mgLa

Парой часов ранее, когда я направил Сенокоса с наезженного тракта по неприметной тропке в лес, конь заартачился, раздувая ноздри. Всё же нюх у него получше моего, я заподозрил неладное лишь через четверть часа, замучившись понукать упрямую скотину.

Нам повезло: с двух сторон от тропки кустилась мята. Пересыпав овёс прямо в седельную сумку и освободив торбу, я подвесил её к морде Сенокоса с парой добрых мятных пучков — и дело пошло повеселее. Взгрустнулось, когда вонь почувствовал и я, а ароматные заросли больше не попадались. В порыве слабости я подумывал достать из торбы несколько листиков, но Сенокос свою кличку получил не зря — мята была изжёвана, а та, до которой этот проглот не дотянулся, оказалась измазана слюной.

Чертыхнувшись, я соорудил повязку из платка, прикрыв нос, но помогало это плохо. Чем дальше мы углублялись в лес, тем сильнее смердело. И вот, когда гора нависла над нами, закрывая полуденное солнце, дышать стало вовсе невыносимо.

Весь путь от тракта я бдительно осматривался, но никаких гниющих останков так и не обнаружил. Вонь была, а трупов не было. И скелетов не было. Мы направлялись в логово дракона, способного глотать жертвы целиком, что не воодушевляло, а в сочетании с запахом всерьёз угнетало.

— М-да, что за дрянь здесь творится, Витольд? — говорить с конём было бы странно, поэтому вопрос я задал сам себе. И сам пожал плечами — ответов у меня не было...

Прорицатель появился в селении на закате последнего дня весны. Выглядел, как и все его предшественники — прозрачный купол на голове соединялся трубками с белым костюмом. Как по мне, белый — это очень марко, в ручье не отстираешь. Но к прорицателям, казалось, грязь не липла.

Я тогда только-только успел отхлебнуть чёрного пива, пытаясь избавиться от похмелья. Накануне выдавали замуж Лину — дочь моей младшей сестры. Я детьми так и не обзавёлся, так что гулял, как в последний раз — до утра, горланя с сельчанами песни. А к вечеру едва смог поднять голову с топчана — так она у меня трещала.

Собственно, у меня не было энтузиазма даже на то, чтобы удивиться, когда прорицатель протянул мне руку в белой перчатке и представился:

— Стас.

Что за имя такое? Даже собакам клички придумывают благозвучнее.

А Стас, дождавшись моего вялого рукопожатия, принялся нести лютый бред. Мол, не успеет лето вступить в полную силу, как всех мои близких, включая сестру с племяшкой, да и всех жителей поселения, настигнет ужасный мор. И пойдут по улицам мёртвые как живые. И будут глаза их незрячими, а кожа зловонна... И что справиться с этой напастью, предупредить её, могу только я. Так и сказал:

— Только ты, Вит, сможешь это остановить.

Я так обалдел, что даже не разозлился, что он сократил моё благородное имя. Впрочем, злиться на прорицателей — всё равно, что кричать на лес. Толку не больше. Они приходят ниоткуда и уходят в никуда. А этот пока уходить явно не собирался.

Уселся рядом и продолжил чесать языком. И вот странность: обычно в голос прорицателей примешивался шум, словно ветер качает кроны деревьев... Именно в голос — одинаковый для всех. Стас же говорил иначе, чисто, не искажая наше наречие. Разве что чуть приглушённо из-за прозрачного купола. Но я расслышал каждое слово...

Я спешился, размял ноги, потрепал Сенокоса по холке.

— Итак, Витольд, ты проделал большой путь. Теперь нужно всё сделать правильно, — собственный голос звучал непривычно жутко в полной тишине. Обычно такая тишь наступает перед грозой, но обрывки неба, видневшиеся за вершиной горы, непогоды не сулили. — Прорицатель обещал, что с его оружием всё получится быстро. Главное, правильный замах, как он учил... Эх, лишь бы конь не подвёл!

Треснув себя по ляжкам, притопнув пятками, я счёл, что привал закончен. Забрался в седло — и двинулся к источнику зловония. Судя по всему, вонял сам дракон, и я мысленно молил богов, чтобы древняя рептилия сдохла задолго до нашего прибытия.

Мысль наивная, потому что тогда прорицателю не понадобился бы я...

— Хэй, Стас! А почему ты пришёл ко мне? — я успел допить пиво и кивком попросить трактирщика обновить кружку.

— Разве вы спрашиваете у солнца, почему оно появляется на небосводе? Я прорицатель, я знаю, как всё произойдёт. Ты справишься.

— Ну-у-у, я всё же сомневаюсь. Зачем лезть в пасть к дракону? Он слишком далеко, чтобы угрожать нашему поселению. Наверняка найдутся смельчаки поближе, — я шумно сдул пену с новой порции пива.

— Всех смельчаков сожрал дракон, — белокостюмный наглец бил словами прямо и наотмашь, не пытаясь смягчить их смысл. Может, я переоценил его владение наречием?

— Ха! Тем более, предпочитаю держаться от него подальше, — я громко опустил пустую кружку на стол.

— Вит, ты доберёшься до логова, победишь дракона и привезёшь мне шкатулку.

— Да, так просто? — я не сдержал ухмылки. — И больше ничего не привезти?

— Мне нужна пластина с его головы, — Стас немигающе пялился на меня через свой чёртов купол.

— Хм, о прорицателях ходят легенды, ты наверняка справишься сам. К тому же, твои предшественники никогда нас ни о чём не просили, только предостерегали...

— Я предостерегаю тебя, Вит: не привезёшь шкатулку, привычному тебе миру конец.

— А что мне с того, если привезу? — не хотел я с ним торговаться, но поспорить с прорицателем — само по себе достижение.

— В логове золота, которого хватит всем твоим потомкам... — тут он скривился. — Ах ты ж, нет же потомков, да?

— Нету, — развёл я руками.

— Тогда золота хватит, чтобы ты прославил своё имя в веках — построил города, прорубил каналы.

Видя, что я заколебался, прорицатель продолжил:

— Я научу тебя обращаться с оружием, которого ты раньше не видел.

Вот это уже звучало интересно.

— Та-а-ак... А я смогу оставить его себе?

— Да!

Мой искуситель так быстро согласился, что я понял: ухо нужно держать востро.

