chelovechburger

Жизнь - удивительная своими поворотами штука. Так меня однажды занесло в Люцерн, что в Швейцарии, где я немножко побыл волонтёром на фестивале комиксов. Да да, где комиксы, где Швейцария и где я. И всё же я продавал билеты на разного рода выставки. На вооружении у меня была касса, бейдж, подтверждающий то, что я не самозванец, богатая мимика, русско-немецкий разговорник 1975 года издания и знание немецкого, полученное в процессе игр в разного рода компьютерные симуляторы. Ну то есть на немецком я без акцента могу сказать «Wir haben einen kritischen Wassereinbruch, Kapitän!» (У нас критический уровень затопления, капитан!), но не могу сказать «Оплата билетов для туристических групп осуществляется в кассе фестиваля». Благодаря разговорнику я ещё мог сказать, что я член комсомола, но это было неуместно. С английским, который я учил 8 лет в школе, 3 года в колледже и ещё два в институте, дела были ещё хуже. То, что Лондон — столица Великобритании, они наверняка знали и без меня, а большего им сообщить я был не способен. Золотое было время.

Там же, в Люцерне, я имел счастье лицезреть два старейших деревянных моста в Европе, постройки 1365 и 1406 соответственно. И я был поражён. В постройке из массивного бруса сечением от 150х150 мм использовался минимум скобяных изделий, всё было собрано на шипы и пазы, полусковородни, ласточкины хвосты, клинья и другие столярные, как мне тогда казалось, соединения. «Вот оно что!» — подумал я. То-то оно здесь стоит семьсот лет, а я всё детство с дедом одни и те же сараи перестраивал. Гвоздь сильно тверже дерева и имеет небольшую площадь контакта с деревом. Поэтому в момент нагрузки врезается в дерево, раскачиваясь в нём. А то, что шатается, рано или поздно, скорее рано, ляжет на бок. Как, собственно, повсеместно и происходит. Даже каркасники, собранные по всем канонам, с раскосами, финскими ригелями, инженерными расчётами, собранные трезвой бригадой, сносно изъясняющейся по-русски, всегда немного шатаются. Строители говорят: «Это упругость досок, а так-то всё жёстко, только не качай. Гарантия 10 лет. Но срок службы 80, зуб даём».

И вот, впечатлённый, я по возвращении, не утруждая себя сильно теорией, приобрёл торцовочную пилу, пару кубов бруса и начал ваять веранду. Получалось криво и долго. Там, где у меня не получалось выполнить достойного вида соединения, сверкали в лучах солнца перфорированные уголки. Из пазов выглядывали стальные шпильки, намертво стягивающие подкосы. Получилось прочно, но это всё, что получилось хорошо. Впрочем, непритязательную публику всё устраивало, а мне было стыдно. Нужно было ещё. Следующей постройкой стала дровница. Её я предусмотрительно нарисовал в скетчапе, чтобы не повторять прежних ошибок. Дальше мной был приобретён мой первый фрезер, которым я нещадно резал классические пазы в брусе и доводил до требуемых размеров доски подкосов. Глубокие глухие пазы, низведение в опилки кубометров пиломатериала, высокая влажность заготовок привели к тому, что в разгар очередного, наполненного творчеством дня фрезер Bosch отдал богу душу, так и не успев на прощание сообщить мне, что его инженер проектировал, чтобы школьники шкатулки для мам делали, а не то, что я с ним в противоестественной форме делал. Дальше мной был приобретён фрезер посерьёзнее, и дело пошло. Но всё равно было что-то не так, до картинок с «Пинтереста» я по-прежнему не дотягивал. Мной было сделано куча всяких строений, и все они получались в каком-то своём своеобразном стиле. Всё было массивное, крепкое, но со щелями. Понятно, что я как автор был придирчив к тому, что делаю, но меня не устраивал результат, и надо было делать следующий шаг — учиться.

Так я попал в Кинерму, к единственному в России не забронзовевшему мастеру, носителю знаний о возведении деревянных домовых каркасов по технологии тимберфрейм. Это то, что максимально близко к тому средневековому методу проектирования и стройки, что я увидел когда-то в Люцерне. И там я первым делом спросил: «А где фрезер?» А ребята мне и говорят: «Какой фрезер?» И показали мне стамеску. Только не те игрушечные стамески, которыми можно торец подрезать, если миллиметр недопил, а настоящую плотницкую стамеску. Показали, как её точить, и тут я начал кой-чего понимать. Я-то ехал разметке учиться (ну и научился немного), а узнал, что такое стамеска и как она должна выглядеть. Было здорово вписаться в тусовку таких вот матёрых плотников, людей, которые всю жизнь посвятили работе с деревом. Как-то за кружкой чая известнейший в узких кругах норвежской рубки Виктор Шульц сказал мне: «Хорошо тебе, ты заинтересовался, потратил пару лет и стал плотником, а я вот доктором уже никогда не стану».

По возвращении меня ждал интересный заказ. Интересный отношением заказчика, который воспринимает меня как творца. Я, говорит, всё, что ты делаешь, видела, делай так же, мне уже нравится. Ну и я развернулся, насколько это позволяла площадь и поставщики пиломатериала. Оказалось, что стандартный для тимберфрейма брус 250х200 мм у нас пилится только на заказ, и я этого ожидал, но вот что не будет во всей Туле даже 200х200 приемлемого качества — это был уже удар ниже пояса. Но уже зудело, и поэтому я начал с тем, что было. 23 рабочих дня, и вуаля.

Оглядываясь на предыдущий опыт, я не хотел с этим снова связываться, но меня заверяли в том, что будет оказано всё необходимое содействие и вообще любые ресурсы, только делай как надо. И, кстати, не обманывали. Да и выбор был сомнительный: между «впрягаться самому» и «вставать на лыжи». Я выбрал первое, хоть и представлял, с какими сложностями придётся столкнуться. Точнее, думал, что представлял.

