flaxi

Вечерний Петербург купался в лучах закатного солнца, медленно погружаясь в тёплую летнюю ночь. Выйдя из бара, я не спеша двинулся по проспекту, вдыхая воздух, пахнущий горящей травой и цветами. Казалось, что время замедлилось, а всё вокруг стало приятно очаровательным. Лёгкий ветерок развевал волосы и полы рубашки, касался кожи, как нежный любовник. Умиротворение, вкупе с опьянением, придавали вещам насыщенность: светящиеся окна в старых домах казались невероятно манящими, а неоновые росчерки на мокром после лёгкого дождя асфальте растекались цветными пятнами замысловатой картины. Даже люди, встречающиеся по пути, вызывали только симпатию и восторг от того, что мы все вместе переживаем эти мгновения. Меня словно накачали гелием: лёгкость во всём теле взывала к каким-то забытым инстинктам, и хотелось, безумно хотелось взлететь, воспарить над крышами, став алым ангелом среди облаков.

Улицы перетекали одна в другую, мимо мелькали дома, каждый со своей неповторимой внешностью: готические башенки, арки, балюстрады, колонны, барельефы, балконы и розетки сменяли друг друга в калейдоскопе красоты. Я чувствовал себя в музее под открытым небом, где экспонаты выставлены напоказ каждому желающему, и теперь жадно пожирал глазами эти маленькие детали, хранящие в себе историю. За время прогулки солнце совсем скрылось за горизонтом, и теперь ночь полноправно вступила в свои владения, давая подсветке зданий покрасоваться перед публикой.

Решив немного передохнуть, я свернул на узкую улочку, неподалёку от набережной, где около одного из домов был небольшой дворик. Летний ветерок приятно шумел в листве, а тихий шум чьего-то телевизора придавал всему ностальгический оттенок. Местечко было около четырёхэтажного здания простенького вида, которое выделялось лишь панорамными окнами на последнем этаже, пять из которых в такой поздний час светились холодным светом. Нетрудно было представить, что там одна большая комната, в которой кто-то сейчас живёт своей жизнью, размышляет о проблемах и мечтает о великом. Или не очень. Выступающие балконы и мягкий бежевый цвет стен напоминали картины из итальянских фильмов, где в тёплых двориках на верёвках сушится бельё, а из чьей-то квартиры льётся музыка. С левой стороны дома была арка, уводящая во внутренний двор, калитка была открыта.

Алкоголь выветрился, оставив после себя лишь головную боль. Как и всегда, на его место пришло одиночество. Иногда мне кажется, что делирий словно нарочно смывает все те защиты, которые я выстраиваю вокруг своих внутренних переживаний, и тоска любезно выступает компенсацией за моменты легкомысленного забытья. Я присел на лавку под дубом и, достав из рюкзака бутылку воды, выпил пару таблеток обезболивающего. Ночь только начиналась, домой отчаянно не хотелось, и я раздумывал, куда двинуться дальше, пока грусть не отступит. В голове сменяли друг друга картины прошлого, в котором я мог надеяться на тепло и надежду. Эти образы были очень приятными, но они же усугубляли отчаяние, затаскивающее меня всё глубже в свои лапы. Я чувствовал себя ужасно слабым, брошенным в тёмной комнате, из которой понемногу утекал весь воздух.

Не желая погрязнуть окончательно в своих переживаниях, я встал и решительно двинулся в двор колодец. Захотелось вновь полюбоваться на небо над этими каменными стенами. Возможно мне даже удастся разглядеть в этом окне среди квадрата домов луну, непостоянного товарища каждого узника. Я прошёл через калитку в арку, и в нос ударил запах гниения и мочи. На стене щедро были изображены граффити с наскальной живописью двадцать первого века и нецензурными выражениями в адрес некой Людки. Выйдя во внутренний двор, я остановился в центре и поднял взгляд, после чего замер, погрузившись в быстрое движение облаков на чёрном небе. Их краешек был подсвечен серебряным светом, но самого серпа луны отсюда видно не было, и это немного разочаровывало. Отвлечься не получалось: в голову вновь лезли мысли о прошлом, яркие и ранящие в самое сердце.

– Что ты делаешь? – Прервал мои терзания женский голос.

Я моргнул, приходя в себя, и шум шелеста листьев, отошедший было на задний план, вновь заполнил всё вокруг. Повертев головой, я нашёл говорившую: на площадке пожарной лестницы, прямо около открытого окна последнего этажа, сидела девушка. Она свесила ноги вниз и теперь болтала ими, вглядываясь в меня. В руках она держала небольшой мольберт, но похоже моё появление прервало её занятие рисованием.

- Смотрю на небо. – Я встретился с незнакомкой глазами, и она любопытно наклонила голову, словно пыталась обдумать ответ. – А что ты рисуешь?

- И как, нравится? - Она проигнорировала мой вопрос.

- Не очень, если честно. Я хотел увидеть луну, но кажется сегодня мне приходится довольствоваться только её светом. Так, а что ты рисуешь?

- Всё вокруг. Хочешь посмотреть?

Я кивнул, и она показала на пожарную лестницу:

- Забирайся сюда.

Я немного замешкался, после чего направился в указанном направлении. Ступени были старыми и местами ржавыми. От них веяло металлом и, забравшись наверх, я тут же полез за санитайзером, чтобы стереть ощущение грязи. Воздух заполнился запахом спирта, пока я тщательно растирал жидкость по ладоням. Девушка наблюдала за всеми этими манипуляциями с лёгкой улыбкой. Пока я забирался, она перебралась на подоконник, и теперь её пятки висели в полуметре над площадкой. Вблизи я увидел, что у неё длинные волосы, наполовину синие, которые пленительно трепетали на ветру. Глаза у незнакомки были зелёного цвета: их стало видно в свете, льющемся из окна. Руки были в пятнах краски, как и одежда: лёгкая футболка с эмблемой рок-группы и джинсы, потрёпанные временем. Ноги были босые.

Я присел сбоку от окна и взглянул вверх. Художница протянула мне мольберт. На картине был изображен дворик, в котором я только что стоял, а также крыши соседних домов, тянущиеся до самой набережной. На дальнем плане был нарисован Исаакиевский собор. И собор и крыши заливал свет заходящего солнца, где-то окна были закрашены желтым, имитируя освещение, а в некоторых виднелись силуэты людей. Внутри дворика на переднем плане стоял человек и смотрел на зрителя. Только силуэт, никаких черт или деталей, на сером овале лица выделялись два белых глаза, устремлённых в бесконечность.

- Красиво. - Чем больше я всматривался, тем больше замечал нюансов, которые ускользнули от первого взгляда: украшения на домах, других людей, даже маленькую собачонку на балконе. – Очень круто! У тебя настоящий талант.

- Спасибо... – Она смущённо сжала руками колени и отвела взгляд. – Но я только учусь. До настоящего художника ещё далеко.

- Ты должно быть шутишь, – я вернул ей мольберт, и она тут же принялась разглядывать изображение. – Я бы такого никогда не смог нарисовать. Палка, палка, огуречик — это мой предел. Всегда преклонялся перед художниками.

Девушка ничего не ответила, лишь улыбнулась и вроде бы слегка покраснела, а может это лишь была игра света. Мы оба сидели и молчали, смотря вперёд. Дом художницы был значительно выше окружающих, поэтому с её окна открывался отличный вид на каскад крыш, расстилающийся впереди, до самой воды. Хотя ночью разглядеть какие-то детали было почти невозможно, я был уверен, что увижу там то же самое, что только что рассмотрел на картине. Она должно быть рисовала многие дни напролёт, любуясь волшебными закатами, которые горели на этом искусственном плато.

