кристаллы Москва-Сити. Сперва они кажутся игрушечными, нереальными. Потом становятся больше, холоднее, откровеннее. Это не маяк, не цель. Это просто ориентир. Моя личная геолокационная метка на карте мира. «Вы прибыли в точку назначения». Точка — это ключевое слово. Без объёма, без сердца.Машина бесшумно остановилась у входа в башню. Стеклянные двери, ярко освещенные изнутри, отбрасывали на серый тротуар длинные, холодные блики. Водитель вышел, открыл мне дверь. Сухой, колючий воздух ударил в лицо.— Завтра? — спросил он коротко, передавая кожаную сумку.— В семь, — ответил я. Дыхание превратилось в облачко пара, повисшее в неподвижном воздухе. Он кивнул и вернулся за руль.Я зашел в башню и направился  к лифту. Он будто ждал меня, двери закрылись, и тяжёлая, тонная кабина, казалось, пришла в движение с неестественной, почти пугающей лёгкостью. Она будто уносила меня с собой, в отрыве от всего, что оставалось внизу.

Я подхожу к окну. Где-то там, в этой мозаике огней, живут люди. Ссорятся, смеются, готовят ужин, гладят кошек. У них есть беспорядок, запахи, разбросанные носки, смешные магниты на холодильнике. А у меня есть этот вид. И тишина, которую можно потрогать.Завтра утром придут те, кто поддерживает эту иллюзию обитаемости. Сменят цветы, протрут эти безупречные поверхности, уберут единственный след — отпечаток от бокала на столешнице.

Возвращение сюда — это не возвращение домой. Это просто самая долгая, самая тягучая пауза между полетами. Здесь нет тебя. А значит, нет и дома.

У меня пара важных дел в Москве. Буду занят. Звучит как строчка из корпоративного календаря, которую я сам же и вбиваю. Встречи, подписи, цифры на экране. Всё это займёт время, заполнит дни, заставит мой голос звучать уверенно, а лицо — принимать нужное выражение. Я не отправляю эти письма и извиняюсь сам перед собой за это бесконечное, бестолковое бормотание в пустоту. Хорошо, что этого не знает совет директоров. У них бы точно появились вопросы к моей способности управлять компанией. И они были бы отчасти правы. Как можно управлять чем-то в мире, когда не можешь справиться с собственной жизнью?

Так вот, дела. Если улечу из Москвы до Нового года — напишу тебе из самолёта или из очередного отеля, где вид из окна будет таким же безличным, как и этот. Если же задержусь здесь, в этой стеклянной клетке над застывшим городом… то точно поздравлю тебя с Новым годом. Словно эти слова, написанные в черновик и никогда не отправленные, могут как-то пересечь время, пространство и ту тишину, что стоит между нами.

Ладно пора заканчивать. Обнимаю.

Еще два дня до вылета.

Я брал время с запасом, но решилось все гораздо быстрее.  Завтра я пойду туда, где нет кондиционеров и тихой размеренной жизни под спокойную музыку. Буду слоняться по кварталам Тондо, где жизнь не вращается, а бьётся о камень. Хочу увидеть настоящую Манилу. Почувствовать её пульс, даже если он будет тяжёлым, неритмичным и в текущей ситуации … мокрым. На завтра по прогнозу дождь. Но когда меня останавливали подобные мелочи?

Лапша соскользнула с палочек и упала в соус с тихим «плюхом», разбрызгав по белому рукаву несколько тёмных, ироничных точек — словно поставила подпись под моей неуклюжестью. Я помню как ты смеялась над моей неловкостью с палочками для суши. Кажется, это было в другом веке. Я до сих пор держу их не совсем правильно, но ты больше не поправляешь. Ты точно не одобрила бы мой план на эти два дня. Ты предпочитаешь безупречный покой, вип-комфорт, где мир наблюдают из-за тонированного стекла. Я это понимаю. И в одной из наших параллельных жизней, наверное, мы как раз в таком отеле, и мы счастливы простой, немудрёной тишиной между процедурами спа и прогулками на яхте.

Я привык к тихому гулу опустевшего зала и одиночества, которое стало настолько привычным, что почти ничего не весит. Я пью последний глоток кофе и смотрю, как где-то далеко внизу ползут машины. Каждая — чья-то спешка, чьё-то свидание, чья-то ссора. Все мы такие крошечные со стороны.

Прости за эту внезапную слабость. Она пришла вместе с видом и останется здесь, на этой салфетке, которую официант унесёт вместе с остатками обеда. Я не стану её посылать, разумеется. Некому и незачем.

Просто иногда кажется, что вся наша общая история — это такое же письмо, которое никто никогда не отправил. Оно существует где-то в пространстве, между прошлым и будущим, между вращающимся рестораном и пыльной улицей, которую я выберу завтра. Медленно поворачиваясь, показывая одни и те же виды под разными углами. Пока не стираются чернила. Пока не наступает конец круга.

Ресторан совершил полный оборот. Вид снова тот же. Манила ждёт. Пора идти навстречу её настоящему лицу.

Будь счастлива. Где бы ты ни была.

Сегодня днем возвращаясь в отель из консульства,
видел девушку с твоей фигурой, ростом - она пахла как ты...
На эскалаторе, на Юбилейной линии.
Она читала Одена. Я проехал свою станцию.
Ты когда-нибудь видела, как туман съедает Лондон?
Я сегодня видел. Он ест медленно, сначала с краёв.
Как ты ела то яблоко на даче, помнишь?
Кусочек за кусочком.И я тогда подумал, что хочу быть этим яблоком.
Смешно, да?

А теперь вот я здесь, над всем этим городом, который ты ненавидела.
Просто смотрю, и понимаю, что все мосты, что я построил,
ведут не туда. Как всегда

Спускаться не хочется. Внизу такси, люди с зонтами,
которые спешат к чужому теплу.
Я останусь ещё на один шот. Бармен уже смотрит понимающе.
и доливая тоник, спросил про браслет.
Я сказал — сувенир. Самый дорогой и самый бесполезный.
Он просто есть. Как шрам. Как единственная правда…
которая не требует слов. Просто бьётся о запястье
тише, чем дождь о стекло. И громче, чем всё в этом мире