Навострив все четыре уха, мы с Сенокосом приблизились к логову. Хотя мои уши меня подвели — нас спас конь, неожиданно шарахнувшись в сторону, а через мгновение из мрака пещеры вывалился огромный, зловонный дракон.

Сомнений не было, воняло от древней рептилии — обрывки склизкой кожи клочками покрывали крылья, между чешуёй сочилась сукровица. Дракон повернул голову в нашу сторону и разинул пасть, словно собирался полить всё вокруг огнём. Только вместо горла на шее зияла дыра, из которой даже дым пойти не мог — в ней булькало и клокотало. Бельма глаз незряче уставились куда-то над моей головой.

Я мешкал несколько секунд — обнажил клинок прорицателя и пустил коня по хвосту на спину чудовища. Это стало ошибкой — копыта тут же завязли в гниющей плоти между пластин. Дракон разинул пасть, но вместо рёва получилось хеканье из рваной гортани.

Я спрыгнул с Сенокоса, пытаясь не увязнуть сам, сделал несколько шагов, поворачивая рукоять — и клинок засветился синим огнём. Замахнулся — и как в болотную жижу вогнал остриё в основание черепа.

Дракон рухнул, расплёскивая вокруг себя зловонную слизь. Я скатился в кусты, где меня вывернуло всем, чем славился последний придорожный трактир на нашем пути...

Уже темнело, когда я сумел оправиться сам и успокоить коня. Подсвечивая себе клинком, пробрался в логово. Золото действительно было — прорицатель не соврал. Овёс перекочевал из седельной сумы под хвост дохлому дракону, на что Сенокос отреагировал возмущённым ржанием.

Набив монетами обе сумки, я взгромоздил их на коня, и лишь затем вспомнил, зачем я тут.

Шкатулку прорицатель описал достаточно точно, но мне потребовалось не менее часа прежде, чем я догадался повернуть рукоять меча в исходное положение. Наступила мгла, в которой я разглядел слабое свечение — такое же, как от клинка. Разобрав груду костей, я добрался до шкатулки. Осталось дело за малым — срезать с чешуи пластину.

Клинок справился и тут, хотя резать, по большому счёту, уже было нечего — дракон истлевал на глазах, остатки плоти обнажали остов, покрытый лишь чешуёй. Оттерев пластину пучком травы, я обречённо засунул её за пазуху вместе со шкатулкой, понимая, что вонять теперь от меня будет несколько дней.

Обратно двигался пешком — Сенокос отказался везти и меня, и золото. Весь путь до тракта наглое животное жалобно ржало, жалуясь на голодную жизнь, и я опасался, что на нас выйдут волки. Но и тут повезло — судя по всему, вся живность в местных лесах передохла от зловония...

— Ты запомнил? Пластина и шкатулка. Это важно. Важно привезти и то, и другое, иначе кара богов будет ужасна...

— Хах! Конечно, запомнил: «И пойдут по улицам мёртвые как живые». Я ж уже согласился, — я седлал коня, стоя у того же трактира, где Стас пару дней назад сулил мне поочерёдно золотые горы и страшные муки. — Мужчины нашего рода держат слово!

— Главное, не открывай шкатулку. Отдашь её мне, ты понял?

— Смотри, даже Сенокос перестал жевать от твоего занудства. Я понял!

Я ночевал в стогу сена — из-за запаха в трактиры меня не пускали, бесплатно отдавая узелки с едой — слава победителя дракона делала своё дело, но не подавляла рвотных позывов.

Зато Сенокос был доволен, жуя, казалось, даже во сне. До моего поселения оставался день пути. Я бы мог пренебречь сном и вернуться под утро, но шкатулка не давала мне покоя.

«Главное, не открывай шкатулку»... Не напоминание, как пользоваться оружием прорицателей, не повторение селений по пути — важнее было, чтобы я не открыл шкатулку.

Что же, чёрт побери, в ней такое?

Согнав остатки сна, я уселся поудобнее и начал крутить продолговатый ящичек. Он явно был заперт каким-то хитрым механизмом — поддеть крышку не удавалось. Промучившись некоторое время, я додумался взять клинок, чтобы попытаться расширить светящуюся щель. Но стоило коснуться рукоятью шкатулки, как та распахнулась сама, заливая всё вокруг синим свечением. Определённо, внутри ничего не было. Свет исходил от внутренних стенок.

Разочарованный, я собрался её захлопнуть, как вдруг меня осенило — можно же спрятать в ней зловонную чешую!

— А ты хорош, Витольд. Успеешь проветриться по пути домой.

Довольный собой, я вложил пластину внутрь, закрыл шкатулку — и провалился в сон.

Встречали нас с Сенокосом всем поселением. Лина, округлившаяся и похорошевшая, поднесла мне крынку с чёрным пивом. Не успел я её осушить, как тут же белая перчатка легла на моё плечо, и Стас потянул меня в сторону дома.

Бесчувственные всё же эти прорицатели, не дадут насладиться славой! Хотя и мне не терпелось расстаться с нежданным нанимателем. Главное, сохранить теперь у себя клинок, убойная штука — хоть лес им руби.

Но, вопреки моим опасениям, оружие Стаса не интересовало. Не успел я расседлать Сенокоса, лишь привязал его у ограды, как прорицатель потребовал:

— Шкатулку! Дай её мне.

— И я рад тебя видеть. Вот, держи, — я небрежно поставил ящичек на скамью при входе.

Прорицатель приложил к шкатулке перчатку, не глядя открывая крышку, а сам допытывался:

— Чешуя. Мне нужна пластина того дракона.

— Глаза распахни, прорицатель, ты ж всеведущий. Пластина перед тобой — внутри...

Договорить я не успел, потому что глаза Стаса распахнулись вместе с его ртом за прозрачным куполом, а из шкатулки повалил зелёный дым. Он тут же отбросил ящичек от себя, затараторив что-то невнятное:

— Звезда, Звезда! Этот дебил распылил ДНК Z-вируса. Что мне делать, Звезда, ответьте!

Приглушённый куполом, послышался шум, словно ветер качает кроны деревьев, а потом донёсся привычный голос всех прорицателей:

— Оставайтесь на месте, мы примем решение, — шум оборвался.