- Почему ты гуляешь так поздно? - Прервала тишину незнакомка, по-прежнему смотря куда-то вдаль. – Приличные мальчики в такое время спят дома.

- Приличные девушки вообще-то тоже. Следуя этой логике, мы оба ужасно неприличные. – Я услышал её смешок. – А если честно, то мне просто очень одиноко. В такие моменты не хочется возвращаться домой.

- Почему?

- Это... сложно объяснить. Внутри такое странное ощущение пустоты. Ты знаешь, дом — это ведь то место, где тебе хорошо. Я представляю, что вот вернусь домой, но там меня никто не ждёт, и это осознание очень ранит. Не хочется вновь оказаться среди пустых стен, призрачного света из окна и холодных предметов. Если бы там кто-то был, кто обнял бы меня, прижал, то наверное я снова стал бы приличным.

- А самого себя тебе недостаточно? – Девушка тем временем достала откуда-то толстую тетрадь и начала рисовать карандашом, высунув кончик языка. – Нужно уметь быть счастливым с самим собой. Если ты так остро в ком-то нуждаешься, то это может плохо кончиться.

Я вздохнул и закрыл глаза. Я знал, что она была права. Любовь к себе, уверенность в собственных силах — это важные детали для счастья. Когда ты пытаешься заполнить дыру внутри себя кем-то другим, то сам себя связываешь этим человеком. Но если бы всё было так просто. Это сложный путь, который кому-то даётся, как само собой разумеющееся, а кто-то вынужден продираться к нему заросшими тропами стереотипов и сомнений. И мне выпала сомнительная честь ощутить все тяготы второго варианта. Я прислушался к себе, позволяя тоске захлестнуть всего с головой, и попытался облечь её в образ:

- Я пытаюсь. На самом деле теперь это уже не такая проблема. Раньше было хуже. Когда приходило одиночество, то оно скручивало всё внутри. Хотелось, чтобы все люди исчезли, чтобы их затянуло в чёрную дыру, изорвало, изрезало, чтобы я остался один. Хотелось лечь посреди улицы и закричать. И было так тошно, до невозможного тошно жить. Даже появлялись мысли о смерти. Теперь мне просто грустно и не хочется домой. Это уже прогресс, не находишь? Не знаю, зачем вообще тебе об этом рассказываю. Наверное, просто надо кому-то выговориться. Обычно я ною своему другу, но он уже сейчас, наверное, спит. А будить, чтобы пожаловаться о своём одиночестве, не хочется.

- Хотите об этом поговорить? – Она спросила это комическим тоном, пародируя психологов из фильмов. – Это же хорошо, что ты борешься с самим собой. Залечивать раны внутри — дело непростое. Многие ходят с ними всю жизнь, так и не понимая, что эти травмы ловко управляют ими, делая порой несносными.

Я нахмурился, и она, должно быть, это заметила.

- Я не против тебя выслушать, если что. – Незнакомка качнула ногой, и я почувствовал лёгкий толчок в плечо. – Как ты думаешь, почему у тебя такое происходит?

- Если бы я знал, – я горестно усмехнулся, – наверное уже смог бы понять и победить это чувство. Иногда я думаю, что внутри меня просто живёт демон, который периодически выбирается из своей спячки и блюёт осколками стекла мне в кровь. И они режут меня изнутри, терзая и изматывая. Раньше он заставлял чувствовать себя слабым, ничтожным, тем, кто хуже других. Теперь же просто причиняет боль. Я очень хочу победить его, извергнуть из себя наружу, но вместе с ним, кажется, потеряю какую-то часть самого себя.

Художница присвистнула, но больше ничего не ответила. Впрочем, ответа и не требовалось. Я прекрасно знал, как это звучит, но каждый раз, пытаясь спросить себя о первопричинах и ощущениях, я представлял себе именно эту картину. Она так плотно укоренилась в сознании, что даже приобрела некоторую эстетичность в описании, правда почему-то подростковую и максималистскую.

Мы сидели, молчали, а тишину нарушал только скрип карандаша по бумаге и шелест крон деревьев. В голове всплыли строчки из песни: «Мы сидели и курили, начинался новый день». Захотелось курить, хоть я и бросил много лет назад. Возможность выговориться действовала отрезвляюще: тоска понемногу отступала, а вместо неё возвращались любопытство и жажда приключений.

- Почитаешь мне сказку? – Я открыл глаза и взглянул вверх, на девушку. Та аж поперхнулась от неожиданности и удивлённо посмотрела в ответ. Мы буравили друг друга взглядами около минуты, после чего я решил пояснить. – Когда-то давно, когда я ещё жил в общежитии, один человек сильно ранил меня. Было очень больно и страшно. Я тогда уже жил один, все соседи съехали. И вся жизнь сосредоточилась перед экраном монитора. Я перестал следить за собой, плохо ел, только спал, да сидел перед компом, общаясь с незнакомцами. Сейчас мне кажется, что у меня была депрессия. И в тот момент я встретил в интернете девушку. Мы не были знакомы, но я попросил её почитать мне, а она неожиданно согласилась. Мы созвонились, и она прочитала мне «Снежную королеву», мою любимую сказку. Это очень помогло. Дало ту каплю сил, что была нужна, чтобы дойти до психолога и разобраться с самим собой. И теперь, в тяжёлые моменты, я с ностальгией вспоминаю ту ночь: темноту, свет экрана и тихий голос незнакомки в наушниках.

- Одна история у тебя офигительнее другой. – Засмеялась девушка. – Значит, «Снежная королева», ха? А почему бы и нет? Думаю, что приличная леди никогда бы на такое не пошла, но мы же уже выяснили, что я не из таких. Подожди, я сейчас.

Художница ловко скрылась в окне, и я слышал, как она ходит в глубине квартиры. Меня немного потряхивало от волнения: предложить подобное оказалось крайне сложно. Смущение и тревога боролись внутри, создавая ядрёную смесь. На секунду даже мелькнула мысль убежать, не попрощавшись, но я откинул её, как невежливую.

- А вот и я. – Девушка снова показалась в окне и села как прежде. В руках она держала маленькую книгу, явно не новую. – У меня она даже на бумаге есть. Что, готов?

Вместо ответа я скинул рюкзак, лёг прямо на площадку, расставил руки в стороны и кивнул. На лице застыла глупая смущенная улыбка, и я боялся смотреть на незнакомку, потому что знал, что всё моё лицо залито краской.

- «Ну, начнём! Дойдя до конца нашей истории, мы будем знать больше, чем теперь. Так вот, жил-был тролль, злющий-презлющий; то был сам дьявол. Раз он был в особенно хорошем расположении духа: он смастерил такое зеркало, в котором всё доброе и прекрасное уменьшалось донельзя, всё же негодное и безобразное, напротив, выступало ещё ярче, казалось ещё хуже»...

Она читала медленно, вдумчиво, явно сама захваченная историей. А я лежал, слушал и чувствовал, как бежит по щеке слеза. Может быть мне тоже когда-то попал в сердце осколок этого треклятого зеркала? Вот только не нашлось ещё той Герды, которая бы помогла его растопить. Время замедлилось, и я отчаянно боролся с дремотой, пытающейся затянуть меня в свои объятия. Шелест ветра, голос девушки и лавина воспоминания действовали убаюкивающе, погружали в старые образы, навевали сон.