Современное оборудование, качественные расходные материалы, все необходимые диагностические мощности, отлаженные процессы междисциплинарного взаимодействия — всё это не имеет смысла, если нет персонала, который бы со всем этим работал. Да и всего перечисленного выше тоже не было. Но вот если бы было, то оно бы не работало без людей. А людей не было. Сестры-анестезистки с большим опытом ушли в большинстве задолго до описываемых событий, тех, что оставались, активно переманивали другие нуждающиеся отделения, мне казалось, что вот сейчас я свистну и соберутся все обратно. Но на деле все говорили одно и то же: мы тебя любим и бесконечно уважаем, но устроились на новых местах и разгребать это говно нет никакого настроения. Но кое-кто вернулся, поверив мне, сформировался какой-то костяк, к которому приклеивались новые люди. И всё равно из трёх пришедших две увольнялись через несколько недель, и я это постоянно воспринимал как личную трагедию и страшно расстраивался, потом только допёр до того, что эта работа очень сильно не для всех. Старался просто ограждать их всех от внешних воздействий и внутренних дрязг. Преподавал в медицинском колледже, ездил по филиалам области, пытаясь зажечь искру энтузиазма в зумерских сердцах. Старался вовлечь тех, кто пришёл, личным примером. И имел успех. Санитарки в некоторые моменты целиком были набраны из моих студентов, а сестры в значительной части.

И всё время, что я это пишу, мне стыдно говорить об этом как о личных достижениях, потому что неясно, где они мои личные, а где коллективные.

Мне достаточно того, что те, кто работал под моим началом, меня помнят. И в большинстве помнят как человека, который хорошо справлялся. Я не был идеальным, не всегда верно разрешал конфликты, не всегда был объективен, не всегда был справедлив. Но я любил вас. Любил всех и каждого.

Центральной точкой этой истории является момент, когда было создано отделение, которое справлялось с поставленной перед ним задачей лучше, чем когда бы то ни было, похожее на огромного коня, способного утянуть тракторный плуг. И это давало соответствующие статистические результаты. В худшие времена через отделение в год проходило 860 больных в год и смертность составляла 47%. У нас же за 2025 год, год, в который были решены все проблемы, которые можно было решить с доставшимися мне вводными, был закрыт с показателем 1937 человек и 25% соответственно. Помимо прочего, в отделении начал функционировать маленький уютный диализный зал на базе третьей палаты, и мы начали принимать всех больных с острым почечным повреждением из всего областного города и нескольких прилежащих районов, накрутив полтыщи диализов за тот же период времени.

А одним ноябрьским утром, в начале восьмого, поперёк моста поехал сошедший с рельсов трамвай и намотал две маршрутки. Кто не погиб на месте, поступали и в наше отделение. Все они имели тяжёлые черепно-мозговые травмы и остальные опционально: переломы костей таза, конечностей, позвоночника, разрывы внутренних органов и вот это вот всё. Некоторые вообще имели травмы, не совместимые с жизнью, по шкале ISS. Это было тяжёлое утро, да и весь последующий месяц был непростым. И для нас, и для профильных специалистов, травматологов и нейрохирургов. И по итогу никто не умер. В общем, я был доволен и небезосновательно горд. Примерно для таких побед всё это и делалось.

Конь, аллегорическим образом которого я представил отделение, слишком много ел, и на нашей ферме не было задач, оправдывающих его фуражирование, точнее были, несоизмеримые с его аппетитом. И наступил день, когда мне сообщили, что кормить его больше не будут, и мне бы тогда врубиться сразу в то, что на самом деле не будут, что это взвешенное решение, диктуемое экономической обстановкой в стране и мире, а я начал вести переговоры, отстаивать и убеждать администрацию всё сохранить. На это ушёл год, в течение которого увольнялись врачи, нагрузка ложилась на остальных, они мгновенно выгорали, и очень скоро я перестал наблюдать энтузиазм, с которым они подходили к лечению раньше. У меня постоянно было ощущение, что я куда-то очень тороплюсь на ржавом велосипеде с деревянными колёсами. Всё больше задач мне нужно было решать на морально-волевых и харизме, но главное стало понятно чуть позже: у всего этого не было перспектив. Всё должно было рассыпаться, и когда рассыплется, я должен буду стать главным виновником произошедшего. Подобная перспектива меня не сказать чтобы радовала, да я и сам к тому времени, помимо ставки заведующего, был вынужден отрабатывать ещё 0,75 врачом и дошёл до крайнего психического истощения. Нападки на меня самого или моих сотрудников вызывали вспышки гнева, и вообще я вёл себя как загнанный зверь. Да и чувствовал себя так же. Весь свой внутренний ресурс я в полгода истратил на поддержание заданной мною же планки, расплатившись им вместо денег, которых не было у больницы.

В конце февраля 2026 года в отделении по графику состоялся клинический обход. Это когда главный врач и все его заместители по чек-листу смотрят, как ведётся работа в отделении. Начиная с чистоты в помещениях и заканчивая итогами работы за прошлый год. Всё было супер, по итогам мне сказали, какой я молодец и как отлично я справляюсь. О том, в каком состоянии находился я сам, я уже написал выше, и поэтому прямо там сообщил, на чём держится этот успех, и накидал с разбегу необходимых требований для того, чтобы всё и дальше было так же замечательно, и, заранее понимая, что требования эти выполнены не будут, попросил найти мне замену. Меня, к моему удивлению, заверили в том, что всё будет сделано, в плане поиска ресурсов. Через неделю сказали, что финансовые требования выполнены не будут, а об остальных ещё подумают. Я снова напомнил про замену, и меня попросили о полутора месяцах, которые необходимы для поиска заведующего. Ни через полтора, ни через три месяца поиски нового героя, согласного закрыть грудью эту амбразуру, успехом не увенчались, а мой рацион начал целиком состоять из «завтраков», касающихся выдвинутых мною требований.