Стас таращился то на меня, то на шкатулку, из которой по-прежнему валил дым.

— Ага, оставайтесь... — развернулся и, неуклюже перейдя на бег, потрусил в сторону тракта.

Я пожал плечами и потянулся, чтобы закрыть шкатулку, пока она не завоняла всю округу. Зелёный дым лизнул пальцы — и они покрылись липкой слизью.

— «И пойдут по улицам мёртвые как живые. И будут глаза их незрячими, а кожа зловонна»... — процитировал я. Здоровой рукой отвязал Сенокоса от ограды, шлёпнул по крупу и смотрел своему другу вслед, пока глаза мои не заволокла белёсая муть.

Автор: Анастасия Темнова

— Слушаю.

В трубке захрипело:

— Нет, Демьян, это я тебя слушаю. Ответь, будь добр, где ты раскопал этого щёголя?

— Это невыносимо, я же просил не называть меня Демьяном! — Звягинцев подхватил телефон и принялся измерять периметр кабинета в шагах. Выходило восемь в одну сторону и шесть в другую. Конура, а не кабинет.

— Я звоню тебе раз в четверть века, мог бы и потерпеть, Деймун, — в голосе собеседника недовольство сменилось безграничной усталостью. — Так что насчёт щёголя? Кадров получше не нашлось?

— Евсеюшка, это по-вашему щёголь, а для нас он хипстер. Смузи, пробежки, стоматолог, маникюр-педикюр…

Трубка поперхнулась:

— И как посланнику вашего мира поможет ма-ни-кюр?

— Воспаления от заусенцев не случится, — Звягинцев неожиданно развеселился. — Ты же знаешь, что такое заусенцы? То, что ты возле ногтей обгрызаешь…

— Ой-ой-ой, вот только не нужно нас с туземцами равнять. В общем, давай по делу: через сколько часов высаживать девчонку?

Звягинцев нахмурился:

— Дались вам эти девчонки! Семьдесят два часа, и чтобы раньше её там не было.

— Как скажешь, мой заклятый друг, как скажешь. Только не девчонки дались, а именно девчонка — она у нас одна такая, — и собеседник нажал на отбой.

*****

— Ямщик, не гони лошадей!
Мне некуда больше спешить…

«Спеши-и-и-ить» прозвучало так надрывно, что Макс поёжился и попытался ещё плотнее накрыться тулупом. Завывания ямщика стали глуше, но полностью не исчезли. По большому счёту, старик прав — спешить было бестолку, они плутали по заснеженной равнине уже третьи сутки.

Обычно с утра и часов до пяти вечера погода радовала, лохматые низкорослые лошадки бодро трусили по насту, а сани, поскрипывая, мчались вперёд. Ровно в 17:00 кто-то будто выключал небо — моментально сгущалась тьма, поднималась пурга, лошадки проваливались в снег, а возница начинал надрывно голосить. Попытки в первый же вечер остановить это народное творчество разбились о странный ответ:

— Мак-сим спать в санях хочет? Вот и дед Матвей не хочет…

Дальнейшие расспросы ничего особо не прояснили — по всему выходило, что петь нужно, иначе сани не доберутся до постоялого двора. Что должно случиться с санями, Макс мог лишь догадываться — на краткой стоянке «до ветру» боковым зрением он выхватил мельтешение на горизонте, словно там тьма сгустилась ещё сильнее, и сгустки эти рывками приближались к ним. Больше об остановках он не просил, все надобности справляя на постоялых дворах. Или дворе?

С местами ночлега тоже творилась какая-то чертовщина. На третий день пути Максим укрепился в подозрениях, что постоялый двор один и тот же, меняется лишь трактирщик. Отправляясь сегодня в путь, он решил сделать зарубку на одном из столов. Достал нож, вдавил его в податливую столешницу, выбелив нетронутую временем и антисанитарией древесину. А когда отнял лезвие, то увидел, что подобных зарубок, уже потемневших, поэтому незаметных сразу, на столешнице насчитывается не один десяток.

И вот, по темноте да под унылый аккомпанемент ямщика, они едут уже пару часов. Ещё минут сорок — и загадка постоялого двора будет раскрыта. Их ждёт горячая еда, холодная постель, а Макса ещё и оставленная им с утра зарубина. В том, что зарубина найдётся, он почти не сомневался — монотонность ландшафта не просто казалась одинаковой, изо дня в день пейзаж буквально был одним и тем же.

— А боль незакрывшихся ран
Останется вечно со-о-о...

«Со мной, Карузо недоделанный», — весь репертуар возницы Максим уже знал наизусть. Но ямщик замолчал и сани вдруг остановились. Макс выглянул из своего укрытия и увидел, как дед Матвей подхватил фонарь и побрёл куда-то в темноту. «Вот старый дурак», — промелькнула мысль прежде, чем он осознал, что остаётся один в непроглядной тьме без источника света.

— Дед, погоди меня! — Макс пулей вылетел из-под тулупа — и тут же увяз в снегу по колено. Ориентируясь на мерцающее сквозь пургу пятно света, он рванул за возницей, и не факт, что сумел бы догнать его по таким сугробам, если бы Матвей решил прогуляться чутка подальше. Но дед преодолел всего метров пятнадцать и теперь рассматривал какой-то тёмный бугор, тыкая его рукавицей. Максим доковылял сквозь снежный затор до возницы и обалдел — тёмным бугром оказалась посиневшая от холода нагая девица...

*****

— Почему Вы решили, что подходите на эту должность? — кадровик со странным именем, которое моментально вылетело у Макса из головы, размеренно шагал по кабинету. Казалось, что число шагов от стены до стены занимало его больше, чем кандидат на роль техника-метеоролога.

— Я с отличием закончил МГУ...

— У вас нет опыта.

Макс снисходительно улыбнулся:

— Ну когда-то нужно этот опыт получать.

Кадровик остановился и вернул отличнику снисходительную улыбку:

— В тридцать пять? Уволившись с должности управляющего конным клубом?

— Я осознал, что не люблю лошадей.

Улыбка стала шире:

— Тогда вас ждёт неприятный сюрприз — остаток пути к месту назначения вам придётся проделать на конной повозке. И кстати, на станции нет барбершопа, ваша шикарная борода определённо станет менее шикарной.