Сюжет развивался, и вслед за Гердой мы следовали по долгому пути в поисках Кая. Почему-то мне всегда его история откликалась с особенной пронзительностью. Возможно, это просто мнительность и желание быть страдающим, а может быть — сопереживание, но мне виделось в этом мальчике что-то близкое и родное. Мне пришла в голову мысль, что если я соберу своё слово «Вечность» раньше, чем меня найдёт Герда, то скорее всего просто сдамся, покорившись зову, который так чётко чувствовался в моменты тоскливого одиночества. И вновь попытался отогнать эти мысли, рожденные желанием быть кому-то нужным. Разум протестовал против такой зависимости всеми способами.

- «Так сидели они рядышком, оба уже взрослые, но дети сердцем и душою, а на дворе стояло тёплое, благодатное лето!» – Закончила художница и захлопнула книгу. – Милая история, в детстве мне очень нравилась. Ну как ты?

- Спасибо. - Тихо прошептал я.

И вновь мы погрузились в молчание. Я то начинал дремать, то вновь возвращался в реальность. Я ощущал дуновения воздуха на лице, когда девушка болтала ногами и тонкий запах благовоний из её окна. А ещё я слышал поскрипывание карандаша и лёгкий, незамысловатый мотивчик, который она иногда начинала насвистывать под нос.

Когда я вновь решился открыть глаза, то с удивлением обнаружил, что уже начинает светать. Взглянул на часы - было начало четвёртого. Темнота отступала, словно кто-то крутил лебёдку, поднимая гигантский занавес. Умиротворение полностью вернуло контроль над сознанием, и я почувствовал, что в очередной раз одержал победу в этой битве. Я потянулся и зевнул, щурясь от света.

- Ты вовремя, – заметила моё пробуждение девушка. – Я как раз закончила.

- Закончила что?

- Рисунок конечно же. Не тупи.

Я сел, и она протянула мне листок, который аккуратно вырвала из скетчбука. На рисунке был изображён мальчик, сидящий на крыше. Мальчик держал в руках маленький осколок, а в его груди зияла дыра, как будто в стекле. Он смотрел на осколок в одной руке, а другой — примерялся к отверстию, словно ища тому место. Вместо лица у юноши было огромное месиво из линий, через которые проступали только два глаза и кривой разрез, имитирующий рот. Я не мог оторвать взгляд от картины. В ней было очень много печали, тоски и отчаяния, но в то же время мне казалось, что есть и какая-то надежда. Надежда однажды собрать себя всего, целиком, без необходимости латать дыры чужими телами.

- Могу я оставить его себе? – Нерешительно спросил я, чувствуя, как хрипит голос от волнения.

- Разумеется. Будет памятью.

- А можно странную просьбу? – Вдруг вырвалось у меня. – Для неприличных мальчиков и девочек.

- Эй, эй, полегче, ковбой! – Погрозила она мне пальцем. – Просьбу можно, но я оставляю за собой право на отказ.

- Было бы нечестно просить иначе. – Я облизал губы и набрал в грудь воздуха, после чего выдохнул на одном дыхании. – Можно поцеловать твою ногу?

- Поцел... чего?!

- Нууу... – Я замешкался, не зная, как объяснить свой порыв.

- Ты что, футфетишист что ли?

- Да вроде бы нет, но почему-то...

Слова путались в голове, а смущение росло всё сильнее и сильнее. В конце концов я просто замолчал, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение и собраться с мыслями. Девушка смотрела на меня, обдумывая предложение, после чего фыркнула и вытянула правую ногу так, чтобы та оказалась рядом со мной.

- Только не называй меня королевой или типа того, а то я окончательно подумаю, что ты извращенец и сумасшедший.

- Я и не собирался. - На самом деле такая мысль у меня была, но говорить об этом я теперь точно не хотел.

Слегка подавшись вперёд, я коснулся верхней части стопы незнакомки губами. Кожа была холодная, даже ледяная. Мне показалось, что в месте поцелуя, под моим дыханием, словно бы медленно расплывается тёплое пятно. В этом моменте смешались безумие, эстетика и даже какая-то мистичность. И тут всё разрушил её истеричный смех.

- Ай-ай, прекрати, ахаха, щекотно! – Она дёрнула ногой, отведя её в сторону. – Ну, доволен, мистер извращенец?

- Эй, это обидно. Я, может, просто эстет.

- Ага, оправдывайся так в другом месте, хентай, – последнее слово она произнесла, имитируя голос девушек из аниме. – На сегодня эротизм кончился. Мог бы попросить в губы поцеловать или обнять. Так всё было романтично. А ты всё взял и испортил!

- А можно...

- Нет, алло, всё, поезд ушёл. И мне пора спать.

Я чувствовал вкус какого-то маслянистого крема во рту. "О, чёрт! Она наверняка ступала по площадке лестницы босиком. Хороший санитайзер для рта - это водка", - возникла в голове шальная мысль. Мне показалось кощунством рушить момент воплощением этой идеи.

- Что, теперь будешь заливать спирт в рот? - Словно угадала мои намерения художница и рассмеялась. - Этого я тебе не прощу.

Я поднялся и улыбнулся ей. На самом деле разочарования от того, что я попросил, не было. Мне казалось, что всё случилось именно так, как должно было случиться. Я подхватил свой рюкзак, встал на лестницу и повернулся к девушке:

- Прощай.

- Прощай, Кай. – Улыбнулась она в ответ. – Удачи тебе.

Я спустился вниз и пошёл прочь, не оглядываясь. Возможно мне стоило спросить её имя, взять номер телефона, пригласить выпить кофе. Но мне совершенно не хотелось портить магию этой встречи такими обыденными вещами. Пускай лучше этот момент останется без изменений: маленькой сказкой в этом большом городе. Для каждого из нас.

Я вышел из дворика и двинулся к центральному проспекту. Во рту всё ещё чувствовался вкус поцелуя, а в руках я сжимал рисунок мальчика. Когда впереди показался вход в метро, я зевнул, чувствуя, как накопившаяся усталость даёт о себе знать. Мне хотелось поскорее доехать до дома и завалиться спать. Эта мысль вызывала приятную теплоту внутри, позабытую на какое-то время.

Это три вариации миниатюр, объединённых одной и той же темой: "Мгновение"

За окном поезда медленно сменялся пейзаж чуждого мне города: высотные здания, длинные шоссе и бесконечная шевелящаяся масса машин. Мои руки до белизны вцепились в телефон, и я то и дело включал его, нетерпеливо ожидая, когда железное тело замрёт, разорвётся, и поток пассажиров хлынет наружу через свежие раны. Чем ближе становился вокзал, тем дальше отступал шум окружающего мира, и тишину наполнял только бешеный стук сердца, которое отчаянно рвалось из груди. Волнение, тревога, предвкушение, желание, нежность - кипящая смесь эмоции переполняла всё тело, заставляя проклинать время, тянущееся так раздражающе неспешно. Раздалось шипение, иссеченное брюхо железного чудовища начало истекать людьми, и тёплый летний ветер окутал меня ароматом цветов и костров, когда я, влившись в один из ручейков, выбрался наружу. Долгие месяцы я ждал этого дня, видел его во снах, пытался протянуть руку сквозь провода, чтобы коснуться человека на другом конце - и вот я здесь, выискиваю её глазами в толпе, сгорая в огне предвкушения. Кто-то коснулся моего плеча, я обернулся, почувствовал тонкий аромат лаванды и провалился в долгожданные объятия, как в пропасть, не заметив того, как рука разжалась, и телефон упал на землю, разбившись вдребезги.

