avanturistbooks

— Федька, Улька, бабка с курицей — это же мы сделали, — сказал Барс, а назавтра он же жаловался, что учится магии с двенадцати лет, а Улька в восемь замораживает колодцы: дыхнула — и всё.

— Улька заморозила кошку. А кто научит её не замораживать кошек?

С тех пор Барс учил детей каждое утро на заднем дворе, бесплатно, и возвращался охрипший, довольный и слегка подпалённый, а однажды — с инеем на бровях.

Иней был не Улькин.

Дарёна, племянница хозяйки «Сытого гуся», дородной тётушки Голубы, жила при гостинице с весны: таскала из погреба квас, пересчитывала за тёткой выручку, потому что тётка всегда считала в свою пользу, и смеялась так, что в общем зале оборачивались. Магия у неё проснулась на третью неделю после Федьки — не огнём, как у Федьки, и не морозным дыханием, как у Ульки. Дарёна опускала пальцы в воду, и вода становилась льдом: чистым, как оконное стекло, без единого пузырька.

Барс увидел это у колодца. Авантюрист стоял рядом и видел, как Барс увидел.

— Это… — Барс взял у неё из рук ледышку, в которой, как муха в янтаре, застыл берёзовый листок, и посмотрел сквозь неё на солнце. — Это вы как?

— Взяла и сделала. — Дарёна вытерла руки о передник. — А вы как?

Барс поднял посох над ведром и прошептал заклинание, которое учил с двенадцати лет. В ведре чавкнуло. Сверху легла серая каша с крупинками.

— Слякоть, — сказала Дарёна, заглянув в ведро. — А тётка говорила, вы большой маг.

— Большой, — сказал Авантюрист раньше, чем Барс успел открыть рот. — Лучший, какого я знаю. Лёд у него просто такой.

Дарёна посмотрела на Барса, на кашу в ведре, опять на Барса — и засмеялась, не обидно, а так, что Барс, красный до ушей, засмеялся тоже.

Через неделю на заднем дворе было два учителя. Барс объяснял детям, почему огонь нельзя держать в кулаке, а Дарёна — как не заморозить кошку, и Улька слушалась её с первого слова, а Барса — с третьего. По вечерам Барс стоял над ведром у колодца, Дарёна показывала ему, как у неё выходит — «Не толкай. Просто скажи ей, что ей холодно», — он кивал, толкал, и в ведре чавкало. Иней на брови ему посадила она — нечаянно, когда показывала, куда смотреть.

* * *

Сам Авантюрист выходил во двор ещё раньше, на рассвете, когда там не было никого, кроме гусей. Сила в руках осталась: дубовую колоду у колодца он, как и прежде, переставлял одной. Ушла магия. Царапина от гвоздя затягивалась до обеда, ночь без сна стоила тяжёлой головы до полудня, а то, что раньше поднимало его в воздух, отзывалось скупо, как колодец в засуху.

До крыши сарая было как от крыльца до колодца. Он собрался, как перед прыжком в воду, бросил себя вперёд — и его выбросило в двух шагах, лицом в лужу у колоды.

Он поднялся на локтях. С бровей капала грязная вода. Старый серый гусь, хозяин двора, вытянул шею и зашипел ему прямо в ухо. А у калитки стоял Барс с посохом, очень важный, и за ним — десяток детей, пришедших на урок раньше срока.

— Тренируюсь, — сказал он из лужи, не дожидаясь вопроса. — Целился в сарай.

Барс посмотрел на сарай, на лужу, на гуся — и повернулся к детям.

— Первое правило магии: никогда не колдуйте в сторону того, что вам дорого. Улька, это и тебя касается. Отойди от кошки!

Дарёна, пришедшая с детьми, отвернулась к сараю, и плечи у неё тряслись.

* * *

Королевский глашатай, пожилой и простуженный, влез на бочку посреди рыночной площади и стал читать — громко, ровно и без единой запятой, словно опись амбара, — так что в «Сытом гусе» звякали кружки. Сначала он долго читал про спокойствие, которое надлежит сохранять, и к концу половина площади разошлась. Потом он высморкался и развернул второй свиток.

— Указ его величества подтверждённый и обновлённый всякий чья сила превыше золотого ранга обязан явиться в столицу… — Он сбился, поискал пальцем строку и начал заново с «обязан». — …а кто сокроет себя будет сыскан и доставлен под стражей а кто укажет сокры… сокрывше… сокрывшегося тому из казны сто золотых.

На «ста золотых» площадь, уже было задремавшая, проснулась и загудела. Федька у отцовского лотка спрятал за спину ладонь с огоньком. Барс, стоявший у крыльца гостиницы, нагнулся к Авантюристу.

— Как ты думаешь, — шепнул он озабоченно, — я превыше золотого ранга?

— Нет.

— Мог бы хоть для вида подумать! А сам?

— Я обычный золотой.

За их спинами, в дверях «Сытого гуся» тётушка Голуба чихнула — громко, раскатисто, с чувством.

— А вот у Голубы постоялец! — Лудильщик Прошка протолкался к бочке и тыкал пальцем в крыльцо. — Колоду у колодца одной рукой! Сам видел!

— Ты и чудищ трёхголовых каждый вечер видишь, — сказала тётушка Голуба и чихнула вдогонку, на него, через всю площадь, так что лудильщик пригнулся. Площадь засмеялась, и Прошка полез обратно в толпу. Голуба постояла в дверях, зажав нос фартуком, и смотрела на Авантюриста, пока Барс не обернулся. Тогда она ушла в дом.

* * *

Меча Авантюрист с того дня не призывал даже у себя в комнате. Вечером в общем зале, как всегда, говорили о востоке: будто там по ночам краснеет небо, хотя пожаров нет, и звери стаями уходят оттуда на запад, а старики поминали ворота тьмы, что с незапамятных времён стоят на самом краю востока. Лудильщик Прошка, к вечеру уже пьяный, опять клялся, что сам видел трёхголовых чудищ, и тётушка Голуба чихала так, что у неё слетал чепец.

Подобрав чепец, она сказала, что от чужой лжи у неё с детства щекочет в носу. Жил перед ними постоялец: вежливый, чёрных перчаток даже за ужином не снимал, платил вперёд монетами такими старыми, что меняла их потом не взял. Три вечера ходил к старьёвщику на Нижнюю улицу и всё выспрашивал про дорогу на север: далеко ли до Дремучего леса и что за лесом. А на вопрос, куда едет, сказал «домой» — и она чихнула. Утром комната стояла пустая, и никто не видел, как он уходил.

— А днём на площади? — спросил Барс. — На кого чихали?

— Пыль, — сказала тётушка Голуба и пошла за пирожками.

Пирожки принесла Дарёна, поставила блюдо перед Барсом и ушла обратно на кухню. Барс проводил её взглядом до самой двери.

— Что? — спросил он, обернувшись. — Я смотрел, куда она пошла. На кухню. Она мне, между прочим, совершенно безразлична.

Из кухни раскатисто чихнули.

Барс взял пирожок, откусил, подумал и откусил ещё раз, глядя в тарелку.

— Пыль, — сказал он. — Тётушка же сказала.