— Уверен, я это переживу.

*****

Максим бежал не от лошадей, а от Леночки — умницы, красавицы и дочери владельца конного клуба. После трёх лет совместной жизни она вдруг решила, что счастье в материнстве, заказала обручальные кольца и начала готовиться к свадьбе. Не удосужившись спросить мнения жениха.

С Леночкой было удобно, но ровно до тех пор, пока она не возомнила, будто Макс её собственность. А он вдруг отчётливо понял, что умницу и красавицу не любит. Или любит не так сильно, как свою свободу и ненаглядного себя.

И вот же напасть — стоило уезжать в глухомань от одной ненормальной девицы, чтобы найти в снегах другую? Тащить полудохлую находку к саням пришлось Максиму под строгим взглядом деда Матвея, который явно дал понять, что его основная миссия — нести тяжеленный фонарь, а на большее он неспособен.

Сгрузив девицу и укрыв тулупом, Макс вдруг услышал из темноты за спиной отдалённый не то вой, не то клёкот. Возница засуетился, подстегнул лошадок, и сани дёрнулись, а затем заскользили вперёд, не дожидаясь, когда в них заберётся второй пассажир.

— Да ты сдурел, старый?! — на бегу запрыгивая с другой стороны от девицы, выдохнул Макс.

Но ямщик его уже не слышал, заунывно горланя:

— Слышу звон бубенцов издалёка –
Это тройки знакомый разбег,
А вокруг расстелился широко
Белым саваном искристый снег...

Вот и разбери его — то ли ритуал какой исполняет, то ли вой и клёкот заглушить пытается.

«Эх, Макс, во что же ты вляпался?»

*****

Пурга вдруг утихла, и Макс впервые за трое суток увидел огромную круглую луну. Метеоролог из него был никудышный, но ещё со школы Максим помнил, что луна может быть разных оттенков из-за пепла или смога в воздухе. Над холодными равнинами никакого смога не было и в помине, а ровное фиолетовое свечение создавало эффект футуристического пейзажа. Зрелище поистине красивое и жуткое. Не менее жутко было и то, что оставшиеся сорок минут пути до постоялого двора подобранная девчонка даже не пошевелилась. Под фиолетовым свечением кожа её уже не выглядела синей, скорее, серой. Лёд на ресницах не оттаивал, а пар изо рта не вырывался. В какой-то момент Максу показалось, что его везут в одних санях с покойницей. «Может, спихнуть её с саней? Дед за своими вокальными упражнениями всё равно ничего не услышит...» — развить малодушную мысль метеорологу не удалось — впереди заскрипели ворота, ямщик наконец-то заткнулся, и стало слышно, как причитает трактирщик:

— Вы опоздали! Опоздали! Парень, подсоби, быстро! — Макс спрыгнул с саней и помог вложить тяжеленный брус в держатели, заклинивая створки. Или воображение так разыгралось, или свист и клёкот слышались совсем близко. Странно, при такой-то луне он наверняка бы заметил преследователей, если бы они были.

Трактирщик тем временем заглянул в сани и будто совсем не удивился наготе бездыханного тела:

— Тащи девку внутрь, на кухне чан с тёплой водой — в воде-то отогреется.

Зачем отогревать труп, Максу было невдомёк, но спорить не стал, подхватил находку и отправился на поиски кухни. От чана исходило такое блаженное тепло, что первой мыслью было бултыхнуться в него самому — Максим только сейчас понял, насколько продрог, уступив тулуп попутчице. Опустив девчонку в воду и убедившись, что голова её уверенно держится на поверхности, Макс вернулся в зал, протиснулся за стол и обессиленно плюхнулся на лавку. Итак, сегодня трактирщик лысый. А что с зарубкой?

Зарубка была на том же месте. Глубокая, явно та, что он от души сделал сегодня утром. Только вот белизной она похвастаться не могла — темнела так, будто прошли десятилетия, а не несколько часов. Чертовщина, да и только.

*****

На этот раз Звягинцев не стал дожидаться входящих звонков с другой стороны, а набрал номер Евсея сам:

— Объясни мне, какого чёрта я просиживаю штаны в этом кабинете уже две тысячи лет?! Неужели только мы заинтересованы в постоянном сообщении между мирами?

— Что заставило тебя усомниться в единстве наших интересов, Демьян? — собеседник был предельно серьёзен, и на этот раз Деймун не стал его поправлять.

— Просто я не понимаю: у вас что, за столько времени новой девчонки не нашлось? Хотя, прости, назвать нашу бессменную чаровницу девчонкой в её солидном возрасте язык не повернётся.

— Кадры решают всё, — Евсей даже не пытался изобразить раскаяние. — У неё большой опыт, а ритуал должен пройти безупречно — только так мы получим двух ямщиков одновременно.

Звягинцев, чеканя шаг, вновь начал мерить кабинет:

— Так ведь столько попыток провалилось именно из-за неё! Да, опыт огромен, но этот опыт отрицательный.

— Я уверен, в этот раз у нас всё получится. Меня проинформировали, от чего бежит ваш щёголь...

— Он хипстер! А, гори оно всё! — и Деймун с размаху опустил трубку на рычаги, прерывая бессмысленный спор.

*****

Дед Матвей сослался на усталость и отправился в номер на втором этаже. Как бы ни был обескуражен происходящим Макс, но последовать примеру возницы на голодный желудок был не готов. Трактирщик принёс две миски с каким-то варевом, основное достоинство которого заключалось в том, что оно было горячим, а также поставил на стол большое блюдо со свиными рёбрами — уже остывшими, но с горчицей по-прежнему вкусными. Максим с сомнением глянул на вторую миску, но спорить не стал, а принялся за еду.

«М-да, это тебе не смузи», — оторвавшись от похлёбки, он потянулся к блюду за ребром, да так и застыл — напротив него сидела недавняя попутчица.

Вполне живая, не с серой, а просто очень смуглой кожей. Девчонка пялилась на Макса карими глазами и грела ладони о миску с варевом. Одеться после импровизированной ванны она не потрудилась — пряди чёрных волос влажными лентами спускались по груди до сосков, её нагота от этого наряда становилась лишь бесстыднее. Максим пытался отвести взгляд, но он словно приклеился, застрял между острыми ключицами, узкими плечами, тонкими запястьями. Он поймал себя на мысли, что хочет встряхнуть девчонку за плечи так, чтобы с прядей полетели капли, а стол перестал скрывать то, что ниже груди. Нет, ну бесстыжая же девка! Что за дичь вообще, их тут одеваться не учат?