В начале лета я сообщил, что через месяц я раскланиваюсь, а мне ответили: «Собираешься уходить — уходи красиво, уходи совсем».

То, что меня попросили уволиться, мне показалось странным. В стране дефицит врачей и реаниматологов особенно, зачем им мой уход? Оказалось, что для того, чтобы сохранить лицо. Я — хороший заведующий. Хороший потому, что со всем справлялся. Хорошие заведующие не отказываются от должности, если в организации всё нормально. Если хороший заведующий сам ушёл с должности, то это значит, что те, кто стоит выше него, не слишком хорошо делали свою работу. Поэтому нужно просто пустить слух о том, что этот парень был не таким уж и классным, и вообще, может, даже коррупционер, и поэтому они меня сами попросили, в рамках борьбы за чистоту рядов. Так было бы удобно и совсем не стыдно. И поэтому я должен был уволиться, чтобы у желающих не было соблазна и возможности уточнить истинные причины и обстоятельства моего отказа от должности. Это я понял позже, когда мне не раз и не два пришлось развенчивать эти мифы.

Я написал заявление на отпуск и на увольнение и пошёл на беседу с главным врачом. Есть такая традиция: все увольняющиеся врачи должны в последний раз побеседовать с главным врачом. Я заготовил речь, потому что чувствовал, что это, вероятно, мой последний шанс всё спасти. Пытался ей рассказать о своих наблюдениях: о том, что происходящее со мной сейчас — это очередной виток цикла: в отделении за предыдущие 15 лет сменилось 7 заведующих, я седьмой, и я ухожу. И о том, что, по-видимому, среди дюжины её заместителей нет человека, который представлял бы себе работу отделения реанимации изнутри, и что, может, всё дело в этом. Я уйду, и дальше это всё будет развиваться по одному и тому же сценарию: ищем спасателя, который всё наладит, и даём ему денег — спасатель всё налаживает, и обнаруживаем, что отделение требует финансов на содержание, — начинаем резать финансирование, всё разваливается и перестаёт работать — обвиняем спасателя в том, что всё развалил, и ищем следующего спасателя. Несколько раз она меня перебивала, но я был настойчив, и пришлось дослушать, хотя я и чувствовал некоторое раздражение. И когда я закончил, главный врач сообщила мне, что мои проблемы — это никакие не проблемы в сравнении с её проблемами (и я, кстати, этого даже и не отрицаю), о том, что главное — это настрой, ведь атмосфера в коллективе напрямую зависит только от настроения заведующего, а уровень заработной платы, нагрузка и условия труда — это всё вторично и незначительно. Мне просто нужно иначе к этому относиться, и тогда всё станет хорошо. Привела несколько примеров, в которых положительные герои работают самоотверженно за среднюю заботную плату, всем довольны и живут счастливо, а отрицательные постоянно требуют, вечно недовольны, и у них в отделении всё в говне. Я немного ей рассказал о том, как я себе представлял ценообразование на рынке труда в условиях развитого капитализма, и почувствовал, что она снова раздражается. А потом она горячо поблагодарила меня за проделанную работу, и мы попрощались. В целом это был интересный разговор, даже не столько по содержанию, сколько с позиции натуралиста, ибо не часто встретишь человека с настолько идеалистическими взглядами. Но мне, конечно, просто показалось. На этом месте не может сидеть человек, который не понимает, как это работает; её, вероятно, и раздражало то, что я говорю очевидные вещи. Нужен был не умник, который делает себе имя за казённый счёт, а человек, который будет лепить истории, создавать видимость эффективной работы и возьмёт на себя ответственность за неминуемый провал. А я всё надеялся, что они просто чего-то недопоняли.

Смена сферы деятельности, творчество и работа руками — пожалуй, лучшая эмоциональная разгрузка. Последний рабочий месяц, июнь 2026 года, морально я вытянул потому, что делал песочницы и игровые домики в детский сад, куда ходит младшая дочь. Прикладывал руки к тому, что отпечатается в первых детских воспоминаниях малышей. И чувствовал себя свободным от постоянной настройки демотивированного коллектива на решение рабочих вопросов, приведения изношенной на 200–300% материальной базы в рабочее состояние и маршрутизации умирающих больных людей.

Дальше снова происходили вещи, которые удивили меня. Весть о моём увольнении достаточно быстро разнеслась в узких кругах, и мне поступил ряд предложений занять те или иные руководящие должности, а вот о том, чтобы работать просто врачом-реаниматологом, мне приходилось в большинстве своём спрашивать самостоятельно.

Я продолжил работать по специальности. Продолжил преподавать. Во всяком случае, пока. И сделал своё плотницкое хобби своим основным видом деятельности. Пошёл на сделку с самим собой, в которой обменял карьеру с её внешним статусом и административным ресурсом на более честную жизнь, здоровье и свободную жизнь. Само собой откуда-то взялось ощущение «достаточности», прошло три месяца, а я всё ещё не сдох от голода, сделал дела, что откладывал на «потом» годами, и внезапно обнаружил, что не оставляю за собой кровавые псориазные следы, как раньше, исчезли даже «дежурные» бляшки.

Это не самая простая работа, со своими сложностями и нюансами, но отчего же она мне приносит такое удовлетворение? А дело в том, что я получил то, чего мне так не хватало в работе заведующим: уверенность в положительном результате независимо от внешних воздействий. Никто не придёт и не отберёт у меня стамеску.