***

Тишина ночных улиц нарушалась быстрым стуком каблуков по асфальту, и из окон домов, плотно обступивших узкую улочку, было видно спешащий женский силуэт, то появляющийся в свете редких фонарей, то вновь растворяющийся в темноте. Я неотрывно следовал за ней, постепенно сокращая дистанцию, и мы всё дальше погружались в лабиринт тёмных проулков, где свет фонарей и огоньки окон неизбежно проигрывали позиции тьме, и вместе со смертью освещения росла тревога беглянки: девушка даже попыталась сорваться на бег, но упала, едва не сорвав всю охоту своей неуклюжестью. Чем больше я приближался, тем явственнее чувствовал её страх, и тем сильнее наполнялся невероятным возбуждением охотника, который вот-вот настигнет свою жертву. Между нами оставалось всего несколько метров, когда она закричала и бросилась бежать в ближайший поворот, начав последний раунд этой нечестной игры. Не сдерживая улыбки, я устремился следом в небольшой тупик, откуда не было выхода, стремительно сближаясь с кричащей девушкой, зажавшейся в угол. Я сомкнул руки на её шее и начал выдавливать жизнь по капле, заглядывая в угасающие глаза, ощущая, как электрические разряды катарсиса прокатываются по телу, и мышцы становятся стальными. Жертва наконец обмякла, и огонёк в её зрачках погас, оставив лишь тусклое выжженное ничто, позволяя мне закрыть глаза, отпустить её тело и раствориться в жарких волнах наслаждения.

***

Будильник разразился мелодией, некогда любимой, но теперь скорее раздражающей, пронзая все слои последнего сна, заставляя открыть глаза и окунуться в реальность. Веки, весящие, по ощущению, несколько тонн, вновь попытались закрыться, и я уже было решился проспать уроки, но голос бабушки из кухни сообщил, что завтрак готов и всё же пора вставать. За окном было ещё темно, и только оранжевый свет фонаря пробивался сквозь занавески узким лучом, да фары проезжающих мимо машин врывались в комнату быстрыми бликами. Недовольно ворча, я высунул ногу из-под одеяла и тут же втянул её обратно, ощутив зимний холод, набросившийся со всех сторон. В воздухе чувствовался аромат еды, призывно распространяющийся из кухни, где в тепле горящих конфорок под тихое бормотание диктора меня ждал горячий чай. Я уже почти собрался с силами на очередную попытку выбраться из постели, когда вновь услышал бабушку: "Погоди, тут говорят, что снова большой минус, и школы сегодня не работают, так что можешь поспать ещё - я потом разогрею". Уже на середине фразы я поплотнее закутался в одеяло, веки опустились, и сон навалился со всех сторон, принимая меня в свои тёплые объятия.

Жена позвонила мне на работу. Это был один из тех разговоров, в которых я автоматически чувствовал себя виноватым: в том, что не позвонил сам; в том, что утром ушёл, не попрощавшись; в том, что давно перестал уделять ей столько внимания, сколько она хочет. А мне нечего было ответить, да и не хотелось оправдываться. Я стоял у окна, смотрел на уютный дворик снаружи и думал о том, что не хочу возвращаться сегодня домой. Хочу работать всю ночь напролёт, хочу умереть, прямо здесь, от взрыва или нападения, хочу купить билет на поезд в никуда и раствориться в ночи. Кто-то сказал, что дом — это то место, куда тебе всегда хочется вернуться. Возможно именно в этот момент я с печалью осознал, что стал в какой-то мере бездомным.

Оставшийся рабочий день пролетел быстро, хотя я старался затянуть его как мог. Тех нескольких часов, что у меня были, катастрофически не хватало, чтобы запастись энергией на весь вечер. Иронично получалось: люди вечерами отдыхали перед следующим трудовым днём, а я, наоборот, хотел отдохнуть здесь перед куда более энергозатратным вечером. Однако пришлось одеться и двинуться на свою Голгофу.

Я неспешно шёл по улице, любуясь вечерними зданиями зимнего Петербурга. Лёгкий снегопад погружал мир в белую сказку, и мне вдруг показалось, что всё будет хорошо. Всё непременно должно быть хорошо в такой замечательный день. Внутри меня появилась какая-то теплота, гася беспокойство. Быть может сегодня будет спокойный вечер, и я зря беспокоюсь. Эти мысли наполнили моё сознание неким подобием нежности и умиротворения.

Около входа в метро снова зазвонил телефон. Это была она. Я на пару секунд замер, размышляя, отвечать ли, после чего нерешительно нажал на ответ и приложил телефон к уху:

– Да?

В трубке повисло недовольно молчание. Я знал, что она вероятно уже зла и расстроена, внутри неё уже кипит огонь под котлом с тем ядом, что вскоре выплеснется наружу. Возможно она ждала извинений, а может быть просто какой-то теплоты. Она, подобно Анни, лелеяла идеальные моменты и также тяжело переживала их крах.

– Ты ещё не уехал?

– Нет, стою у входа в метро. Буду... ээээ... минут через 30, думаю.

– Купи по пути молока. У нас кончилось.

– Окей, без проблем.

Она молчала, словно ожидая чего-то ещё.

– Я люблю тебя, - прервал тишину я.

– И я тебя, - быстро ответила она и повесила трубку.

Станция встретила меня теплом и потоком людей, бредущих с работы. Недавний звонок проделал трещину в ощущении спокойствия, и теперь ледяной ветер тревог сквозил в сознании, быстро разрушая все сказочные замки. В голове всплывали сцены из десяток наших ссор, и я пытался понять, что стоит говорить, а что — нет. Чувствовал себя сапёром на самом хитром минном поле в истории: поле чужих предубеждений.

От этих мыслей меня начало мутить. Я поспешил уткнуться в книгу и поехал вниз по эскалатору, стараясь ни о чём не думать. Через некоторое время текст захватил меня, а всё остальное отошло на задний план, и я смог немного выдохнуть. Двери закрылись. Следующая станция — ад.

***

Поездка подействовала хорошо: из метро я вышел вполне спокойным. Если внутри и были какие-то экзистенциальные тревоги, то они остались глубоко и копать туда не было никакого желания. Хотелось поскорее забежать в магазин, доехать до дома и пригласить ребят поиграть во что-нибудь. С горячим чаем это сделает вечер просто прекрасным.

Я дождался маршрутки, привычно сел на заднее сидение и посмотрел в окно на площадь у станции. Снег закрывал всё вокруг интимным пологом, за которым двигались тёмные силуэты людей. Мне было любопытно, как они живут, о чём думают, на какие темы ведут беседы. Каждый представал своеобразной головоломкой, решить которую было так соблазнительно: открыть для себя целый новый мир, новую вселенную.

Маршрутка мягко тронулась, и я перевёл взгляд на людей в салоне. Как и ожидалось в час пик все сидения были заняты, и опоздавшим бедолагам пришлось стоять, пытаясь втиснуться в узкий проход между двумя рядами кресел. Особенно потешно было наблюдать за толстяком с рюкзаком, который отчаянно пытался держать и себя и свою ношу в каких-то рамках этого пространства. Без особой удачи – он проваливался по всем фронтам.