В тот вечер Авантюрист поднялся к себе раньше всех, и Барс, заглянув перед сном, застал его над картой: палец стоял на севере, за Дремучим лесом.

* * *

Посох у Барса был новый — морёный дуб, набалдашник из дымчатого кварца, — а кошелёк после него пустой: «Вложение в будущее». Наутро после рассказа Голубы Авантюрист пошёл на Нижнюю улицу. Старьёвщик постояльца в перчатках помнил: тот три вечера листал одну и ту же рассыпающуюся летопись и не купил. Авантюрист взял её за медяк и две ночи просидел над ней, хотя последние двадцать страниц были про пошлину на соль.

— Слушай. — Он раскрыл летопись перед Барсом. — «Когда пал повелитель тьмы, мудрейшие из победителей собрали оружие и иные вещи великой силы, что остались после той войны, и сокрыли в недрах земли, в хранилище, равного которому нет. И поставили там испытания, и стражей, и стража над стражами. И золота там больше, чем в казне трёх королевств». Насчёт золота не знаю. А артефакты там есть. Хранилище на севере, за Дремучим лесом. Месяца два пути.

— «Стража над стражами», — повторил Барс. — Не нравится мне эта фраза. И ты хочешь туда из-за золота? Только честно.

— Не только. Человек в перчатках три вечера читал про это хранилище и уехал «домой» — на север. Я хочу знать, что он там ищет. И если с востока что-то идёт, я хочу, чтобы мы оба были сильнее.

— Ладно. В хранилище. Но с одним условием: никаких заброшенных городов.

* * *

Еды взяли немного: до леса деревни. Барсу купили лёгкую кольчугу, на которую он ворчал три дня («Она звенит, когда я дышу!»), себе Авантюрист — метательные ножи, верёвку, мел и, после мучительного выбора, три книги. Мешок с книгами и верёвкой вышел вдвое тяжелее второго.

— А ты как? — Барс покосился во двор, на лужу у колоды. — Ты же ещё…

Авантюрист молча взял тяжёлый мешок и закинул за плечо.

Федька провожал их до ворот, показывая, как у него теперь получаются два огонька сразу.

— А ты что умеешь? — спросил он у Авантюриста.

— Читать.

Федька снова показал оба огонька, теперь помедленнее.

Дарёна догнала их уже за воротами. Сунула Барсу в руки свёрток и сразу отступила на шаг, как от горячего. В свёртке оказались рукавицы — серые, толстые, с белой снежинкой на каждой, вывязанной чуть криво.

— Раз лёд у вас такой, — сказала Дарёна, — так хоть руки не мёрзнут.

Барс открыл рот и закрыл. Надел одну рукавицу, снял, потому что в рукавице за руку не попрощаешься, и попрощался за руку.

— Я напишу, — сказал он. — Как только будет откуда.

— Пишите. — Дарёна прищурилась совсем как тётка. — Я ей вслух читать буду. Только не пишите, что вы большой маг. Она чихнёт.

До поворота Барс оглянулся четыре раза.

— Четыре, — сказал Авантюрист за поворотом.

— Три с половиной, — поправил Барс. — В последний раз я только на шляпу оглянулся. Проверить, на месте ли.

Корзинку пирожков, накрытую полотенцем, тётушка Голуба отдала Авантюристу ещё утром, не выходя за порог. На дне корзинки, под пирожками, лежали все деньги, которые они заплатили ей за последний месяц.

* * *

На третий день пути их обогнала телега.

Сначала Авантюрист решил, что им просто по дороге: шестеро мужиков, лошадь, а на телеге клетка из толстых жердей, в каких возят на ярмарку медведей. Потом телега развернулась поперёк дороги, мужики слезли и стали разбирать из-под рогожи вилы, дубины и сеть.

— Ты, — сказал самый широкий, со стражницкой бляхой на тулупе; стражником он, судя по тулупу, перестал быть давно. — Постоялец Голубы. По указу. Сто золотых.

— Прошка всё-таки рассказал, — вздохнул Барс.

— Прошка за долю. — Широкий сплюнул. — Пойдёшь сам или как?

— Или как, — сказал Авантюрист.

Сеть набросили двое, с двух сторон, умело: делали это не в первый раз. Он постоял в ней, разглядывая узлы, потом развёл руки. Сеть лопнула с треском, как парус в бурю, и обрывки повисли у мужиков в кулаках.

Вилы он отобрал у первого и завязал узлом — не со зла, просто чтобы руки были заняты. Дубину второго поймал на ладонь, и второй ещё долго тянул её на себя, упираясь сапогами, пока не понял, что дубину держит уже не он. Третий сбегал к телеге за арбалетом и выстрелил почти в упор. Авантюрист поймал болт в воздухе, как ловят муху, рассмотрел и протянул обратно, оперением вперёд. Ладонь, рассечённую древком, саднило потом до вечера: заживало теперь медленно.

— Ты бы поаккуратнее, — сказал он. — Тут люди.

Широкий отступил к телеге и упёрся в клетку спиной.

— Мы это… — сказал он. — Мы, пожалуй, поехали.

— Поезжайте.

Он подошёл к клетке, взялся за две жерди и развёл их, как раздвигают занавеску. Жерди треснули. Клетку он снял с телеги одной рукой и поставил на обочину, пустую, с выломанной стенкой.

— А это оставьте. В ней возить некого.

Телега уехала куда быстрее, чем приехала. Широкий, отъезжая, обернулся на него — тем самым взглядом, от которого он десять лет уходил из городов первым. Барс смотрел вслед, опираясь на посох.

— Без меча, — сказал он. — Без брони. Ни одного заклинания.

— Руки остались.

— Я заметил. — Барс поднял из пыли вилы, завязанные узлом, повертел и сунул в мешок. — Хорошо, что ты наш. Дарёне покажу. Скажу, это я. — Потом улыбаться перестал и оглянулся на дорогу. — Они ведь в Ясноречье вернутся. К Голубе.

— Вернутся, — сказал Авантюрист. — И расскажут, куда мы пошли. — Он подумал. — А Голуба им чихнёт.

* * *

Столичный писарь приехал в Сторожевец в дождь и первым делом спросил про нелюдимого золотого.

Ведана как раз считала выручку за неделю. Она подняла глаза от столбика монет и посмотрела на писаря — молодого, в столичном кафтане, промокшем до нитки, с кожаной сумкой, из которой торчали свёрнутые указы.

— Кого?

— Золотой ранг. — Писарь развернул лист и прочёл: — «Ходит один. Нрав скверный». Это вы пишете? Каждый год?

— Я.

— А в столице говорят, — писарь понизил голос, хотя в зале, кроме них, был только старый вояка с сизым носом, спавший за дальним столом, — что он виверну на Сухом перевале один положил. И меч из воздуха достаёт. И что он выше золотого.

— В столице много чего говорят. — Ведана поставила монету на столбик. — У нас тут Федот, к примеру, говорящую щуку видел. Тоже сам.

Писарь моргнул.

— Где он сейчас?

— Федот?

— Золотой.