В конце сентября 2023 года из-за отсутствия санитарок в отделении сформировались тропинки. На чёрном от грязи полу вытерлись дорожки наиболее популярных маршрутов персонала. В углу у лифта возвышалась гора мешков с грязным постельным бельём, то, что не влезло в мешки, скомканным пятнистым ворохом лежало у подножия горы. Стоял тяжёлый запах говна. Чтобы глаза не резало очень сильно, окна в коридоре не закрывались, благо на улице было ещё не холодно.

В одно из дежурств я вышел в отделение, заполненное на 115%. Это 15 больных на 13 койках. Двое лечились в коридоре. Принял смену, выслушав увлекательные истории о больных от врача, который собирался идти домой. В каждой из них, за диагнозами и описанием процедур, мелькала судьба конкретного человека. У кого-то годы борьбы с неизлечимой болезнью, у кого-то неразделённая любовь и желание показать ей, кого она потеряла, у кого-то — глупая затея поехать домой на самокате, нажравшись до поросячьего визга. Все они заканчивались одинаково — в реанимации.

По правде сказать — в тот день я был не совсем один: со мной было тело медсестры, дежурившей третьи сутки подряд. Медсестру я даже будить не стал. Во-первых, потому что у меня есть сердце, а во-вторых, потому что её присутствие коренным образом ход событий не переломило бы.

Поэтому я сам написал листы назначений и сам же их выполнил. И в этой схеме был свой неоспоримый плюс: я, как минимум, точно был уверен, что те назначения, которые должны быть выполнены, выполнены так, как мне нужно.

И в ту смену мне повезло, мне вообще в этом плане обычно везёт, было всего два-три поступления. Но тяжёлые мысли о том, что в ближайшее время придётся увольняться, и перспективы всех вот этих хлопот с бюрократией и акклиматизацией на новом рабочем месте не вселяли большой радости. Ещё меньше радости было от работы в таких условиях.

И был ещё один плюс, до которого я допёр не так давно: эта схема крайне выгодна для учреждения здравоохранения и даже позволяет ему сводить концы с концами. Сейчас поясню, как это работает: больница получает деньги из страховой организации. Страховая организация, в свою очередь, выплачивает их по факту предоставления от больницы историй болезни. А история болезни — это документ, бумага, и это всё, что делалось в этой схеме нормально, на остальном нещадно сэкономлено. Вместо трёх врачей — один. Вместо пяти сестёр — одна. Санитарки, которых должно быть две, — вообще не нужны. И так экономилось порядка 60 тысяч рублей в день. А это ведь больше 20 миллионов в год. Больные, правда, не выздоравливают — ну, в смысле выздоравливают, но не в таких количествах, как могли бы. Функционирование реанимации в таком режиме стоило жизней примерно двухсот пятидесяти человек за тот же год. Но это статистика, а статистику при желании можно и поправить. Я не могу сказать, что для создания подобной ситуации предпринимались какие-то меры целенаправленно, но точно могу сказать, что предпринимались недостаточные для того, чтобы такого не случилось.


В начале я вообще собирался рассказать о таком явлении, как дауншифтинг, о том, как это происходило в моей жизни, о том, как я стал заведующим отделения реанимации и интенсивной терапии, почему потом сам сознательно отказался от серьёзной высокооплачиваемой (нет) должности. Делаю это для того, чтобы передать то, что происходило и происходит в системе здравоохранения, на моём примере, примере моих коллег и отдельно взятого крупного стационара.


Свой путь в медицине я начал 17 лет назад, когда начал трудиться санитаром в одной из реанимаций в области, будучи тогда ещё студентом колледжа. Я парень не из самой состоятельной семьи, и к тому времени я сменил множество работ, и эта мне показалась, на фоне разливания серной кислоты по канистрам и установки пластиковых окон, очень увлекательной. Впервые тогда я почувствовал сопричастность к великолепному процессу исцеления себе подобных. Вот то чувство, когда делаешь что-то по-настоящему стоящее. Когда есть человек, и есть его болезнь, которая непременно в ближайшее время его убьёт, и есть работа команды, которая делает так, что этого не происходит.

Потом работал фельдшером скорой помощи, поступил в институт, работал медбратом в отделении реанимации, снова фельдшером СМП, а потом закончился институт, я поступил в ординатуру, где надо было осваивать специальность анестезиолога-реаниматолога и трудиться уже в должности врача.

Сначала я попал в анестезиологию, но там мне не понравилось, ибо рутина, уныние, обыденность и сама задача мне не подходили. Всё время до этого меня в профессии влекло ворваться в какой-нибудь кошмар и всё зарешать, а в анестезиологии нужно сосредотачиваться на том, чтобы кошмар не наступил.


Так я попал в общую реанимацию. «Общая» — значит, что на соседних койках обычно лежат пациенты с кетоацидотической комой и открытой черепно-мозговой травмой, астматическим статусом и уросепсисом, передозом или анафилаксией. Она, по меткому замечанию моего наставника, является городской помойкой, ибо туда стекаются самые тяжёлые, непонятные и неудобные больные со всего города. Что крайне повышает так называемую насмотренность и расширяет кругозор врачей, что там работают. Попал я тогда в хороший врачебный коллектив, страшно изнемогающий от недофинансирования. Эта работа вообще здорово затягивает людей с пограничными расстройствами психики, и если уж специалисту там понравилось, то он уже никогда не уйдёт навсегда, превращаясь в своего рода фанатика. Я знавал одного реаниматолога, который в течение пяти лет увольнялся восемь раз и семь раз возвращался. То есть эту работу начинаешь любить сильнее, чем она того заслуживает. Ну а раз ты любишь свою работу, то можно тебе сильно много и не платить: а зачем? Ведь в радиусе двухсот километров альтернатив нет. А если есть, но там всё так же. Можно даже платить ровно столько, чтобы врач просто не подох.