Я вгляделся в лицо толстяка и с удивлением узнал своего старого друга. Вот так встреча. Я попытался вспомнить, сколько его не видел. Четыре года? Пять лет? Мы встретились ещё в университете, на последних курсах. Нас связала случайная вечеринка, легкомысленность в отношении к обязанностям и алкоголь. Тогда в нас была юность, горел огонь приключений и любопытства. Мы были свободны. И вот он снова передо мной, пытается уместить себя, чтобы никому не мешать. Как так вышло?

Я вспомнил нашу последнюю встречу: кажется это было лето. Или осень? Нет, точно, было лето, конец августа. Мы уже встречались реже, ведь каждый нашёл себе девушку. Строили серьёзные отношения, строили своё будущее. Пропали ночные прогулки, пропали попойки до утра, куда-то растворились концерты и рейвы. Мы встречались в пятницу вечером или в выходные, в пабе, где всё вылизано и прилично. Пропускали по два бокала, делились историями и уходили, считая свой дружеский долг выполненным. Мерзкое времяпрепровождение, какое-то фальшивое, без души.

Вот и в тот злополучный вечер мы сидели в баре, пили пиво, и друг рассказывал о своей девушке. Кажется уже в тот момент всё было плохо. Он говорил, что много ссорятся, что она его угнетает, что боится возвращаться домой. Не знал, что делать. А я... Ох, чёрт. Я говорил, что конфликты — это нормально. Мне казалось, что если они прожили вместе три года, то, чёрт побери, всё остальное как-то уладится. «Вы так долго вместе, что уже думаешь о вас, как о паре, а не по отдельности. Чувак, тебе надо постараться. Попробуй дарить цветы там, ну ты понял», - кажется я говорил ему какую-то такую чушь. Да, конфликты — это нормально, так и есть, да и долгие отношения – это важно. Но если ты боишься человека, если ты просто тонешь под ним, становишься пустым, то это ненормально. Тогда я этого не знал, судил по себе: наши ссоры были лёгкими, почти игривыми, заканчивались сексом. Я не чувствовал ту боль, что плескалась в глазах моего друга.

Вероятно, он последовал моему совету: просто терпел, отчего и выгорел. Его тело двигается, ест, пытается уместить себя в маршрутке, возможно даже испытывает чувства, но тот парень, который пытался перепить бармена, оказывался в центре слэма на концерте, допивал третью бутылку вина на крыше на рассвете, тот парень, который проехал половину страны за поцелуем незнакомки... Его больше нет. Даже подойди я к нему, потряси, затащи в бар – ничего бы не изменилось. Его тело стало мемориалом, перестало быть им самим.

Меня внезапно охватил жуткий страх. А я сам ещё жив? Моя жизнь давно перестала быть похожей на ту, о которой я только что вспомнил. Не умер ли внутри меня тот мальчик, что хотел встречать рассвет на берегу и смеялся всему миру в лицо? Работа, сон, работа, по выходным попытки не умереть от скуки. Всё слилось в непрекращающийся цикл рутины. Из развлечений остался только компьютер, куда я сбегаю с непреклонным упорством. Игры, фильмы, снова игры. Отчаянный эскапизм.

Множество людей по ту сторону экрана: всё что угодно, лишь бы не чувствовать себя «дома», не быть рядом с тем человеком, который записан в телефоне «Любимая». Любимая ли? И если нет, то как давно? Мир вокруг словно замер, пока осознание этого простого факта поднималось изнутри. Я знал это, понимал уже долгое время, даже возможно чувствовал, но просто не признавал: я перестал любить эту женщину. Возможно год назад, может быть два, а может... Нет, определенно, совершенно точно когда-то я её любил.

Если вдуматься, сейчас я даже боялся её. Мы давно превратились в призраков самих себя, растеряли желание, влечение, растеряли всё то, что лелеяли когда-то в нежных объятиях. Мы стали соседями, которые по какой-то случайности всё ещё остаются вместе, и наши отношения держались лишь на том, что им слишком много лет. Беспроигрышный вариант, ведь эта опора только крепнет с каждым днём. Ты кропотливо вшиваешь человека в свою жизнь только для того, чтобы впоследствии бояться его оттуда выдрать. Занимательная методика самоистязания, я бы даже сказал — виртуозная. Что же с нами стало?

Мы превратились в пустых людей, из которых всё высосали, и они просто двигались дальше по привычке, боясь что-то изменить. Мы все вместе вшили другого человека в свою жизнь, сплели нитями каждый сантиметр, оставили множество стежков на сердце и близких людях. И мало кто в силах выдраться из этой Единой Армии. Многие так и остаются в ней, живя год за годом в своём маленьком личном аду.

Конечно, можно потратить уйму времени на то, чтобы наладить общение, пройти терапию, работать над отношениями, но ведь для этого нужно измениться. Если ты никогда не был собой с человеком, и он не знает, что там у тебя внутри, то как внезапно это может поменяться? Я понял, что, даже если бы захотел, я бы не смог найти сил и желания, чтобы что-то исправить.

Зачем мне всё это? Вот я приеду домой, а там меня ждут только шквал обвинений, истерика, слёзы, половина ночи без сна и тяжёлое пробуждение. Эта пьеса будет разыграна как по нотам: встреча, ужин, немного времени расслабиться и потерять бдительность, потом она что-то скажет, и всё полетит в бездну. Почему каждый раз я иду по этому сценарию как марионетка?

В салоне стало невыносимо душно. Кто-то попросил остановку, и я выскочил вместе с ним, хлопнув задней дверью. Всё вокруг плыло, меня трясло. Серость окружающих домов навалилась своей массой, поддерживая настроение и одновременно разделяя его. Весь мир тонул в собственной тоске, в жалости к себе: я чувствовал, как эти ощущения разливались от меня невидимыми цунами, захлёстывая окружающих.

Я вглядывался в лица прохожих и с ужасом видел, что они тоже несут в себе отпечаток этой боли. Вот девушка, лет двадцати пяти, не больше. Красиво одета, стройна, длинные тёмные волосы, в руках пакет из книжного. Мне нравятся люди, которые читают. По выражению её лица, когда она говорила с кем-то по телефону, было видно, что она несчастна. Может быть она тоже боится вернуться домой, может быть тоже чувствует, что человек, который ждёт её там — чужой. И сладостно радуется тем недолгим моментам, когда остаётся одна. Никогда не скучает по нему, никогда не вспоминает о нём, пока его нет. Разве что с надеждой на то, что он никогда не вернётся. Сколько такое может продолжаться? Я вспомнил своих родителей, родителей своих друзей. Большинство были без отцов, но те, у кого он был... Почти все их семьи себя изжили, сосуществовали ради ребёнка, ради квартиры, ради оливье в декабре и секса дважды в год, на день рождения.

Пока мой мозг находился в состоянии кризиса и пытался понять, в какую сторону думать, ноги взяли всю работу на себя, неся меня вперёд. Я брёл, словно пьяный на автопилоте, едва понимая, куда иду. Внутри оборвалось что-то важное, что-то незримое, но такое дорогое, что я лелеял много лет подряд. И, как это ни печально, что прогнило насквозь.