— Ушёл. — Ведана записала что-то в книгу. — С листком на Глухоборье, лесорубов искать. Нашёл, кстати. Двадцать пять золотых от артели, зуб гидры в доказательство. Хотите посмотреть зуб?

— А куда ушёл потом?

— Он мне не докладывает.

— По указу укрывающий…

— Я его не укрываю. — Ведана подняла голову, и писарь отступил на шаг, хотя между ними была стойка. — Я его не знаю. Знать про него ничего не хочу. Золотой, ходит один, нрав скверный. Так и пишите. Хотите — сами допишите что-нибудь, у вас, вон, перо за ухом.

Писарь потрогал ухо.

— А вам он кто? — спросил писарь, уже без всякого нажима. — Ну, хоть приблизительно.

— Должник. — Ведана поджала губы. — Ждану, лекарю нашему. Тот до сих пор всем рассказывает, как его не слушали.

Писарь, кажется, впервые за весь разговор улыбнулся.

— Мне велено спросить, — сказал он виновато. — Я спросил.

— Вот и спросили. — Ведана макнула перо в чернильницу. — Сушиться будете? У печки место есть. Чай за медяк, за два — с мёдом.

Писарь сушился у печки до вечера, выпил три кружки с мёдом и уехал, увозя в сумке всё тот же лист: «Золотой. Ходит один. Нрав скверный». Ведана проводила его до двери, постояла, глядя, как он шлёпает по лужам к воротам, и вернулась к выручке.

— Врёшь ты, Ведана, — сказал из угла старый вояка, не открывая глаз. — Ты ж его каждый вечер в дверь выглядываешь. С тех самых пор.

— Спи, — сказала Ведана. — Тебя тоже нет.

Она досчитала столбик, сбилась, начала сначала. Потом отложила монеты, достала из-под стойки маленькую жестяную коробку и положила в неё одну серебрушку — к тем трём, что уже лежали там. Это Онисим заходил, приносил: жилец, мол, заплатил за комнату вперёд, а комната стоит пустая, и сколько её так держать — неизвестно. Ведана сказала: держи. И доплачивала сама, по серебрушке в месяц, чтобы никто не тронул книги.

* * *

Мох на ступенях был содран. Это Авантюрист заметил раньше, чем саму арку — каменную, наполовину ушедшую в склон заросшего холма в стороне от дороги, — и раньше темноты внизу. Он присел над ступенькой, не касаясь её. Отпечатки сапог, много, глубокие. Края ещё не оплыли.

— Пятеро, — сказал он. — Или четверо, а один ступал след в след. Вчера. Утром.

— До хранилища ещё месяц ходу, — сказал Барс. — Заходим или мимо?

Ему, как всегда, хотелось заглянуть внутрь. Но он помнил и шар на треугольной опоре, и три луча.

— Это не город. Если тут что-то есть, оно может пригодиться. И я хочу знать, кто сюда ходит по утрам.

— Заходим, — вздохнул Барс. — Помнишь уговор?

— Помню.

Барс первым ступил на ободранную ступеньку. Снизу тянуло холодом и мокрым камнем, и он зажёг огонёк на конце посоха.

* * *

Первой была развилка. Лестница кончилась круглой комнатой, и из неё уходили два хода. Над левым на камне было выбито несколько знаков, над правым — втрое больше. Барс поднёс огонёк к самому камню, так что на нём затрещала пыль, и прочёл:

— «Одному — коротко». А тут: «Всем вместе — долго. Запаситесь…» — дальше стёрто.

У порога следы разошлись. Четыре пары, тяжёлые, топтаные, свернули направо. Пятая, узкая и лёгкая, ушла налево одна — шаги ровные, как по линейке. Назад по ней никто не шёл. Зато из правого хода, поверх четырёх тяжёлых, к лестнице тянулась та же узкая цепочка — одна.

— Вот он, пятый. Который ступал след в след.

Из левого хода тянуло сухим холодом. Авантюрист шагнул на порог.

— Нет. — Барс сунул посох поперёк хода, и огонёк на конце качнулся у самого его лица. — Там написано «одному». А нас двое.

Ровная цепочка следов уходила в темноту. Он отступил от порога и повернул направо.

Правый ход петлял и спускался почти час и оборвался в чёрную пропасть. Через неё вели каменные столбы, и некоторые поднимались и опускались. С потолка свисали обрывки цепей: брёвна, которые когда-то раскачивались над столбами, кто-то срубил, чисто, одним ударом.

— Перелететь не смогу. Не с тобой.

— А я и не просил. У меня ноги есть.

Он прыгал первым, со столба на столб, и на третьем его так качнуло, что пришлось упасть на колено и вцепиться в камень. Барс — за ним, неуклюже, звеня кольчугой. На середине столб пошёл у него из-под ног, Барс вскрикнул и ударил посохом в соседний — и, кажется, не толкнул, а попросил. Между столбами вырос тонкий мостик, чистый, как оконное стекло, и со звоном рассыпался у него за спиной.

— Морёный дуб, — пропыхтел он на последнем столбе, красный и ужасно довольный. — А ты говорил — кошелёк.

— Дуб?

— Дуб, — твёрдо сказал Барс и покраснел ещё сильнее.

За пропастью путь запирала глухая стена с рядом рычагов, а под рычагами из кучи песка торчала кожаная перчатка. Барс полчаса чертил на полу столбики старым счётным письмом, которое ненавидел с тринадцати лет, и не подпускал к рычагам ни Авантюриста, ни его «я просто смотрю». Потом потянул рычаги по очереди, и стена с каменным стоном уехала в пол, обдав их песком.

* * *

Следующей была комната ловушек: разноцветные плитки, дыры в стенах, люки на потолке. У входа валялись брошенные в спешке мешки и арбалет с порванной тетивой: кто-то прошёл здесь напролом. Половина ловушек ещё работала. Он вызвал броню — вельмитовые пластины легли с заминкой, не все вместе, — и пошёл первым, с мелом в руке. Плитка щёлкнула, десяток дротиков звякнул о наплечник — крест. Следующая промолчала — кружок. Из люка рухнул каменный шар и раскололся у самых сапог — ещё крест. Барс перешёл за ним по кружочкам, балансируя руками. У дальней двери Авантюрист обернулся. Из тульи Барсовой шляпы торчал дротик, чуть покачивая оперением.

— Давно? — спросил Барс, нащупав его.

— С середины комнаты.

— И ты молчал?!

Барс выдернул дротик, поглядел на оперение и зачем-то спрятал его в карман.

* * *

В конце была дверь в три человеческих роста, из цельного камня, с бронзовыми кольцами. Оба кольца позеленели от времени, но на левом зелень была стёрта до жёлтого блеска, а в пыли под ним глубоко отпечатались каблуки: тянули вчетвером, упираясь изо всех сил.

— Они прошли вчера. Если они взяли то, что внутри…

— Мы ведь даже не знаем, что внутри.

— Они, похоже, знали. За пустой комнатой так не торопятся.

Он взялся за кольцо и потянул. Дверь со скрежетом распахнулась, подняв облако пыли. За ней был пустой зал, такой огромный, что дальняя стена терялась в полумраке: колонны, гладкий пол, вдоль стен ряды высоких пустых ниш — и больше ничего, ни сундука, ни людей.