Ребята, с которыми я начинал работать, терпели-терпели, вели переговоры, ждали, разочаровывались и в две недели уволились все во главе с заведующим, чтобы уехать в Москву деньги зарабатывать. Остались ординатор в лице меня самого, работающий пенсионер и ещё два парня, у которых не было денег настолько, что даже месяц в Москву покататься они не могли себе позволить. Ну и контракт держал. И о нём стоило бы рассказать подробнее.

Когда ты трудоустраиваешься в учреждение здравоохранения, тебе предлагают плюс-минус среднюю зп по региону, ты начинаешь работать, и всё вроде нормально, но тут начмед или начальник отдела кадров тебе как бы невзначай говорит: «У нас тут меры социальной поддержки предусмотрены, и вообще забота о трудовом народе — наш приоритет, и вот мы даже не знаем, кому помочь. Хочешь, поможем тебе. Ты же вот работаешь, и тебе, судя по всему, тут у нас нравится. Ну то есть в ближайшее время ты не собираешься увольняться, поэтому подпиши контракт на 3–5–10 лет, а мы тебя подогреем тем, что выплатим тебе твою годовую зп или выделим тебе квартиру с возможностью в дальнейшем её приватизировать. Всё равно же не планируешь увольняться, поэтому вот, на. Смотри, как классно!» И с момента подписания контракта работник лишается части своих трудовых прав, и поначалу этого и не подозревает. У него контракт, деньги давно спущены на первоначальный взнос по ипотеке, теперь, чтобы уволиться, он должен денежки вернуть, и даже существенно больше, чем брал, или съехать с квартиры, в которой был сделан ремонт и из которой в школу ходят по утрам дети. Сделать он этого не сможет, поэтому заработную плату ему можно больше не индексировать, и если что-то нужно сверху в плане дополнительной нагрузки, то об этом его можно даже не спрашивать — он уже согласен и точно не подведёт. Поэтому, когда родина тебе что-то предлагает, всегда разбирайся в том, что она за эти деньги у тебя покупает. И помни, что ничего не может быть просто так, и за то, что ты такой молодой и красивый, денег тебе никто не даст.


Так вот остались мы вчетвером. Ушедших администрация предала анафеме, а на роль заведующей пригласили добрую женщину, которая долго до этого в этом амплуа трудилась в реанимации хирургического профиля, там своя специфика, а в общей реанимации своя. Это тебе не три с половиной патологии лечить, поэтому внезапно выяснилось, что вот месяц назад я был пацаном, который учился, и надо было за ним приглядывать, а теперь ведущий специалист. Так прошёл год, я думал, где нарулить денег, скатался на собеседование в Москву, там быстро определили уровень моей квалификации, потешили моё самолюбие, ведь я знал, сколько у человека почек, мог поддержать разговор об особенностях функционирования аппарата Авента-М и имел некоторое представление о том, как работает фуросемид, дали мне приёмный лист, и я начал проходить бюрократический квест, сопутствующий трудоустройству, как вдруг, в коридоре между кабинетами, я внезапно не осознал, что до дома-то мне ехать 4,5 часа, а мне и в один конец ехать не понравилось. И так меня эта мысль раздавила, что я решил всё крепко обдумать, и обдумал прямо в метро, пока до вокзала ехал, что ни за какие деньги в Москву я больше не вернусь. И так я остался в своей провинциальной больнице как на пароходе — меня тошнило, но деваться было некуда.


В апреле 2020-го до нашего региона докатилась первая волна ковида. Заведующая и начмед подошли ко мне и сообщили, что в регионе открывается ковидный госпиталь и нужно туда откомандировать реаниматолога, а я — та ещё язва, поэтому им меня жалко меньше, чем кого-либо: собирай вещи и умри там как мужчина. Да-да, в начале было именно так. В ковидники отправляли принудительно, это уже потом медицинское сообщество прохавало, что Родина готова платить деньги за риск, и ломанулось в ковидники, всё побросав.


Победив ковид и отгуляв все свои ковидные отпуска (месяца 3 или около того) и переделав дома все дела, задумал вернуться обратно в родную больницу. Мне там, правда, были не очень рады, потому что записали в предатели, которые ради ковидных выплат слиняли в госпиталя. Забыли совершенно, что сами меня туда и отправляли — поплевались, но на работу взяли. На дворе стоял тёплый сентябрь 2022 года. Добрая сговорчивая заведующая к тому моменту ушла в бизнес, и отделением заведовала другая женщина, обладающая меньшим количеством положительных качеств и большим количеством качеств отрицательных.

Общая бедность, сомнительные управленческие решения, полукриминальные схемы в распределении стимулирующих выплат,  привели к тому, что укомплектованность отделения средним медицинским персоналом была меньше 30%, а младший медперсонал исчез как класс. Только врачей, благодаря мудрой политике целевого набора в университеты, хватало. Качество оказываемой помощи, естественно, скатилось в сраное говно, и такой важный статистический показатель как смертность неуклонно приближался к показателям ковидного времени.


В конце весны 2023 года заведующая сказала: «Ладно, я на СВО, поисполняйте кто-нибудь за меня обязанности», — и началась какая-то смутная белиберда. Врачи по очереди исполняли обязанности заведующего, и каждый по мере возможности решал текущие проблемы, но глобальные проблемы оставались нерешёнными. Желающего впрячься в заведование «на совсем» не было. Это странно выглядит со стороны, когда начальника найти не могут. Просто это отделение реанимации, тут постоянно кто-то умирает, постоянны контакты с внутренними органами, постоянны контакты с людьми, которые пришли не с благодарностью, а с вопросами о том, всё ли возможное было сделано для их умершего родственника, постоянно нужно что-то организовывать, согласовывать и договариваться. А если что-то не получится организовать, согласовать и т.д., то кто-нибудь умрёт, и снова органы и тяжёлые разговоры. И, главное, никакой перспективы получения нетрудовых доходов. Случись что с заведующим плановым отделением хирургического профиля — и новый заведующий найдётся за 5 минут. Здесь же всё не так.