В глаза ударил свет от витрин продуктового. Сзади кто-то что-то сказал про «наркомана, который стоит уже так минут пять». Понемногу размышления выстроились в стройную цепочку, и я вспомнил, что мне нужно купить молока. Нужно принести его домой, чтобы выиграть себе время. Переодеться, умыться и сесть за компьютер. Скорее всего меня уже ждут, и я убегу туда, в другие миры. Подальше от самого себя.

Нерешительно я сделал первый шаг назад, потом ещё один, куда более уверенный, а потом понёсся оттуда со всех ног. Давно я не бегал, очень давно. Ветер свистел в ушах, я чувствовал жар, как становится тяжело дышать, но одновременно с этим мне было невероятно легко. За спиной словно выросли крылья, которые толкали меня вперёд и вверх. Заметив вывеску, я попытался резко затормозить, заскользил и упал. Проехал по снегу ещё пару метров, перекатился на спину и засмеялся. Со всех сторон вверх вздымались депрессивные панельки с чёрным макияжем депрессии на своей коже. Немного позади, если откинуть голову, можно было разглядеть яркие неоновые буквы, складывающиеся в приятное слово «Бар».

Дверь тяжело подалась, и я ввалился в полутёмное помещение, разительно отличающееся от тех рестопабов, где я теперь иногда бывал. Барная стойка, несколько маленьких столиков, пара телевизоров с футболом, незабываемый контингент маргиналов, считающих себя средним классом. Великолепно. Я подошёл к стойке и махнул бармену рукой. Он посмотрел на меня и вопросительно поднял бровь.

- Ром с колой, пожалуйста. Три к одному.

Мужчина за стойкой кивнул. Зазвонил телефон. «Лю-би-ма-я». Кто же ещё. Я взял трубку, и сразу услышал её голос, полный раздражения:

- Ты где? Молоко купил?

Бармен поставил передо мной стакан.

- Слушай, я тут подумал, - я взял его и осушил тремя большими глотками. - Нам надо развестись. Чем быстрее — тем лучше.

Не дожидаясь ответа, я сбросил вызов, поднял взгляд, увидел удивленное лицо бармена и усмехнулся. Пару минут мы молча смотрели на телефон: тот разрывался от вызовов и уведомлений из мессенджеров. Я тяжело вздохнул и показал на пустой стакан:

– Можно мне ещё два таких же? Впереди будет очень тяжёлая ночь, - после чего впервые за долгое время я широко и искренне улыбнулся.

День выдался насыщенным: кино, бар, театр, бар, такси. События крутились внутри сумасшедшей юлой «жизни», но удовлетворения от этого я не ощущал. «Вероятно окончательно засох», - заключил я, переваривая эти впечатления. В какой момент это произошло? Впрочем, неважно. Прожитые события и эмоции скрутились в тугую спираль, и теперь мозг с любопытством кропотливого извращенца распутывал её, пытаясь уложить по полочкам. Пришедшее похмелье этому не способствовало.

Я ввалился в квартиру, включил свет и ощутил холод, лишь едва уступающий уличному. Мороз, пришедший в Петербург этим декабрем, ощущался особенно отчетливо, когда управляющая компания в очередной раз отключила отопление из-за прорванной трубы. Появилось огромное желание просто лечь на пол в пальто и заснуть до весны, но с деталями реализации возникли сложности, поэтому пришлось всё же переодеваться, ёжась и поглаживая плечи. После я прошёл в комнату и, включив обогреватель, вновь воздал хвалу его создателям, не позволившим мне окоченеть в этом снежном аду.

Приманенный шумом и теплом из своего домика вылез и потянулся кот, щурясь от яркого света. Один его вид прекрасно скрашивал то чувство одиночества, что расцветало вечерами. Я нагнулся и погладил его, грея руки.

Внутри меня было тошнотворное ощущение поражения из-за необходимости вернуться домой, хотя на самом деле хотелось поехать на вокзал, купить ближайший билет на поезд в никуда и... что? Ответ ускользал, как вода сквозь пальцы. Кажется, как и в случае со спячкой, долгосрочные планы были не лучшим коньком моей хандры. Бесцельно шаря взглядом по столу, я взял кубик Рубика, разобрал его, собрал, критически осмотрел: это заняло всего несколько минут. Скука продолжала разливаться по венам концентрированной отравой.

Вскипел чайник. Травяной чай и книга – лучшие спутники, когда готовишься ко сну. Книга была не особо интересной, что делало её даже лучше в свете предназначения. К концу двадцатой страницы я почувствовал, что смысл прочитанного начинает ускользать. «Вот и чудненько», – мелькнула и тут же пропала мысль.

Я улёгся в кровать, включил расслабляющую музыку и вжался в подушку. Сон предательски не приходил. Я словно застрял между бодрствованием и забытьем: образы то погружали меня в дремоту, то вырывали из неё, заставляя сердце бешено колотиться в груди. Вместе с этим откуда-то появилась и стала стремительно нарастать необъяснимая тревога, сулящая что-то нехорошее. Ещё и холод никуда не делся: даже под одеялом я ощущал его касания, бесцеремонно вторгающиеся в личное пространство.

- Сука, - я вылез из-под одеяла, запахнулся в халат и хмуро прошёл на кухню. - Что ж за дерьмо?

Через окно, сквозь полупрозрачные шторы, внутрь лился оранжевый свет фонаря, придавая всему вокруг странную атмосферу ржавчины и гниения. Я упал на табуретку и заварил ещё одну чашку чая, чтобы согреться. Тепло разлилось по телу, как огонь. Мне сразу вспомнились те дни, когда я засыпал в горячих объятиях другого человека. Что-то внутри с удовлетворением отметило, что эти воспоминания уже не вызывают боли, скорее разочарование. Сон окончательно ушёл. Я открыл холодильник. Внизу стоял литр домашней настойки, остатки рома и едва початая бутылка ликёра. Если уж катиться вниз, то с музыкой. Я налил себе настойки, выпил, съел немного соуса болоньезе, прямо из сковороды, не разогревая. После ещё пары стаканов бутылка почти опустела, а жизнь стала налаживаться.

Почувствовав готовность ко второму раунду, я вернулся в постель и закрыл глаза, представляя, что прыгаю с обрыва в море и становлюсь маленькой рыбкой, которая кружит среди себе подобных. Не помогло. Голова кружилась, глаза слипались, но стоило их закрыть, как возвращались воспоминания, выталкивая меня в реальность, пульсируя кровью по всему телу. Предчувствие беды, приглушенное было алкоголем, вернулось с новой силой.

После получаса бесцельных попыток заснуть, я сдался, сел и обхватил голову руками. Буря внутри только достигла своего размаха и, судя по всему, совершенно не собиралась останавливаться. Я поднялся, оделся, допил настойку и поплёлся к выходу, удерживая равновесие. Наскоро одевшись, вышел на улицу, где мириады снежинок тут же принялись бомбардировать мне лицо. Понимания, куда идти, не было: хотелось просто похоронить себя в снегопаде, как безликую тень.

Я прошёл пару домов и ещё издали заметил фигуру человека впереди. Судя по комплекции, это была девушка. Она стояла на тротуаре и смотрела куда-то в небо, между домами. Ничего не говоря, я подошёл и встал рядом, устремив взгляд в ту же самую точку. Перед глазами был безмолвный чёрный холст неба: ни единой звезды. Большой город имеет свои недостатки в подобных романтических моментах.

Мы смотрели вверх несколько минут, после чего она повернулась ко мне и показала куда-то в темноту рукой.

- Видишь?

- Нет, - честно признался я. - Ты что, ненормальная?