— Столько испытаний — и пустая комната? — Голос Барса гулко покатился по залу. — Это что, шутка?

Шагов через десять Барс остановился.

— Необычное: эхо возвращается на полвздоха раньше, чем должно. Стены ближе, чем кажутся.

— Шагов сорок, не больше. — Он оглянулся на дверь. — Там пыль по щиколотку, и в ней следы сапог. А здесь пол чистый. Как будто по нему кто-то ходит.

Они встали спина к спине. По стенам прошла рябь, и ниши перестали быть пустыми: из каждой с тяжёлым хрустом выходил каменный гигант.

Гиганты были в полтора человеческих роста, грубо вытесанные, с гладкими масками вместо лиц, и в прорезях тлел оранжевый свет. Пол под сапогами дрожал от их шагов всё сильнее, и в руках у них прямо из воздуха соткалось оружие: копья, щиты, мечи, молоты.

* * *

Авантюрист рванулся вперёд первым. Меч бурь возник у него в руке в последнее мгновение, прямо в замахе, клинок вспыхнул голубым, и ближайший гигант развалился надвое с грохотом обвала. За спиной загудел посох Барса — огненный шар, ледяное копьё, снова огонь.

Потом гиганты перестроились. Мечи в руках задних рядов растаяли, вместо них появились копья, метательные ножи и луки, и на путников обрушился град. Он метнулся назад и встал перед Барсом. Меч бурь превратился в сплошное голубое сияние: копьё в сторону, нож вниз, три стрелы одним взмахом. Одно копьё он отбил слишком поздно, и оно с визгом проехало по посоху Барса.

А потом из ниш вышли новые гиганты, с мечами, булавами и длинными изогнутыми серпами, и двинулись стеной. С каждым десятком взмахов руки наливались тяжестью, и меч опаздывал — на волос, на полвзмаха. Стрела чиркнула по щеке, нож рассёк руку у локтя. Знакомое тёплое покалывание в порезах приходило и уходило, а кровь всё шла, и на зубах скрипела каменная пыль.

— Барс! — крикнул он через плечо. — Купол! Какое-нибудь заклинание защиты, и поскорее!

Огненные шары за спиной смолкли. Целую минуту Барс бормотал быстро и сбивчиво и скрежетал набалдашником по полу, вычерчивая круг, а Авантюрист отбивался за двоих. Наконец за спиной вспыхнуло, и вокруг Барса вырос купол — прозрачный, переливающийся. Каменное копьё ударилось о него и разлетелось в пыль.

— Держится! — закричал Барс. — Иди!

Авантюрист позвал броню, и вельмитовые пластины легли на плечи прямо на бегу. Он врезался в ряды гигантов, и каменное крошево полетело во все стороны.

От серпа он не увернулся. Изогнутое лезвие нырнуло под край нагрудника и вошло в бок; крикнуть он не смог — воздуха не осталось. Следом меч ударил в стык брони на плече, и левая рука повисла. Он упал на колено. Над ним сомкнулись трое, четверо, и он поднял Меч бурь одной рукой, зная, что всех не отобьёт.

Над головой зазвенело, и купол накрыл его. Барс не снял купол — покатил его вместе с собой через ползала, по обломкам, и теперь стоял рядом на коленях, упершись посохом в пол обеими руками. Там, куда били, стенка мутнела, как лёд на реке в оттепель, и делалась тоньше.

— Лежи, — сказал Барс сквозь зубы. — Я держу. Лежи и заживай.

— Ты не удержишь их долго.

— Удержу! Долго — нет. Немного — удержу. — Из носа у него поползла тёмная струйка, он слизнул её и не отпустил посох.

Рана в боку стягивалась по нитке, гораздо медленнее, чем надо. Мутных пятен на куполе становилось всё больше, и сквозь них уже не было видно масок. Барс стоял на коленях, белый, с закрытыми глазами, упёршись лбом в посох.

Авантюрист положил ладонь на грудь, на медальон под рубахой.

— Когда скажу, убери купол и ложись. Плашмя. За мной.

Барс открыл один глаз, посмотрел на его ладонь на груди и кивнул.

Авантюрист поднялся на одно колено, потом на ноги. Бок горел, левая рука слушалась еле-еле, а медальон под ладонью с каждым вдохом тяжелел, словно наливался свинцом. Он сжал его сквозь рубаху.

— Сейчас!

Купол лопнул, Барс рухнул лицом в пыль. Авантюрист ударил Мечом бурь по кругу, во всю силу, какая у него оставалась, и ещё немного сверх неё. Голубая волна сорвалась с клинка — и пошла не кольцом, а косо, рваным лоскутом. Четверо ближних гигантов разлетелись в крошку. Остальные только качнулись.

Под ладонью сухо щёлкнуло, как ветка на морозе, — он отдёрнул руку, а в следующий миг молот ударил его в грудь. Нагрудник выдержал, он — нет: его снесло на груду обломков, Меч бурь вылетел из пальцев и растаял в воздухе, не долетев до пола. Над ним снова встали маски с оранжевым светом в прорезях, и он понял, что не поднимется.

Его дёрнули за ворот. Барс, на коленях, волок его за собой по щебню — на локоть, ещё на локоть, — и купол, тонкий, как плёнка на молоке, шёл за ними, и серп, уже летевший сверху, скользнул по нему и ушёл в сторону.

— Хватит, — сказал Барс. Он дышал ртом, и кровь из носа капала на камень. — Хватит с тебя. Теперь я.

— Барс. У тебя кровь носом.

— Стены. Ты сказал — они близко. Настоящие. — Барс не открывал глаз. — Так?

— Там камень.

— Тогда лежи.

Купол начал расти. Он раздувался, как мыльный пузырь на соломинке, и гиганты, бившие в него, сначала отступили, потом упёрлись — и не удержали. Пузырь толкал их перед собой, через ползала, через груды обломков.

Из полумрака за их спинами выступили настоящие стены — серые, в сорока шагах.

Гиганты упёрлись в камень спинами. Прозрачная стенка шла на них и не останавливалась. Барс кричал что-то, уже без слов.

Между стеной и стенкой гиганты хрустнули, как орехи в кулаке, и посыпались щебнем. Зал загудел. Купол лопнул с таким звоном, что у Авантюриста заложило уши.

Последний гигант, с двуручным молотом, остался стоять в нише у дальней стены, куда пузырь не дотянулся. Он шагнул вперёд, но оранжевый свет в прорезях маски уже мерк, как уголь без тяги, и на втором шаге гигант осыпался сам, и молот грохнул об пол последним.

* * *

Стало слышно, как оседает пыль и скатывается по щебню последний камешек. Барс лежал плашмя и не шевелился. Авантюрист сел, держась за бок, и перевернул его на спину.

— Ты в порядке? — спросил Барс. Голоса у него почти не осталось.

— Почти. Бок, плечо. Заживёт. — Он отпустил броню, оторвал от рубахи полосу и туго перетянул бок. — Я их не взял. Ты взял.