Это растянулось до осени 2023 года, когда всё погрузилось в беспросветную пучину с лужами мочи и горами обосранных простыней. Администрации тогда окончательно надоело решать проблемы, возникающие из-за такой фантомной реанимации, и начались поиски заведующего — человека, который приведёт её хотя бы в сколько-нибудь рабочее состояние. Мне со стороны администрации начали поступать сначала робкие, а потом всё более настойчивые предложения занять почётное место заведующего, и первые разы я отказывался, потому что некоторый управленческий опыт у меня был.


За 10 лет до описываемых событий, в 2015 году, будучи ещё студентом института, я влачил жалкое существование фельдшера скорой медицинской помощи, откуда уволился, пойдя на зов главного врача одной маленькой частной организации, потому что он мне обещал больше денег. И что характерно, больше и платил. Несмотря на то что сама организация едва держалась на плаву, только лишь за счёт того, что заполняла узкую нишу в сфере медицинских услуг. Там я был сначала фельдшером выездной бригады СМП, с последующей трансформацией в человека, выдающего себя за врача. Это та ситуация, когда врачебного диплома у тебя нет, есть только фельдшерский, но важный вид, знания, полученные в первые четыре курса института, и манеры, привитые старшими товарищами, создают у присутствующих ощущение, что диплом у тебя есть, и он точно не синий.

А ещё тогда меня впервые поразило, насколько люди могут быть уверены в том, что если они заплатили, то они точно получат более качественную и квалифицированную помощь, и насколько они не ценят того, что получают бесплатно. Там же я впервые познакомился с организацией здравоохранения. На базовом, даже зачаточном уровне, получив должность старшего фельдшера. Ну как «получив», я, разумеется, «подсидел» свою предшественницу. Задача старшего фельдшера — сделать так, чтобы на вызов приехала бригада в количестве трёх юнитов: врача фельдшера и водителя. Желательно чтобы они были трезвыми, в форменных штанах и чтобы у них был с собой рабочий кардиограф, дефибриллятор, заправленный кислородный баллон, ящик с медикаментами и хоть какая-то мотивация. Моя предшественница ограничивалась только поливанием цветов в комнате приёма пищи. Графики составлялись главным врачом, а остальные обязанности сами собой распределялись среди остальных членов коллектива, у которых шило в жопе и кому надо было больше всех. В общем, нормально подсидел, теперь это всё были мои обязанности, моя ответственность и моя головная боль. Самым сложным на первом этапе было заставить собственных коллег проводить влажную уборку в автомобиле скорой помощи по окончании смены и другие разного рода мероприятия, повышающие порядок и чистоту на рабочем месте, когда они до этого что-то такое если и делали, то исключительно по настроению. Так я потерял многих друзей. В остальном мне эта деятельность показалась подозрительно похожей на экономическую стратегию с очень плохим балансом, отвратительным интерфейсом, необходимостью какого-то тупого однообразного менеджмента и странными механиками вроде присутствия рядом дементного деда в должности директора, который, как я понял, задумывался как изюминка игры, добавлял перца, отменяя и корректируя управленческие решения игрока, необходимые для того, чтобы весь этот шалман держался на плаву, и генерирующего одну гениальную идею за другой. Именно тогда я научился достигать результатов вообще без денег, двигать глобальные интересные проекты с бюджетом в 7000 (Семь тысяч) рублей и общаться с контролирующими организациями типа роспотребнадзора в стиле Остапа Бендера. Можно ли показать проверяющим комнату сортировки и хранения отходов класса Б, которая в реальности не существует? Смею вас заверить, что можно.

По мотивам поста Сколько зарабатывает ассенизатор

Я живу в областном городе с населением около 500 тысяч человек.

Большого выбора для трудоустройства здесь нет. До того, как стать реаниматологом, я, предварительно получив средне-специальное образование, работал санитаром в реанимации, потом фельдшером бригады интенсивной терапии и медицинским братом-анестезистом в той же реанимации.

Это была довольно тяжёлая работа, бывало, что я не спал в течение рабочих суток и ел один раз в сутки (кстати, по отношению ко мне - это вполне законно), зарплату не задерживали и она составляла 30-40 тысяч рублей за 10 суток в месяц.

Что нужно для этой работы

Образование. Попутно с работой в среднем звене я обучался в медицинском институте и платил за обучение 75-90 тысяч рублей за учебный год. Т.е. получил высшее медицинское образование по цене не самого свежего "Соляриса" . Но мне повезло, и я родился в неполной семье, детские годы провел в чернобыльской зоне за чертой бедности, смог подтвердить эти факты документально и платил только 2 года, а потом меня перевели на бюджет и я стал получать стипендию 7500 рублей. Общежитие, правда, так и не дали, потому что у меня две ноги. Была бы одна, и я мог бы на него рассчитывать.

В настоящее время, чтобы стать врачом, надо учиться 8 лет. У меня получилось вместе со средним образованием суммарно 12 лет, потому что я не очень умный и бедный.

Справка от психиатра и нарколога, т.к. они нужны для допуска к работе с психотропными и наркотическими веществами.

Сколько я зарабатываю

В моем городе сутки моего труда стоят в среднем 7000, т.е. при терпимом графике сутки/двое можно заработать 70000. Сутки через сутки даже и 100000 рублей.

Что касается взяток (как известно, врачи и учителя - это самые первые взяточники), то за 4 года работы врачом анестезиологом - реаниматологом в качестве благодарности от родственников больных суммарно я получил 17550 рублей, банку липового мёда(1л) и контейнер с барсучим жиром(500г). Еще однажды меня обняла и начала целовать мать спасенной женщины. Я ничего не вымогал и ни от чего не отказывался.

Типичный рабочий день врача анестезиолога - реаниматолога отделения реанимации и интенсивной терапии.