За стойкой хмыкнул трактирщик, и наваждение отступило:

— Меня Максом зовут. А тебя? — вопрос повис в воздухе, девчонка буравила его взглядом. — Я думал, ты замёрзла до смерти. Как ты оказалась там, на равнине?

В ответ тишина. Мысленно плюнув, Максим продолжил трапезу, постаравшись забыть, что за столом он не один. Насытившись, поднялся — одновременно с ним поднялась девчонка. То, что ранее скрывал стол, было ничуть не хуже верхней половины. И что дальше?

Неожиданно ему помог трактирщик:

— Она из племени гуронов. Её народ забрался далеко от дома, но от диких обычаев не избавился. Не пытайся с ней разговаривать — она тебя не поймёт. А за спасение от тьмы отблагодарит так, как у них принято.

— И как же у них принято? — Макс ещё хотел спросить, что за тьма угрожала девчонке, но счёл, что с его страхами это никак не связано — просто фигура речи.

— Увидишь, — трактирщик подмигнул и первым потопал на второй этаж — спать. Максим отправился следом, замыкала шествие нагая девица.

Пройдя до комнаты в конце коридора, которую он занимал последние три дня, Макс не удивился, когда девчонка проскользнула вслед за ним и тут же юркнула под одеяло. Ночевать на полу он не собирался, поэтому не торопясь разделся и улёгся с другой стороны кровати, полагая, что устал настолько, что до «благодарности» дело не дойдёт.

Но у попутчицы было своё мнение на этот счёт. Она словно поглотила его, опаляя жаром грудей, бёдер и рук. Бешеный ритм сменялся негой, а животная страсть яркими вспышками и умиротворением. Снова и снова. Откровенно говоря, конезаводчица Леночка этой скво и в подмётки не годилась — заснуть удалось лишь под утро.

Казалось, он просто прикрыл глаза — и тут же в дверь застучали, заколотили, голос деда Матвея был встревожен — судя по всему, в этот раз они всё же куда-то опаздывали.

Макс с сомнением поглядел на нежданную любовницу, вздохнул — и начал доставать из рюкзака сменные вещи. Трактирщик нашёл в закромах эскимосские муклуки, будто был уверен, что девчонка отправится с ними. Через полчаса сани выехали за ворота. Уже накрываясь с девчонкой одним тулупом, Максим с огорчением отметил, что очередную зарубку поставить забыл, будто это что-то меняло...

*****

— Ну, я же говорил! — Звягинцев ещё не успел донести трубку до уха, как на него уже выплеснулся торжествующий голос Евсея.

— Ну да, ты говорил. А не напомнишь, сколько раз ты это говорил? — Деймун очень хотел верить в успех, но своим предчувствиям он верил больше. Впрочем, пока интуиция хранила молчание.

— Демьян, не занудствуй, — сбить собеседника с толку было не так-то просто. — Вот увидишь, завтра мы с тобой будем есть уху из стерляди на берегу самой чистой реки из тех, что ты видел за последние две тысячи лет.

— Да ты достал! Я терпеть не могу уху, как и имечко, которым ты меня упорно кличешь. Всё, до связи через девять часов, тогда и обсудим планы.

Обсуждать, по сути, было нечего. Толстосумы давно рвались щупать неиспорченных силиконом и косметикой девок, бить зверя, пить как воду чистейший воздух. Взамен мир Евсея получал бы новейшие технологии и экологически-чистые энергетические комплексы. Неужто в этот раз ритуал по привлечению второго возницы состоится, и сообщение удастся наладить?

Всё-таки кабинет катастрофически мал. Как скоротать девять часов, если по одной стене восемь шагов, а по другой и того меньше — всего-то шесть?

*****

То, что наступил вечер, Макс понял по традиционному «Ямщик, не гони лошадей». Вдвоём под тулупом дневной путь оказался куда теплее и приятнее — сначала Максим спал, затем проснулся от того, что девчонка гладила его лицо — проводила пальцами по бровям, лбу, спускалась к губам. Словно рисовала его, изучала прикосновениями, запоминала. Взгляд её смягчился, компанией скво была явно довольна. Да и Макс поймал себя на мысли, что ждёт возвращения на постоялый двор уже не для того, чтобы выбраться из надоевших саней. Подробности прошедшей ночи бередили мысли, а в паху становилось тесно.

Максим блаженно потянулся, высунулся из-под тулупа, ожидая увидеть фиолетовую луну, но вокруг царила мгла и опять мела пурга. За спиной явственно послышался вой и клёкот. Ямщик возвысил голос, изо всех сил горланя «Нам некуда больше спешить».

Девчонка вцепилась обеими руками в локоть Макса и вдруг заговорила:

— Плохая ночь. Они догонят. Они не получили жертвы, Мак-сим спас скво. Защити!

«Это какой-то дурной сон. Я же просто еду на станцию. Четвёртый день?»

Клёкот и вой приближались.

Девчонку откровенно трясло. Она прижалась к Максу и потянула его ладонь, накрывая ею свой живот:

— Скво будет хорошей женой. Скво родит красивых детей! Защити... — и уже не ясно было, чей вой он слышит — попутчицы или тот, что неотвратимо настигает сани.

Лошади хрипели, понукаемые ямщиком, дед Матвей уже орал во весь голос:

— Мне некого больше люби-и-и-ить...

— Защити! — всхлипывала, подвывая, девчонка, вжимаясь в Макса всем телом.

— Да как я тебя за... — и тут его осенило.

«Они не получили жертвы», — так вот о каком обычае говорил трактирщик. И как он должен защитить в кромешной тьме новую претендентку на замужество и деторождение? Выброситься из саней? Или скормить клубкам мглы ямщика? И какого хрена снова всё решили за него?

Мощный удар выбил из полозьев щепу, лошади заржали. Ещё чуть-чуть — и сани бы перевернулись.