— Знаешь, о чём я думал под куполом? — Барс приоткрыл глаза и уставился в потолок. — Что если он лопнет, я так и не допишу план уроков для Ульки. — Он помолчал. — И письмо. Я его третий день начинаю.

Авантюрист встал, опираясь о колонну, и постоял, пока пол под ним не перестал качаться.

— Пора дальше. Те, вчерашние, где-то здесь.

Барс сел, держась за посох, и огляделся. Морок ушёл вместе с последним гигантом: зал кончался там, где его остановил купол, обычной стеной из серого камня, и ниши в ней были просто ниши, пустые и пыльные. Все, кроме четырёх. В каждой у задней стенки стояли сапоги, разбитые, солдатские — ровно, носками к камню, как ставят на ночь у кровати. Четыре пары. Под стеной валялись два круглых щита, расколотые пополам, и обломок копья — человеческого, с железным наконечником. Следы метались вдоль стены, сбивались в кучу и уходили к щели между колоннами, куда человек пролезет только боком и только очень быстро. У самой щели лежал плащ, длинный, дорожный, с капюшоном, пыльно-серый. Пустой. Ни тела, ни крови.

Барс подцепил плащ концом посоха и опустил обратно.

— Серый, — сказал он. — Как на том, у ниши с иглами.

— Тот пролежал там века. Этот бросили вчера.

— Значит, дальше они не прошли. — Барс посмотрел на сапоги в нишах и отвёл глаза. — Пятый пошёл коротко. Один. А этих послал сюда. Зачем?

Авантюрист не ответил. Он смотрел на стену рядом со щелью. В ней, у самого пола, в тени колонны, была низкая дверка из потемневшего дерева, окованная железом, без ручки и без замочной скважины. По камню вокруг неё тянулись тонкие линии, слишком прямые для трещин.

— Необычное? — спросил Барс.

— Необычное. Сообщаю.

Барс остался сидеть на щебне, а Авантюрист обошёл дверку кругом, не трогая ни её, ни линий на камне. Железные полосы на досках покрылись тонким инеем, хотя в зале было тепло, и он наклонился ближе.

За дверкой кто-то вдохнул.

* * *

Как думаете, кто вдохнул за той дверкой? Пишите, читаю все комментарии.

Следующая история — в воскресенье в 19:00, предыдущие — в профиле.

Редакция текста выполнена с помощью ИИ, сюжет и герои — автора.

«Что нужно писать?»

«Приказы. Я буду говорить, ты — записывать. Моими знаками и своей рукой. Всё, что ты запишешь, сбудется».

«А потом?»

«А потом ты больше никогда не будешь один».

Он ушёл в ту же ночь. Собрал в узел перья, ножик для очинки, три пузырька чернил и чёрную книгу. Больше ему ничего не принадлежало. Он прошёл по спящему двору, мимо трапезной, мимо колодца, и у ворот его ждал брат Агафон. Старик стоял в одной рубахе, босиком на холодных камнях, и держался за створку.

— Не ходи.

— Пустите, брат Агафон.

— Не пущу. — Старик загородил собой калитку, маленький, сгорбленный, с белым больным глазом. — Я знаю, кто тебе пишет по ночам. Я не дурак, я просто старый. Тот, кто хвалит тебя из темноты, хвалит не тебя. Он хвалит руку.

— Вы тоже хвалили руку.

— Днём — руку. — Брат Агафон смотрел на него снизу вверх. — А ночью я за тебя молился. Двенадцать лет. Это тоже считается, сынок. Это даже больше считается.

Воронёнок постоял. Где-то под крышей скриптория завозились вороны, разбуженные голосами. Потом он взял старика за плечи — легко, как берут пустой мешок, — отодвинул от калитки и вышел.

Он не оглянулся ни разу. До самого перевала он слышал, что брат Агафон так и стоит в воротах, и не позволил себе обернуться, чтобы проверить.

На перевале, у ручья, он остановился напиться. Вода в каменной чаше была чёрная и неподвижная, и в ней отражалось его лицо — бледное, узкое, с острым подбородком, мальчишеское. Чернила в пузырьке у него на поясе вдруг стукнули о стекло, изнутри, и он вынул книгу.

«Есть ещё одно, — написал голос. — Залог».

«Какой?»

«Лицо. Писцу оно ни к чему. На писцов не смотрят — смотрят на написанное. Дай мне его в залог, а когда допишем, я верну. Ты даже не заметишь».

Воронёнок долго смотрел на воду. Своё лицо он никогда не любил: на него смотрели как на метлу, потом — как на чуму. Чего жалеть.

«Бери», — написал он.

Больно не было. Было холодно, словно к лицу приложили мокрое полотенце, оставленное на ночь на морозе. А когда он открыл глаза и наклонился к воде, в каменной чаше не было никого. Только небо и облака, ниже которых стояла обитель.

Лицо ему потом дали. Гладкое, бледное, не молодое и не старое, ничьё. Одолженное. С тех пор на него не лаяли собаки и не оборачивались на улицах. Запоминали глаза и перчатки. Лица не запоминал никто.

Первый приказ он запомнил навсегда. Короткий, в одну строку: «Обитель на перевале — оставить». Он не сразу понял, о какой обители речь. Понял, когда дописал, когда знаки уже легли и бумага под ними потеплела.

«Оставить — значит не трогать?» — спросил он.

«Оставить — значит оставить, — ответил голос. — Пусть стоит. Пустая».

Через месяц гонец привёз весть: в Горней обители никого. Ворота открыты, в трапезной на столах миски, в скриптории на пюпитрах раскрытые книги и перья, а людей нет. Ни одного. Даже ворон под крышей.

Писец просидел над этой вестью до утра. Перчатки он в ту ночь снял — впервые за много лет — и смотрел на свои пальцы, чёрные до самых запястий.

«Ты сам этого хотел, — написали чернила. — Ты писал про них по ночам. Я читал».

Он хотел ответить, что не этого. Что хотел, чтобы брат Фрол замолчал на день, а не… Но пальцы были чёрными, и писать ими было удобно, и голос был рядом, а больше рядом не было никого.

Он надел перчатки и взял следующий лист.

* * *

К вечеру второго дня Барс отстал. Авантюрист обернулся: маг стоял посреди травы, держась за посох обеими руками, и шляпа съехала ему на глаза, а он её не поправлял.

— Извини, — сказал Барс. — Голова кружится. Сейчас пройдёт. — И добавил из-под шляпы: — Мы со вчера не ели. Или с позавчера. Я сбился.

Не со вчера. С того самого утра. Два дня шли чистым полем, где не водилось даже сусликов, а он, обещавший охотиться, ни разу об этом не вспомнил. Сам он мог долго обходиться без еды. «И корми его. Он, когда грустит, забывает есть», — сказал ему Эдвард на третью ночь после Липовца. Он обещал.

— Прости. Я не подумал.

— Он бы подумал, — сказал Барс и пошёл дальше.

Все эти два дня они почти не разговаривали и шли быстро. Шли вдвоём, а Авантюрист всё ждал третьих шагов. Эдвард ходил почти беззвучно, но за недели пути к этому «почти» привыкаешь — к шороху колчана, к щелчку тетивы на каждом привале. Ни один из них не сказал вслух, что Эдвард так и лежит там, на плитах. Зарево над холмами по ночам не гасло: машина не спала, и вернуться к нему значило лечь рядом.