Он начинается в 7.50 утра, я переодеваюсь и иногда успеваю ещё раз попить кофе.

В 8.30 приходит с больничной пятиминутки уходящий с суток доктор и сдаёт мне больных, т.е. докладывает о том, какая динамика была в терапии в течение суток. Так мы с ним переходим от постели к постели, пока он не доложит о всех 13-ти больных, после чего идёт домой.

С 9 до 10 часов утра я пишу листы назначения на каждого больного с учётом динамики за предыдущие сутки.

С 10 до 14 проводятся плановые манипуляции вроде транспортировки больных на ИВЛ, на КТ, трахеостомии и всякие катетеризации.

С 14 до 15 я беседую с родственниками пациентов.

С 15.00 могу делать что захочу, если нет никаких дел. До утра надо только найти время, чтобы написать дневники наблюдения всем больным, если больных тринадцать - то это от 65 дневников. В это расписание в течение суток вписываются вызовы в приёмный покой, куда поступают по скорой тяжёлые больные. В среднем на приём больного уходит 40 минут-час для терапевтического и токсикологического профиля и 2-6 часов для КРОВЬ КИШКИ РАСПИДОРАСИЛО тяжелой сочетанной травмы(ТСТ) без учёта времени написания документации.

Таким образом за сутки поступает в среднем 2-3 больных (максимум, что было со мной - 8), еще 2-3 переводятся в отделения по стабилизации состояния и 1-2 погибают (максимум 5).

Самый вкусный кофе - это тот, который заварил утром а выпил утром следующего дня.

У меня сложная, ответственная и безмерно интересная работа.

Вчера в госпиталь привезли несколько коробок, наполненных елками, слепленными руками детей из детских школ искусств и детских садов. И ещё несколько пакетов открыток для больных и медицинского персонала. Не знаю, чья это инициатива, но она блестящая. Я глубоко убеждён, что в вопросе терапии толку от неё гораздо больше, чем от ежедневных министерских видеоконференциий. Положительный настрой больного на выздоравление - это высокая приверженность к терапии, а это, в свою очередь, основа успеха в принципе. Бабуля, которая очень хочет домой к деду и внукам, не снимает с себя маску неинвазивной вентиляции и, стоически перенося её неудобства, в конце концов выздоравливает (наш рекорд - 30 дней неинвазивки, без Дексдора и смс)

Так вот, я, по-честному, подбив свою сестру побыть снегурочкой, кому смог их раздал и поздравил с наступающим Новым годом от лица ребят.

В боксе номер 9, где лежат 5 мужчин, которые уже выздоровели или выздоравливают, но провели в госпитале 2-4 недели, в процессе раздачи ниндзя-десант порезал полторы килотонны лука. Мужики ревут, я тоже еле держусь. В общем, спасибо вам, ребята!

Если кто-то узнает поделки своих детей, то передайте пожалуйста им Спасибо, ответные пожелания от персонала больных всё того же провинциального госпиталя. Город, где всё это произошло, в комментариях писать не нужно.

Я врач анестезиолог - реаниматолог провинциального инфекционного госпиталя, и последние два с половиной месяца я пытаюсь поспать 6 часов подряд. В течение 36 часов, что я провожу не на работе, мне это особенно- то не удаётся, и главным образом по причине постоянных звонков друзей, знакомых, родственников знакомых и незнакомых родственников. Телефон я не отключаю, потому что и телефонная консультация - тоже консультация и, если хоть одному человеку удалось благодаря ей перенести ковид легче, то отсутствие полноценного сна уже того стоило. Хотя жене, после этих консультаций, всё чаще приходится слышать как я бухчу в подушку что-то вроде: "Да вы заебали уже, блядь, болеть".

Чтобы никто ничего не забыл, я пересылаю всем обратившимся т.н. методичку, которую написал близкому другу во время приближения второй волны. Её в развёрнутом и дополненном виде вам и представляю.

Если у вас (бабушки, парня подруги, сестры брата, героя из сериала) на фоне полного благополучия появилась резкая слабость и повышение температуры тела выше 37.5 в сочетании с отсутствием или существенным снижением обоняния, сухим, нередко приступообразным кашлем, чувством заложенности в груди, то знайте: это, с очень высокой вероятностью, новая коронавирусная инфекция. Первое и главное, что нужно сделать, это пройти быстрее фазу отрицания хуёвых новостей и сохранить хладнокровие.

Далее по пунктам:

1. Немедленно прекратите ходить на работу, потому что вам нужен покой. У меня в практике были случаи, когда трудоспособные люди кушали парацетамол и геройски ходили на работу, а потом геройски же умерли. Насмерть, блядь, умерли. То есть их больше нет, то, чем они раньше были, гниёт в земле, завернутое в чёрный мешок. Увольнение по статье всегда лучше, чем смерть. К сожалению, для ряда людей это становится очевидно, только когда в горле труба.

2. Оповестите о происходящем поликлинику, на участке которой вы самоизолировались. Будьте готовы к тому, что врач придёт на второй, третий день или не придёт вообще. Продолжайте звонить. Помните, что на дворе эпидемия и вы такой не один. Звонки в департамент здравоохранения едва ли помогут, потому что то, что врач к вам не идёт, в немалой степени их вина. Сохраняйте хладнокровие.

3. Терапия. Этиотропного лечения новой коронавирусной инфекции с доказанной эффективностью не существует. Человек - достаточно живучее животное и выздоравливает сам, достаточно позволить ему не ходить на работу, покушать, поспать, завернуться в плед и не поить водкой. Более того, без этих мер и этиотропная терапия инфекционных заболеваний не работает.

-При температуре выше 38 парацетамол по 500мг, не более 6-ти таблеток в день для взрослого человека. При конкретной инфекции парацетамолом "температура не сбивается", только в одном случае - не налажена теплоотдача. Не стоит надевать байковую пижаму и накрываться тремя одеялами.