Макс на мгновение зажал ладонями уши, а затем выпрямился, едва удерживая равновесие, подхватил девчонку на руки, отцепил её от себя и швырнул на звук клёкота. Несостоявшаяся жена и мать его детей даже не вскрикнула. На равнину словно сошла тишина, разбавляемая лишь скрипом саней, — возница тоже заткнулся. Но ненадолго:

— Ты молодец, Мак-сим, сделал правильный выбор.

— Повтори, — в обрывке фразы не было и намёка на просьбу, но ямщик угрозы не уловил.

— Я говорю, Мак-сим, что теперь ты связной между мирами. Меня не отпустят, потому что нужны двое... — дед закашлялся. — Это был правильный выбор.

— Выбор? Выходит, мне всё же предоставили выбор?! — ярость превратила слова метеоролога-неудачника в клёкот.

Макс сграбастал возницу за шиворот, волоком протащил через сани и спихнул вниз следом за девчонкой. Тьма довольно заурчала. Две жертвы куда лучше одной.

*****

— Не ори! Двадцать пять лет. Теперь девчонка будет вашей, а ямщика выберу я, — судя по всему, Евсей надрался вдрабадан. Звягинцев себе такой роскоши позволить не мог — нужно строчить отчёты начальству, а потом встречаться лично, лебезить и объясняться. Чёрт бы побрал этих аборигенов!

Но вслух Деймун сказал:

— Попробуем через четверть века, я даже согласен на твою хвалёную уху.

*****

По заснеженной равнине, сквозь мглу и пургу, направлял сани к постоялому двору новый возница. Зарубки не имели никакого значения. Ничто не имело значения. Важно было лишь то, как долго он не сорвёт голос:

— А ночью по лесу идёт сатана
И собирает свежие души.
Новую кровь получила зима,
И тебя она получит, и тебя она получит...

Автор: Анастасия Темнова

«Всё-таки все бабы дуры, — размышлял он. — По помойкам лазишь, перед людьми стыдоба... Посмотрим, Галка, что ты теперь запоёшь!»

На Галине Виктора женила мать, едва тот вернулся из армии. Заметила, как он выглядывает через заросли малины пышногрудую соседскую Катюху, которой только-только исполнилось пятнадцать, обругала кобелём, а на следующий день повела знакомиться с невестой.
Невеста из Галки была так себе. На два года старше Витька, худая да бледная, с жидким хвостиком светлых волос. Жених решился было гонор показать, супротив матери пойти, а потом вышел во двор покурить, представил, что всё это его, да и призадумался. А уж когда Галка гостей щами со снетком попотчевала, и вовсе разомлел, да как-то незаметно для себя остался ночевать. Ночью забрался в хозяйскую кровать, попытался нащупать грудь, вспоминая богатства соседской Катюхи, но не преуспел, мысленно плюнул и просто задрал под одеялом подол ночнушки.

Поутру Галина, смущаясь, вытащила из-под него простынь и пошла в баньку замывать бурые пятна. Там её с поличным и застукала будущая свекровь, а уже через месяц Витёк скоропостижно женился.

Теперь, спустя десяток лет, Виктор признавал, что мать оказалась права: Катька быстро скурвилась, пошла по рукам, прижила пятерых ребятишек от разных отцов. От юной красоты бывшей соседки ничего не осталось — она расплылась квашнёй, да частенько светила фингалами, коими её щедро одаривали разномастные сожители.

Галка же оказалась домовитой, покладистой, и даже после родов первенца Егорки лишь слегка округлилась — появилась долгожданная грудь. И всё же Витёк жену не любил, частенько попрекая тем, как легко она ему отдалась в первую же ночь.

Размышляя о превратностях судьбы, Виктор пинком распахнул покосившуюся калитку и протопал через крыльцо в сени. Скинул измазанные глиной сапоги, пошевелил сквозь дырку в протёршемся носке чумазым пальцем и прошёл в комнату.

— Галка! Сало тащи!

Из кухни вышла жена, вынеся за собой густой аромат тушёной капусты и вытирая о передник на круглом животе руки:

— Витюш, так нет ведь сала. Последний шмат я тебе с собой завернула, когда ты в монастырь ходил.

— А капусту ты на чём тушишь?

— На постном. Сметанки бы у соседки взять, Витюш...

— Заладила! Витюш, Витюш... Надо — возьми.

— Так деньжат бы ей отдать, я за два раза должна. Тебе зарплату когда дадут?

— С деньгами любой дурак возьмёт, а ты без денег возьми! — зарплата лежала в нагрудном кармане, но Витёк не собирался тратить её на сметану. Отец Никодим, настоятель монастыря, ждал его завтра поутру. Ничего, пустая капуста — тоже пища, а пожертвования никто не отменял. Бог, знаете ли, не Тимошка, видит немножко.

Галка помаячила в дверном проёме, огладила живот, да и ушла ворошить капусту, пока та не пригорела.

«Тоже мне, жена, — думал Витёк, стягивая промокшую куртку. — Даже не спросила, зачем мне сало. Не с порога же я его есть надумал».

Салом он собирался смазать находку, чтоб не рассохлась, но теперь решил, что лучше ничего не трогать. Отец Никодим мужик умный, пусть сам рассудит, как поступить. Да и сала всё равно нет.

Виктор включил верхний свет и принялся рассматривать доску, выкинутую какими-то бедолагами на помойку. Даже под дождём среди завалов мусора он намётанным взглядом определил её ценность, а сейчас, в свете тусклой сороковаттной лампочки сомнений не осталось: Витьку Пять копеек воздалось за его хозяйственность — находкой оказалась тёмная от времени икона.

За ужином Галка рассказала, что сегодня приезжали городские — смотрели дом усопшей бабы Мани. Сорок дней справлять не стали, упаковали весь скарб, который хозяйственные соседи растащить не успели, да и вывезли, не разбираясь, на помойку.

— Витюш, ты б не ходил, а? Не нужно нам чужого, сами наживём.

— Ты, что ли, наживёшь? — взвился Витёк, не обращая внимания на сжавшегося от крика Егорку. — Наживальщица, твою мать! Тебе рожать когда?

— Через две недели, — дрожа губами, выдавила Галка.

— Вот! Скоро мне придётся кормить уже три рта. А после первых родов ты сколько дома сидела, болезная? То-то же!

— Но ведь люди смеются. Ребятня Егорушку пятью копейками кличет.