Лес они увидели в сумерках, и той же ночью Авантюрист вернулся из него с молодым оленем на плечах. Барс жарил мясо на прутьях и переворачивал их по счёту, сбивался и начинал заново. Половина подгорела. Он съел три порции и подгоревшую тоже. Впервые за эти дни они сидели у костра лицом друг к другу.

* * *

С того вечера он кормил Барса.

Охотился теперь каждый день, не дожидаясь, пока кто-нибудь проголодается, и приносил то зайца, то тетерева, а однажды кабанёнка, которого Барс есть отказался, потому что «у него были такие глаза». Ел Барс мало, через силу, и по вечерам всё чаще говорил «не хочу» — ровно, без каприза, как говорят о погоде.

— Ешь, — говорил Авантюрист и сидел рядом, пока миска не пустела.

— Я не грущу, — сказал однажды Барс, хотя его никто не спрашивал.

— Знаю. Ешь.

На пятый вечер он решил сварить суп. О супах он прочёл, кажется, всё, что попадалось: в «Хозяйственном сборнике на всякий день» было восемнадцать страниц одних похлёбок, и он помнил их наизусть. Нарезал дичь, накопал корешков, проверил каждый, бросил в котелок и посолил ровно так, как велел сборник, — щепоть на кварту.

Вышло серое, мутное и почему-то пахло мокрой собакой.

Барс заглянул в котелок, поводил над ним ладонью, проверяя заклинанием, и долго молчал.

— Оно съедобное, — сказал он наконец. — Это я могу сказать точно. Больше я про него ничего сказать не могу.

— В сборнике написано: «наваристо и духовито».

— Духовито, — согласился Барс. Зачерпнул, подул и съел. Потом ещё. Лицо у него было, как на экзамене, к которому не готовился. Он доел до дна, поставил миску на траву и вытер рот рукавом.

— Это худший суп в моей жизни, — сказал он. — А я, между прочим, семь лет ел школьную кашу.

— Я сварю другой.

— Свари этот. — Барс протянул пустую миску. — Завтра. Хочу посмотреть, станет ли хуже.

Он фыркнул — коротко, через нос, и сам этому удивился. Потом вдруг отвернулся, и плечи у него затряслись. Авантюрист сидел рядом и молчал: он не знал, смеётся Барс или плачет, а спрашивать было нельзя. Это продолжалось долго. Потом Барс вытер лицо, повернулся и сказал совершенно обычным голосом:

— Корешки, кстати, не те. Эдвард показывал с белыми прожилками, а ты накопал с жёлтыми. С жёлтыми — от кашля.

— Значит, кашлять не будем.

— Значит, не будем, — сказал Барс и протянул миску снова.

С тех пор суп варил Барс. Выходило у него лучше, но ненамного, и каждый вечер он спрашивал, не хочет ли Авантюрист сварить свой, «для сравнения». Авантюрист каждый раз отказывался, и Барс каждый раз с облегчением вздыхал.

* * *

Дальше шли лесами, где хрустели ветки под лапами обычных зверей и ухали обычные совы, и после супа Барс понемногу оттаял: по вечерам он снова говорил за двоих. В этот раз — про то, как в двенадцать лет полез без спросу в учительский шкаф с зельями и неделю ходил с хвостом, «настоящим, с кисточкой, и он вилял, когда я врал».

— А как ты ту неделю сидел? — спросил он, глядя в огонь.

— На краешке, — мрачно сказал Барс. — Не спрашивай. — Он подхватил котелок и ушёл к ручью.

Авантюрист взялся за мешок с книгами — тот, который схватил тогда в лагере вместо еды. Неделю мешок ехал у него на спине завязанным. Узел задубел, пришлось ковырять ножом.

Сверху лежал том без обложки. Переплёт ещё пах дымом последнего костра под мёртвым городом, а между страниц торчала сухая травинка. Он нашёл место, где остановился в ту ночь, дочитал брошенный абзац о древних сплавах, звенящих от прикосновения магии, и перевернул страницу с разглаженным уголком.

С пожелтевшего листа на него смотрел камень: плоский, с россыпью значков по краю и тремя маленькими ямками треугольником. Гравюра местами стёрлась, но ошибиться было невозможно. Под рисунком убористым почерком переписчика шёл текст:

«Камень сей — древнейший из артефактов, о коих сохранилось известие. Будучи вложен в машину или идола, он перекачивает в неживое жизнь из живого, многократно её умножая. Три луча его не ведают промаха, и вставшему на пути трёх лучей его нет спасения. Да не коснётся его рука несведущего».

Он дочитал и начал сначала, по слову, но слова не менялись. Одна страница. Книга была у него в руках, до гравюры оставалось одно движение пальца, а ему захотелось спать. А утром Эдвард ворчал бы, что он долго копается, и щёлкал бы тетивой, и…

Книга валялась на земле корешком вверх. Он стоял над ней и не мог разжать кулаки.

— Эй! — Барс поднимался от ручья, расплёскивая воду из котелка. — Ты чего? Что там?

В нескольких шагах от костра лежал валун по пояс высотой, и Авантюрист вскинул руку.

Пламя ударило из ладони белым столбом, без всякого заклинания, одна сырая бешеная сила. Мох на валуне исчез в одно мгновение, камень раскалился, засветился, как металл в горне, и с треском раскололся пополам, а сухая сосна за ним вспыхнула от корней до верхушки.

Огонь его не брал никогда, а тут под рубахой тонко, на одной ноте, зазвенел медальон — как те сплавы со страницы, — и заныли рёбра: то, что годами копилось в нём, толкнулось наружу вслед за пламенем. Трава вокруг сапог легла кругом. Шляпу с Барса сорвало и унесло в темноту.

Он прижал кругляш через рубаху, и звон ушёл в ладонь, в кости, до самого локтя. Другую руку выбросил к Барсу раскрытой ладонью: стой.

Барс встал в трёх шагах, качнулся вперёд — и упёрся сапогами в траву. Авантюрист держал: сжимал его до хруста в пальцах, пока звон не начал стихать, нехотя, с перебоями. Трава у ног поднялась. Сосна догорала с гулом, и в её свете стало видно Барса: он держал перед собой пустой котелок донышком вперёд, как щит.

Авантюрист развернулся и ушёл в темноту, туда, где рядом никого не было.

* * *

Барс нашёл его на рассвете, на краю обрыва над рекой. Он слышал, как маг продирается через кусты, бормоча что-то нелестное про ежевику, и не оборачивался. Барс сел рядом, отдышался и заговорил не сразу.

— Сосну я потушил. Что от неё осталось. Шляпу нашёл в ручье. — Он выжимал её над коленями, мокрую, с подпалённым краем полей. — Потом увидел книгу. — Она лежала рядом с ним на траве, отряхнутая от пепла. — Я прочитал ту страницу.

— Не всю. — Слова выходили с трудом, как после долгого крика, хотя всю ночь он молчал. — В тот вечер, у костра, у следующего листа загнулся уголок. На уголке было два слова: «…трёх лучей…». Я их видел. И подумал: завтра.