- Если мокрота есть, но отходит плохо, то АЦЦ, он же ацетилцистеин по 200мг 3 раза в день или 600мг 1 раз. Если кашель сухой - то он не нужен.

- Нужно больше лежать на животе, в идеале не менее 16 часов в сутки. Ребятам с пневмонией, в том числе тем, у кого есть дыхательная недостаточность без подтвержденной пневмонии, строго обязательно. Это, без преувеличения, половина успеха.

Вот собственно и всё. И ничего сверх перечисленного. Ещё раз подчеркну: Пожалуйста, не надо жрать таблетки как собака чаппи, это не конфеты.

Доктор из поликлиники даст вам те же рекомендации плюс антикоагулянты или антиагреганты, и если это необходимо, антибиотики и глюкокортикостероиды, и эти вещи употребляются только под контролем врача. А ещё он обязательно назначит вам Арбидол, Виферон, Гриппферон или что-то подобное, и это не потому что он дибил и не потому что его в этом финансово заинтересовали, а потому что есть ряд граждан, которые считают, что если им назначили меньше 5 препаратов, то их не хотят лечить и это достаточный повод для жалобы в спортлото.

Кстати, не забудьте быть вежливым, помните, что этот непритягательный и, возможно, немного грубоватый терапевт, сделает за сегодня 25000 шагов, посмотрит 50-100 таких же бедолаг, как вы и натурально сгорая на работе, не переставая нести за Ваше здоровье ответственность вплоть до уголовной, получит взамен баночку мочи вместо зарплаты и сто хуев в спину за протершиеся бахилы.

4. Когда ехать в больницу? По очевидным причинам из показаний для госпитализации которые были в апреле - мае исчезла конкретика. Произошло это ввиду того, что на первых порах госпиталя заполнились сопливыми господами, которые записали массу интересных роликов о том, как их не выпускают из боксов и невкусно кормят, а тех, кто потом натурально задыхался дома, некуда было везти. Именно поэтому только выраженная дыхательная недостаточность, нуждающаяся в кислородной поддержке, является поводом для госпитализации. То есть скорую стоит вызывать, только если в положении на животе в покое не получается дышать реже 25 раз в минуту и/или не получается без приключений дойти до туалета. Зуд в промежности, температура 39, положительный мазок и даже двусторонняя пневмония по результатам КТ не является поводом к вызову, помните, что пока они снижают вам температуру путем снимания с вас третьего одеяла, которым вы зачем- то накрылись, и объясняют очевидные вещи ("перцовка", даже медовая - плохо, лежать на животе - хорошо) их восьмой час ждёт задохнувшийся дедушка с сатурацией 70.

Здравствуйте, мои 389 подписчиков! Я вёл свой ковидный дневник, потому что это мне сколько-нибудь помогало примириться с "отбойным молотком реальности"(с), потом перестало помогать, и я его перестал вести, не подумав, что это ещё кому-нибудь нужно. Так вот, я жив и пока здоров, спасибо за беспокойство. Когда делаешь что-то для общества, приятно чувствовать какую-то обратную связь. Чертовски приятно, когда родственники больных пытаются тебя обнять, чертовски приятно слышать "Спасибо" со слезами счастья на глазах. В такие моменты чувствуешь себя победителем, вот примерно как в WOT 10+ фрагов сделать.

Попробую написать, что происходило с момента последней записи.

В середине августа помпезно закрыли ковидный госпиталь, где я работал, региональные телевизионщики сняли по этому поводу сюжет "Ковид побеждён", кому-то дали ордена и медали (чаще администрации и тем, кто в красную зону заходил, не выходя из запоя). Мне просто позвонили и сказали, что завтра на работу приходить не нужно, ждите звонка из бухгалтерии, когда приходить за расчётом. Вообще к этому дню отношение администрации сменилось с "Родненькие, всё что угодно для Вас, Вы только работайте" на "Ваш сраный заведующий набрал вас, дармоедов, на такие зарплаты, а нам разбирайся теперь, сколько у вас коек и сколько на ваше отделение положено сестринских ставок. Почему в инфекционном отделении одна сестра работает на 30 коек, а у вас на 15 их аж три штуки?!"

Почти ещё до получения расчёта мне снова позвонили из департамента здравоохранения Москвы и предложили побороться с ковидом на территории первопрестольной на смутных условиях. Я люблю людей, а москвичей и гостей города особенно, поэтому вежливо отказался. График 24 через 12 часов по-прежнему казался мне слишком тяжёлым, даже и за те деньги, что мне предложили.

В начале сентября я вышел на свою основную работу, где понял, что мира "до ковида" больше не будет. ЗП стала на 30% меньше, а работы стало в 4 раза больше. Без преувеличения, ту работу, которую должны делать пять реаниматологов, но обычно делали четыре, теперь вынужден делать один. За меньшие, блядь, деньги. В сравнении с тем, что происходило со мной в течение этих смен, майские приключения в противогазе мне не показались чем-то, на что не хочется больше соглашаться. Примерно в это время мне позвонил товарищ из районной ГБ и предложил потрудиться в крошечном ковиднике на 25 коек плюс 5 реанимационных. Не буду описывать условия, что меня подкупили, но я согласился, не прекращая брать дежурства на основном месте работы. И участвовал в этом Гачимучи до конца октября. Почему? Потому что мне это, по всей видимости, нравится.

На гребне второй волны отделение забилось целиком и опять начало ратягиваться до 6-7 коек, ковидом заболел один из трех врачей отделения (как работается в одну будку в ковиднике это тема для отдельного поста), и вот уже вторую неделю я работаю 36 через 36 часов. Если бы не осознание того, что кроме как на меня населению районного города не на кого положиться, то я бы уже лечил москвичей и гостей города.