«Вероятно не лучший способ начать знакомство», - мелькнула запоздалая мысль, но у неё уже не было шансов на что-либо повлиять. Девушка возмущенно посмотрела на меня. Немного полноватая, с длинными тёмными волосами, выбивающимися из-под шапки, и лукавой улыбкой — она оставляла смазанное впечатление какой-то незавершенности.

- Нет, вон там, посмотри, - она снова указала в небо. - Видишь? Звёзды, они тусклые, отсюда едва-едва видно.

Я вздохнул и полез за очками. Зрение нормального человека позволило мне разглядеть парочку тусклых огоньков, на которые она указывала. Совсем маленькие, они медленно, но неотвратимо сближались друг с другом.

- Да это спутники, - заметил я. - Звёзды так не двигаются.

- Нет, это точно звёзды. Просто сегодня конец света, - так буднично заметила незнакомка, что я даже проникся этим безразличием. Ну конец и конец. Ну света и света. Чего бухтеть-то?

- Ладно, - я пожал плечами, и мы продолжили наблюдать за сближением огоньков.

Спустя какое-то время звёзды слились в одну точку, и небо вспыхнуло невероятно яркой вспышкой. Свет разорвал тьму на части, озарив всё вокруг так, словно настал день. Я видел радужную оболочку, длинной волной расходящуюся по всему своду. Мы с девушкой инстинктивно отшатнулись, будто это могло как-то нас спасти. Всё внутри замерло, а потом оборвалось.

- Пиздец, - лаконично резюмировал я. После чего задумался о краткости оставшегося нам времени и окинул незнакомку взглядом ещё раз. - Слушай, а не хочешь заняться сексом? Раз конец света, и всё такое.

Она возмущенно ответила что-то, предписывающее мне отправиться незамысловатым маршрутом. Я снова пожал плечами и пошёл назад. В конце концов в холодильнике оставалось ещё много алкоголя, и я совершенно точно не собирался бросать уплаченные за него деньги на ветер.

Начало зимы ощущалось в воздухе холодными покалываниями рук и щёк. Осень официально ещё не сдала свои права, но её сестрица вовсю царствовала на улицах, не давая возможности морально подготовиться к морозам. Я стоял у двери из подъезда, взяв в руки ручку, и медленно дышал, пытаясь внутренне подготовиться к пронизывающему ветру, который рыскал снаружи, ожидая новую жертву. Мне хорошо слышались его завывания, похожие на зов хищника. Противный писк домофона эхом пронёсся по подъезду, и внутрь ворвались порывы ветра, ударяя в лицо и заставляя зажмуриться. Я почувствовал, как мороз коснулся моей кожи, практически нежно, любовно. Холод снаружи сразу же вошёл в гармоничный ритм с тем холодом, что наполнял меня изнутри. Я замер на пару секунд, свыкаясь с царящей снаружи погодой, после чего твёрдо шагнул вперёд, услышав стук магнитов за спиной. Поправив шарф, я немного пригнулся и двинулся по улице к остановке, серый квадрат которой виднелся в паре сотен метров.

Серые дома вдоль дороги создавали давящую атмосферу осенней меланхолии. Их стены, мокрые от моросящего дождя, покрылись тёмными подтёками, словно на панелях открылись стигматы, из которых сочилась тоска. Я остановился, завороженный видом горящих окон, мерцающих теплом и светом в декорациях безысходности. Между крышами, словно чёрные плети, протянулись провода, создавая бесконечную металлическую сеть, тонувшую в сумерках. Мне почудилось движение на одной из крыш, и я подумал, что вероятно там живёт гигантский металлический паук, готовый в любой момент почувствовать дрожь одной из нитей и броситься к своей жертве. Не спуская взгляд с того места, где что-то шевельнулось, я дошел до остановки и теперь просто стоял, вглядываясь в хрупкий ансамбль противоположностей, где серость и мрак безуспешно наступали на свет и теплоту горящих окон, но раз за разом покидали это поле битвы ни с чем.

Свет фар подъехавшей маршрутки прервал внезапную медитацию, я скользнул в тёплый салон, занял место, достал книгу и погрузился в музыку. Путь до театра занимал в среднем около часа, и музыка с книгой всегда отлично скрашивали подобные поездки, делая их даже частично полезными и желанными. За чтением путь до метро пролетел незаметно, после чего пришлось вновь выплёвывать себя из салона маршрутки и тащиться до входа на станцию. Длинные щупальца теплого воздуха коснулись моего лица за пару десятков метров до подземки. Мои шаги эхом отдавались в пространстве, и я внезапно осознал, что вокруг воцарилась полная тишина. Я огляделся, но площадь перед станцией была пуста, а свет лился через стеклянные двери станции, за которыми виделся только пустой вестибюль. Казалось, что город замер в немом ожидании чего-то очень близкого и важного. Не было видно ни машин, ни людей, ни даже какого-либо движения. Я крутился на месте, пытаясь рассмотреть хоть кого-нибудь, как вдруг резкий звук заставил меня вздрогнуть: какой-то парень с силой толкнул дверь метро и недовольно пошёл дальше. Этот шум словно проделал рану в безмолвии, и со всех сторон хлынули другие звуки: шум дороги, звук шагов и разговоров людей на площади. Мир наполнился привычной суетой, а наваждение закончилось. Я потряс головой и, всё ещё оставаясь под мистическим настроением, поспешил спуститься к поездам.

Платформа была наполнена людьми, и их вид окончательно разрушил те чувства, которые я испытал, стоя перед входом на станцию. Мимо быстрым шагом прошагал парнишка, сжимая в левой руке книгу так, что было видно обложку. "Танатос", - прочитал я и сразу почувствовал к незнакомцу симпатию: не всегда встретишь тех, кто читает твоих любимых авторов. В этот момент парень обернулся, его залил яркий свет, и мне показалось, что вместо лица у него голый череп. Я вгляделся повнимательнее, но тут раздался гудок, и мимо промчался поезд - свет пропал, и иллюзия, создаваемая стилизованной маской и освещением, рассыпалась. Чувствуя лёгкую дрожь, я зашёл в вагон и погрузился в чтение.

Из метро я выбрался за сорок минут до спектакля, и этого времени вполне хватало, чтобы никуда не спешить. Пока меня не было на улице, темнота заполнила всё вокруг, а с неба начал накрапывать дождь, чей тихий шелест заполнил собой всё вокруг. Вглядываясь в ночное освещение я представил себе город целиком, словно с высоты полёта - светящуюся кляксу на теле планеты, такую хрупкую в своём существовании. Мне казалось, что стоит лишь на секунду потерять его из виду, как он моргнёт и исчезнет навсегда, и тогда подо мной останется только ненасытная темнота. Пока я думал об этом, дождь усилился, и, раскрыв зонт, я быстрым шагом двинулся дальше по проспекту.

Улицы окончательно погрузились в ночную темноту, рассеиваемую ярким светом фонарей и витрин. Влажный асфальт поглощал его, размазывая неровными линиями, пульсирующими при моём движении. Казалось, что отражения нарисовал какой-то художник, бешено взмахивая кистью, и если наступить на них, то светящиеся осколки разлетятся яркими искрами, оседая на одежде. Свет тротуара словно бы выбрался из заточения, заполнив собой дорогу, создавая замысловатый кордон для проезжающих мимо машин. Не сбавляя шага я любовался, как их яркие фары проносятся мимо в диковинном потоке, дополняя свет на земле золотым туннелем с алыми вкраплениями.