Барс перестал выжимать шляпу.

— И ещё карта. — Авантюрист вынул из тетради сложенный лист. Маленький кружок за грядой холмов был перечёркнут крест-накрест твёрдой рукой, без единой кляксы. — Она лежала в книге Онисима, ещё в Сторожевце. А поверх неё — чёрное перо. Я с самого начала знал, что кто-то хочет, чтобы я её нашёл. Обойти кружок было нельзя: брод через Студёную один. Но сказать вам, откуда карта, я мог. А когда Эдвард в трактире спросил про того, в сером, знакомый ли, я сказал «нет». Эдвард ещё у подземелья говорил: Барсу расскажи сам, он обидится, если узнает не от тебя. — Он положил карту на колено. — Вот. Рассказываю.

— С самого Сторожевца, — повторил Барс. — Мы ещё гидру не видели, а ты уже знал.

Авантюрист кивнул. Барс в который раз выжал шляпу, хотя из неё уже не капало. Туман над водой розовел.

— Хочешь, я тебе тоже кое-что расскажу? Это я нашёл тот зал. Эдвард пошёл со мной, чтобы я никуда не влез, и ещё у стены сказал: «Ни крысы, ни птицы. Давай назад». А я заладил: «Пойдём, нужно показать Авантюристу, он разберётся». Это я прибежал к тебе вечером и кричал: «Ты должен это увидеть». — Он стиснул шляпу, и из неё снова закапало. — И я не сплю. С той первой ночи. Лежу и соплю, чтобы ты думал, что сплю.

Авантюрист повернул голову. Веки у Барса были красные и припухшие, и всю эту неделю он этого не замечал.

— Ты не виноват.

— Вот! — Барс просунул палец в дырку на полях шляпы, прожжённую вчера. — Эдвард мне с самых топей твердил, что я таскаю на себе лишнее. Книги, зелья, тревоги. «Брось, — говорил, — понесёшь, когда понадобится». — Он пошевелил пальцем в дырке. — А вчера — это что было? У тебя под рубахой светилось. И звенело.

— Помнишь, что я сказал в подземелье? Про то, чтобы рядом не стояли.

— Помню. Я думал, ты так говоришь, чтобы мы не задавались.

— Вчера я почти не удержал. А ты стоял в трёх шагах.

Барс потрогал под рубахой бугристый шрам — память о теневом волке.

— И тогда, ночью, в ложбине, ты тоже держал?

— Я всегда держу.

— Поэтому он до меня и добрался.

Река внизу шумела на перекатах. Барс подождал и кивнул сам себе.

— Ну и правильно держал. Только в следующий раз говори мне, куда отойти. Я отойду. Я быстро бегаю, ты не смотри, что я круглый. А в лес один больше не уходи. — Солнце поднялось над лесом на том берегу, и туман загорелся. — И давай договоримся: никаких больше «завтра» и никаких секретов. Увидел необычное — сообщаешь.

— А это? — Барс дождался кивка и ткнул пальцем в карту у него на колене. — Сожжёшь?

— Нет. — Он убрал карту в тетрадь. — Хочу узнать, чья это рука.

Барс подобрал с травы книгу, открыл на гравюре и перевернул её, прикрыв рисунок ладонью. За ней было ещё сорок страниц — о сплавах, о печатях, о колоколе, который звонит перед бурей, — и он начал читать вслух, с запинками, не там ставя ударения. На третьей фразе Авантюрист поправил его, на пятой забрал книгу и дочитал сам, до последней строки, до приписки переписчика о том, что чернила в тот год были дурные и он за них извиняется. Барс за это время сходил за котелком, вскипятил воды и сидел, держа ладони над паром, пока книга не закрылась.

* * *

Две недели они шли на восток лесами, и Барс снова начал болтать — сперва с ёжиками и с котелком, потом и с Авантюристом. Однажды утром он присел посреди звериной тропы, провёл пальцами по грязи.

— Кабан, — объявил он. — Крупный. Прошёл недавно, часа два назад. Тяжёлый, видишь, как продавил? И шёл не один.

Авантюрист присел рядом. В грязи отпечатались два сапога: один широкий, стоптанный, второй — с рубчатой подошвой, которую он сам купил в Липовце.

— Это мы. Вчера.

Барс посмотрел на следы, потом на его подошву, потом на кривую берёзу у тропы, которую, если подумать, он вчера уже видел.

— Ну, крупный же, — сказал он наконец. — Тут я не ошибся.

Дальше следы читал Авантюрист, и на двадцать первый день после мёртвого города лес расступился. Посреди пустоши, на скалистом холме, стояла башня, одна, без стен и пристроек, и казалась слишком высокой для своего основания. Тёмно-серые стены оплёл сухой плющ, верхушка терялась в низких облаках, а внизу не было ни окон, ни флага.

— Это она. Сходится и с летописью, и с картой.

— Знаешь, что меня радует? — Барс приставил ладонь козырьком ко лбу. — Она не похожа на ту штуку. Ни рук, ни шестерёнок. Просто старая, скучная, порядочная башня.

Через час они стояли у подножия.

— Надо постучать, — сказал Барс, разглядывая пустой проём на месте двери.

— Куда? Двери нет.

— В косяк. Это башня древних, тут могут быть обидчивые.

Авантюрист подождал, пока Барс постучит. Никто не ответил, и он вошёл первым. Внутри было сухо, винтовая лестница уходила вверх прямо в толще стены, и ступени были стёрты в ложбинки тысячами ног, давным-давно. Через каждые несколько витков попадались выцветшие фрески, и Барс светил на каждую огоньком с конца посоха.

— Смотри, — шепнул он у одной.

На фреске были люди — на рыночной площади, в поле, у колодца, — и у каждого над ладонью теплился огонёк: у пахаря, у торговки, у ребёнка, тянущего руку к птице.

— Когда-то у всех была магия, — сказал Барс. — У каждого. Я всегда думал, это сказки для учеников.

Барс пошёл выше, а Авантюрист задержался у ребёнка с огоньком дольше, чем у других.

На середине подъёма лестница обрывалась. Несколько витков рухнули вниз, в стене зияла дыра, сквозь которую свистел ветер, а до следующей ступени была пустота, какую не перепрыгнешь и с разбега.

— Только не говори, что… — Барс посмотрел вниз и попятился к стене.

Авантюрист обхватил его поперёк туловища, оттолкнулся от края и перелетел провал. Опустился на ступень, поставил Барса на ноги.

— …что ты умеешь летать, — сдавленно закончил Барс. — Ну конечно. Огонь тебе не страшен, големов ты поднимаешь, переносишься куда хочешь, теперь ещё и летаешь. В следующий раз предупреждай!

— Ты сам сказал: никаких секретов. Вот, рассказываю.

— Показываешь! Это разные вещи! — Барс взялся за стену и пошёл вверх, не отпуская её, пока не кончились ступени.