— Пусть гордится, может, в папку пойдёт. Да, Егор?

Егорка, давясь капустой, послушно кивнул.

— А! Не выйдет из него толка. Твоё отродье. Смотри, чего я на этой постылой помойке нашёл!

Витёк, метнувшись в комнату, вернулся довольный собой и выложил на белоснежную скатерть сырую доску.

— Что это, Витюша?

— «Что это, Витюша?» — передразнил добытчик жену, изображая плаксивые интонации. — Куда тебе, бабе, понять? Это ра-ри-тет!

— На Владимирскую Богородицу похожа. Только младенчик восседает на левой руке, да и рук три... Подделка, что ли?

— Сама ты подделка! Такая иконопись до крещения Руси была, мне отец Никодим сказывал! Может, этот лик сам евангелист Лука писал! — Виктор любовно огладил доску и продолжил: — Ты хоть представляешь, сколько она стоит?

— Да откуда ж у бабы Мани такие древности? Кроме горожан, выкинуть было некому, сам знаешь, — Галина потянулась было потрогать, но Витёк прижал доску к себе.

— Кто б ни выбросил, богохульники они, так и знай! А икону эту я в монастырь пожертвую, чтоб знали щедрость Витька Пять копеек! — сочтя разговор с глупой женщиной законченным, Виктор отправился на сеновал, прихватив доску с собой. С беременной женой делить ложе было грешно.

Ворочаясь на сене, слушая мелкую дробь дождя по крыше, Витёк блаженно улыбался, представляя лицо настоятеля при виде иконы. Прислонил доску к стене так, чтобы не упала, да с тем и заснул.

Очнулся он за полночь, будто от толчка. На грудь давило ледяным холодом. Пожалел, что не взял одеяло — чай, не лето на улице, — попытался приподняться, как вдруг понял, что не может пошевелиться. От льда на груди озноб крупными мурашками пробежал по шее и стянул волосы на затылке. Витёк скосил глаза вниз, но ничего в темноте не увидел. Полежал, уговаривая себя, что просто приснился кошмар, а потом перевёл взгляд на стену — и рассмотрел на ней каждый сучок. Снова сосредоточился на источнике холода, и тут осознал, что темнота на груди выделяется жирной кляксой, перетекает, облепляя рёбра, сдавливая их, не давая дышать. Озноб превратился в острые иглы, грудь онемела, воздуха не хватало даже на то, чтобы прочитать «Отче наш».

«Защити, Господи! — мысленно твердил Витёк, — спаси и сохрани!», слова молитв будто вытрясли из головы, набив внутрь сена, которое теперь кололо так, что невтерпёж. Хотелось запустить пальцы в волосы и дёрнуть посильнее, лишь бы знакомая и безопасная боль прекратила этот внутренний зуд, сводящий с ума. Но пальцев, как и рук, и ног, Витёк не чувствовал. Ощущалась только глыба льда, что оказалась в желудке и ворочалась в нём, не давая вздохнуть.

«Что за дрянь ко мне присосалась? Пресвятая Богородица, помоги!» — стоило с мольбой посмотреть на икону, как жирная клякса отвалилась, вобралась в смотрящие с нежностью глаза божьей матери. Просочилась в иконописный лик, хлюпнула и исчезла.

Витёк, неистово крестясь, бросился в дом, забрался к жене под бок и до утра не спал, пытаясь отогреться под одеялом. Егорка в своей кровати вскрикивал, Галка ворочалась, но так и не проснулась. Виктору же чудилось, что клякса заползает на грудь к сыну, жмёт его рёбра, тянет тепло и жизнь, но набраться смелости и проверить свои опасения он так и не смог.

Поутру распогодилось, и Витёк засобирался в монастырь. Пощупал, на месте ли деньги, взял икону-спасительницу, от завтрака отказался и вышел за порог. Жена пыталась его задержать, суетясь вокруг прихворнувшего Егорки, но Витёк лишь отмахнулся — мол, справишься без меня.

По непросохшей ещё дороге шлёпал он к монастырю, а самого терзали воспоминания минувшей ночи. Что за дрянь поселилась у них на сеновале? И как от неё теперь избавиться? Наверное, покойница баба Маня за своим добром приходила. Надо узнать у отца Никодима, отпевали ли её, да поставить свечку за упокой души.

Настоятель по привычке встречал его у ворот. Но вместо того, чтобы справиться о семействе и пригласить в трапезную, словно невзначай перегородил ему путь.

— Здравствуй, Виктор. Что это у тебя?

— Посоветоваться хочу, батюшка. Ироды какие-то выбросили, а вещь ценная, сразу видно. Помните, вы рассказывали про евангелиста Луку, что первым иконописцем был? Думается мне, что доске этой две тыщи лет! Да вы возьмите, рассмотрите как следует.

Настоятель от иконы отгородился, Витька подхватил под локоток, да и повёл вдоль монастырской стены:

— Смотреть мне на неё без надобности. Про Богородицу эту мне известно. У Марьи Семёновны она хранилась, потому как жила старушка чисто и праведно. Ты мне вот что поведай, — отец Никодим остановился и серьёзно посмотрел на оробевшего Витюшу, — праведно ли ты живёшь?

— А вы как считаете? — Виктор засуетился, вытаскивая из кармана купюры. — Я вот тут принёс, ничего не утаил.

— Божьи заповеди, сын мой, — это нерушимый закон. И верю я, что ты его блюдёшь. Но вопрос мой в другом был, — настоятель задумался, подбирая слова, — живёшь ли ты по заповедям человеческим? В достатке ли жена твоя, сын и нерождённый ещё младенец? Бережёшь ли ты их, заботишься о них?

— Галка и Егорка ни в чём не нуждаются, — приосанился Витёк, — чего их беречь?

— Спесь в тебе играет, не сможешь ты доску сберечь, семье не навредив. Продать её нужно.

— Вот те раз! Так ведь святыня это, разве ж можно о корысти думать?

Отец Никодим вздохнул:

— Икону в монастырь не приму. Прав ты, Виктор, очень древняя она. До крещения Руси написана. Князь Владимир привёз её из Византии, чтобы Киев окрестить. Тогда на пригорке стоял идол Перуна, так его в воду скинули. А идол Велеса, что у пригорка вкопан был, сжечь решили. Только не даром Велес на перекрёстке трёх миров находился, управляя Явью, Правью и Навью. Сила из идола намоленного в доску эту перешла...