Редкие прохожие, силуэты людей в неоновом свете, скользили мимо, словно в ускоренной съёмке. От дождя и порывов ветра мои глаза слезились, поэтому все лица смазывались в неразборчивую гамму, а шум их голосов казался странным жужжащим звуком. В этом месиве перетекающего чёрного и бежевого изредка проглядывали провалы глаз, в которых сквозило одиночество, лезвиями раздирающее своего носителя. Я чувствовал единение с ними, ощущал ту же самую пустоту, что раскрыла пасть у них в груди. Мне казалось, что останови кого-то из них, тряхни за плечи, крикни в лицо - и он упадёт, словно марионетка, пустая и брошенная умирать. От подобных мыслей всё внутри сжалось холодной рукой тревоги, от которой взмокла спина. Хотелось закричать так сильно, что разлетелись бы стёкла окрестных домов. Это чувство, вытекающее в желание, вспыхнуло внутри и также быстро погасло, оставив лишь чадящие угли тоски.

На перекрестке я повернул налево и направился к виднеющемуся вдали мосту. По тротуару навстречу двигалась девушка, лицо которой было закрыто куполом белого зонта. Когда мы поравнялись, то синхронно наклонили свои зонты в разные стороны, чтобы не задеть друг друга. Этот жест, в сути самый простой и обыденный, глубоко впечатался в мою память. Это похоже на приветственное снятие шляпы джентльменами или, что куда интереснее, на дуэль мечников, которые слегка склоняют клинок в знак уважения. Я захотел было взмахнуть зонтом, как мечом, но ветер тут же едва не вырвал его из моих рук. Испуганно вцепившись в рукоять, я оставил эту затею.

Чем ближе я был к мосту, тем более успокаивающе его огни действовали на меня, растапливая холод внутри. Каменная дуга казалась изогнувшимся хребтом чудовища, который рассекает реку надвое. Вздохнув, я начал подниматься, и в этот момент камень у меня под ногами приятно завибрировал: мимо продребезжал трамвай, словно большая коробка с колокольчиками. За ограждением показалась река, и мой взгляд сразу оказался прикован к отражению света на чёрном зеркале воды. Справа и слева от кромки реки по освещенному шоссе скользили десятки автомобилей, создавая причудливую картину бесконечного потока. Часть этого сияния растягивалась ржавыми росчерками по водной глади, словно колонны из солнца. Ещё дальше, за шоссе, виднелись многоэтажные дома, сверкающие множеством горящих огней. Они походили на новогодние ёлки: такие же красивые, переливающиеся и игрушечные.

Не отрывая взгляда от сияющей огнями миниатюры города передо мной я прошёл почти две трети моста, когда внезапная тишина вновь вернулась, окутав меня непроницаемым одеялом. Осмотревшись, я понял, что все машины куда-то запропастились, как и редкие прохожие. Пустое шоссе, освещенное фонарями, выглядело тревожно и устрашающе. Тут я заметил движение: фары троллейбуса, который неспешно подъехал сзади и остановился у обочины напротив меня. Такого старичка стоило поискать: похоже, что он был на ходу ни много ни мало несколько десятков лет. Синий корпус переходил в белую полосу краски снизу, заляпанную грязью и дождевой водой. Окна мутные, и через них видно разве что размытые силуэты. В детстве, благодаря этому налёту грязи, весь мир снаружи этого монстра казался серым, блеклым и депрессивным. Впрочем, как оказалось потом, грязи на окнах троллейбусов стало меньше, но вся она осела на наших сердцах.

Окна призрака из прошлого светились грязно-оранжевым светом, который вырывался наружу, разгоняя темноту. Мне даже показалось, что я вижу, как эти ржавые лучи растекаются в воздухе, делая весь мир таким же оранжевым и безликим. Внутри салона этот оттенок теплоты так сильно концентрировался, что я практически ощущал невероятный жар, окружающий пассажиров. Я вгляделся в те лица, что были видны через редкие прорехи чистоты на окнах, и страх тонкой холодной змейкой пополз по спине: в салоне сидели мертвецы. Вскрытые шеи, оголенные внутренности, синие вывалившиеся языки - они все двигались, как живые, но живыми быть никак не могли. Я невольно отступил на шаг назад, пытаясь не закричать и сосредоточившись на бешеном биении сердца, которое рвалось из груди.

Двери троллейбуса с шипением распахнулись, и ржавый свет хлынул наружу непрерывным потоком. Я почувствовал, как меня обдало теплом: внутри точно должно было быть настоящее пекло. Старушка, практически скелет с редкими обрывками плоти и волос, с хрустом повернула голову, смотря со своего сидения на улицу, прямо на меня. Пока страх сковывал меня своей липкой паутиной, что-то внутри вопило, просило зайти в салон, сесть на сидение и уехать, уехать куда-то очень далеко, откуда нет возврата, где нет беспокойства и сомнений. Я сделал неуверенный шаг вперёд, и в этот момент сверху на меня упала тень: высокий бесформенный силуэт в форме кондуктора осматривал меня, слегка склонив голову вбок. Его отростки-руки держались за поручни с обеих сторон, загораживая весь проход. В местах сочленения одежды и на открытых участках я видел только клубящуюся густую тьму, которая поглощала всё освещение. На том месте, где у человека должна быть голова, у существа была сфера с круговоротом красок внутри, внизу которой протянулся тонкий разрез, прыгающий и изгибающийся.

Кондуктор пристально смотрел вниз, и я почувствовал себя обнаженным на медосмотре, под бдительным взглядом врача в толстых роговых очках. Секунды растянулись так сильно, что если бы дождь продолжал идти, то я смог бы разглядеть полёт каждый капли в подробностях, прежде чем она упала бы на землю с тихим шлепком. Затянувшееся столкновение наших взглядов прервал резкий звук: мужчина с бледно-серым лицом, сидящий справа от центральной двери, что-то пробулькал, обращаясь к тени в проходе. Одна из рук кондуктора отпустила поручень, и он отступил было в сторону, но в этот момент я почувствовал как телефон во внутреннем кармане завибрировал, сообщая о новом сообщении. Этот тихий обычно звук гонгом прозвучал в гробовой тишине. Машинально моя рука дёрнулась, чтобы достать его, и я почувствовал, как что-то важное разрушилось в этот момент.

Бесформенная тень замерла, после чего вновь преградила собой проход и та сторона её головы, где находился разрез, повернулась в сторону водителя. Раздался шипящий звук, и двери закрылись. Тепло тут же пропало, растаяв в окружающем воздухе, словно дым. А в следующее мгновение я понял, что мир вновь стал прежним: мимо с шумом проносились машины, а вдалеке появились силуэты прохожих. Я тяжело вздохнул, провожая уезжающий троллейбус взглядом, а мои глаза всё ещё были наполнены этим тёплым светом, сочащимся из его окон. Подняв к глазам трясущуюся руку с часами, я выдохнул: "Блять". Телефон снова завибрировал, требуя к себе внимания. Я разблокировал экран и улыбнулся. Воспоминания о странном троллейбусе быстро таяли, исчезали, и уже через пару десятков секунд от них остались только намёки. До спектакля оставалось пятнадцать минут. Быстрым шагом я поспешно двинулся вниз, приближаясь к театру, который был уже виден за мостом. Внутри медленно расцветало предчувствие хорошего вечера.