— Быть не может! — не удержавшись, перебил Витюша. — Вы что же, о языческих богах мне рассказываете? Бог же един! Не святотатствуйте!

— Ступай домой, Виктор. Икону продай самому жадному человеку, которого знаешь. Но денег много не проси. Чем больше возьмёшь, тем больше несчастий на себя накликаешь. По уму бы нужно душу непорочную искать, да где там! — отец Никодим махнул рукой. Видя, что Витёк собирается ещё что-то спросить, настоятель быстро добавил: — Велес людей испытывал, соблазны насылал, тяготы навлекал, силу жизненную тянул. Просто так от иконы не избавишься, можно только продать. Слова бы не сказал, не по-христиански это. Да только если ослушаешься, то загубишь и жену, и детей своих.

Витёк плюнул под ноги, спрятал деньги в карман и пошёл прочь. Не такого приёма он ждал, не на байки языческие рассчитывал. Вслед ему донеслось:

— За монастырём в трёх километрах есть место силы — там раньше капище было. Станет невмоготу, ступай туда.

— Побойтесь Бога, батюшка! — не оборачиваясь, выкрикнул Виктор.

На пути к дому его нагнал настоящий джип — роскошь в этих краях невиданная. Засигналил издали, Витёк послушно отступил на обочину. Но машина поравнялась с ним и остановилась.

Загорелый бородач, демонстрируя неестественно белые зубы, обратился к нему:

— Слышь, мужик, ты местный?

— Я — да. А ты?

Бородач хохотнул:

— Я везде за своего сойду. Мне тут в деревеньке соседней сказали, будто у вас старушка померла. Дом покажешь?

— Купить хочешь, что ли? Так там не дом, а так — гнилушки.

— Не-не, мне б с наследничками пообщаться, — бородач по-свойски подмигнул, будто доверил Витьку какую-то тайну.

Тот нахмурился:

— Родственнички уже прикатили, местную помойку бабкиным барахлом пополнили, да и укатили.

— Вот как... — бородач, наконец-то, перестал улыбаться. — Жаль.

— Чего ж жаль-то? Там только одна ценная вещь и была, пожалуй. Вот, — и Витёк, радуясь, что может похвалиться этому холёному типу, достал из-за пазухи доску.

— Ого! — бородач потянулся к иконе, но Виктор, уловив алчные огоньки в его взгляде, отшатнулся. — Да не шарахайся, я только посмотрю.

Тип выбрался наконец из джипа и внимательно осмотрел доску. Попросил повернуть, показать торцы, и снова приклеился взглядом к лику Богородицы.

— Сколько хочешь за икону?

— А тебе зачем? В Бога веруешь?

— Само собой. Кто ж не верует? Только боги у каждого свои, — бородач хмыкнул, — я верю в капитал. Ну так что, за сколько продашь?

Витёк вспомнил, как в лучащиеся нежностью и всепрощением глаза Богородицы всосалась с чавканьем мерзкая клякса, и лёд снова заворочался в груди:

— Бери! Пять копеек мне за неё дай.

— Блаженный, что ли? — белоснежные зубы показались во всей красе. — На, держи пятёрину.

В ладонь, в обмен на доску, легла хрусткая жёлто-розовая купюра. Виктор, памятуя о наказе отца Никодима, запротестовал, пытаясь остановить джип, но с таким же успехом он мог лечь под танк. Из-под высоких колёс вылетели комки глины, и иномарка весело покатила по направлению к деревне.

«Бог с ним, надеюсь, он продаст икону человеку чистому и безгрешному, — и тут же одёрнул себя: — Хотя откуда у безгрешных да чистых большие деньги?»

Чувствуя себя препаскудно, Витёк добрёл до дома, пнул незапертую калитку, стянул в сенях сапоги. Дома никого не было. Где-то поодаль раздался громкий хлопок, стёкла задребезжали, но сил выяснять, что к чему, не было. После бессонной ночи неумолимо тянуло спать. Виктор с облегчением повалился поверх застеленной кровати прямо в одежде.

Разбудили его всхлипывания Галки.

— Чего ревёшь, дура? — потирая спросонья глаза, недобро вскинулся он.

— Егорку скорая в город увезла прямо из медсанчасти, мне поехать не разрешили, карантин у них, — Галина комкала в руках платок, а потом прямо и зло посмотрела на мужа, — Не нужна тебе ни я, ни дети. Вся жизнь на помойке в поисках пяти копеек, да в поклонении пустоликим доскам! Забирай своё добро и уматывай! — на колени Витьку хлопнулась трёхрукая Богородица.

— Откуда? — только и сумел спросить он.

— Сыну плохо стало с самого утра, он задыхался, а ты ушёл. Я в медсанчасть с ним на руках. Потом суета, плохо помню, — жена тряхнула своим жидким хвостиком, сжала губы. — Скорая Егорку увезла, а я стою посреди дороги, что делать, не знаю. И тут машина едет, я к ней. За Христа ради прошу помочь, подвезти до больницы. Водитель сказал, что машина забарахлила, открыл капот. А оттуда столб пламени, и дыма нет. Только что человек со мной говорил — и одна головёшка осталась. Я за живот держусь, да пячусь, машина полыхает, а потом что-то внутри рвануло, и мне под ноги доска твоя треклятая хлопнулась, — Галка всё же не удержалась и тоненько, как-то по-бабьи завыла. — Витюш, разве бывает так, что человек сгорел, а на иконе даже краска не потрескалась?

Виктор мрачно смотрел на доску, не смея поднять головы. А потом встал и вышел в сени. Вернулся с топором, подхватил икону и куртку. Галка засуетилась:

— Ты куда, а, Витюш? Не ходи, темень на дворе. В монастырь завтра наведаешься, а с Егоркой я как-нибудь сама, да? Витюша!

Виктор отцепил руки жены от куртки и молча вышел в ночь. Он лишь ориентировочно представлял, где раньше было языческое капище. Но был уверен, что найдёт это место. А потом вытешет из бревна идола с рунами Яви, Прави и Нави. Справится. Тень, что хлюпает по пятам, поможет.

Автор: Анастасия Темнова