* * *

Верхний этаж оказался круглой комнатой с высокими стрельчатыми окнами, и от центра по плитам пола расходились позеленевшие медные линии. В самом центре стояла дверь. Просто дверь, тёмная, окованная железом, с бронзовой ручкой, в раме на каменном пороге, без всякой стены вокруг.

— Сзади ничего нет. — Барс обошёл её кругом. — С обратной стороны та же самая дверь.

Он постучал — на этот раз в настоящую — и отступил на шаг. Авантюрист взялся за бронзовую ручку. От дерева тянуло холодом — так тянуло от магии, плотной и очень старой, — и ручка не повернулась. Он надавил плечом — дверь не шевельнулась.

— Не ломай! — Барс втиснулся между ним и дверью. — Про такие двери в третьем томе было: даром не открывают, берут плату вперёд. Одна брала песню, другая — монету, третья… не помню. Там страница вырвана.

Он выложил на порог медяк. Медяк остался медяком. Барс подождал и сел на пол перед дверью.

— Ну чего тебе? Если хочешь знать, я с самого обрыва боюсь, что он туда войдёт, а я останусь на лестнице. Один. Вот. Довольна?

Ручка повернулась сама, с мягким щелчком, и дверь приоткрылась на ладонь.

Барс уставился на щель и встал.

— Третья брала правду, — сказал он, сглотнув. — Вслух. — Подтянул пояс и шагнул в щель первым, пока не успел передумать.

Дверь закрылась за ним, и ручка снова стала холодной и неподвижной. Авантюрист взялся за неё, и холод прошёл до локтя.

— Что не удержу, — сказал он.

Щёлкнуло. За дверью была другая комната: небольшая, квадратная, со сводчатым потолком. На стенах голубоватым пламенем горели светильники, хотя никто не зажигал их, наверное, тысячу лет, а в дальнем конце на каменной подставке стоял ларец. Барс стоял сразу за порогом, обеими руками держась за посох, и выдохнул, только когда Авантюрист переступил к нему.

— Пространственная магия! — Барс тут же выдрал из тетради чистый лист, ткнул пальцем в один угол, потом в другой: — Лестница здесь, комната здесь. — Сложил лист; углы разъехались. Он перевернул его и сложил снова, и углы встретились. — Со второго раза. Дверь — складка. Шов. На шов наступать нельзя. — Он посмотрел на свои сапоги. — Я, кажется, наступил.

Воздух внутри был плотным и тёплым, шаги глохли. Ларец из гладкого тёмного камня был оплетён серебряными прожилками, и крышка поднялась легко.

На выцветшем бархате лежал кристалл. Он и правда был похож на сердце — настоящее, неровное, с выпуклостями и впадинами, с два сложенных кулака, — но серое и мутное. На дороге его можно было принять за булыжник.

— Он… мёртвый? — шёпотом спросил Барс.

Авантюрист прислушался — так, как прислушивался к врагам, чтобы понять, сколько в них силы. Внутри кристалла было почти пусто, только на самом дне теплилась крошечная искра.

— Не мёртвый. Иссякший. Он отдал всё, что у него было, давно. И с тех пор ждал.

— Чего?

— Того, кто поделится.

— Подожди-подожди. — Барс стукнул посохом в пол. — Это кристалл, который должен наполнить магией весь мир! Он же тебя выпьет!

— Мне не нужно наполнять его целиком. Только разбудить. Как костёр: если угли остыли, нужна одна искра.

— А если ты ошибаешься?

— Тогда ты меня вытащишь.

— Если я скажу «хватит», ты остановишься. Сразу. — Барс хотел что-то добавить, махнул рукой, упёрся посохом в пол и встал у него за спиной.

Авантюрист положил ладонь на кристалл. Камень был холоднее льда. Холод прошёл сквозь пальцы в запястье, в локоть, и из него потекла магия. Он хотел отдать искру, горсть, не больше, но кристалл пил жадно, взахлёб. Он потянул руку назад — и не смог. Ладонь приросла к камню.

По серой поверхности зазмеилась тонкая золотая жилка, за ней вторая, третья. Голубые огни светильников начали двоиться и плыть.

— Хватит! — Барс кричал, кажется, прямо в ухо, но слышно его было едва-едва. — Друг! У тебя губы синие! Хватит!

— Не отпускает.

Барс бросил посох, обхватил его руку выше кисти и потянул, упираясь сапогами в пол. Рука не сдвинулась. А кристалл всё пил, и внутри становилось пусто и гулко. Потом что-то переломилось ровно посередине, с хрустом, как коврига, и одна половина ушла в камень.

Барс отпустил его. Что он делает, Авантюрист не видел — только голубые огни плыли, — а потом на стык ладони и камня плеснуло мокрым. Лёд у Барса, как всегда, вышел слякотью, рыхлой, с крупинками, — и она затекла под ладонь, куда не пролез бы и ноготь. Пальцы заскользили. Барс рванул за локоть, всем весом, и рука отлипла от кристалла, как примёрзшая к железу варежка.

Он начал оседать, и Барс подхватил его под мышки — неуклюже, кряхтя, но удержал. В тот же миг кристалл ударил, глухо и мощно, как бьётся сердце. Удар отозвался в рёбрах, за ним пришёл второй.

Кристалл засветился, сначала тускло, потом всё ярче: золотые жилки сплелись в узор сосудов, и по ним побежал свет. Удар. Ещё удар, ровнее, сильнее, и комнату залило золотисто-алым сиянием. Теперь кристалл отдавал: каждый удар выбрасывал в воздух невидимую волну, от которой щекотало кожу, и набалдашник брошенного посоха Барса засветился сам собой, без единого заклинания.

— Он сам, — прошептал Барс. — Ты видишь? Сам! Как на той фреске.

Авантюрист сидел на полу, привалившись к стене. Ладонь лежала на колене, белая, в мелких вмятинах от кристалла; он велел пальцам сжаться, и сжался один.

* * *

Башня вздрогнула. С потолка посыпалась каменная пыль. Сердце в ларце билось ровно и спокойно, а стены вокруг задрожали.

— Уходим, — сказал Барс. — Сейчас же.

— Перенести нас я не смогу. Совсем пусто.

— А тебя никто и не просит. — Барс подобрал посох и закинул его руку себе на плечи. — Обопрись нормально, не стесняйся! Я, может, и не поднимаю големов, но одного упрямца с книжками донизу дотащу.

Дверь за их спиной мягко закрылась, и из щелей вокруг неё пробивался золотой свет. Сердце уходило — складывалось вместе со своей комнатой, как Барсов лист, туда, куда не дотянется ничья рука, — и уносило с собой то, на чём столетиями держалась башня. По стенам круглой комнаты бежали трещины, медные линии на полу вспыхнули голубым.

Спуск он запомнил плохо. Помнил, как Барс ругался совсем не по-учёному, таща его по ступеням. Как у провала их понесло вниз, мимо ступени, и он поймал край пальцами одной руки, а другой вытолкнул Барса наверх, и Барс, ободрав колени, потом вытягивал его самого. Помнил, как со стен сыпались куски фресок, и среди них — ребёнок с огоньком.

Барс выволок его из башни и тащил вниз по склону, пока оба не покатились в сухую траву. Башня за спиной рушилась ярус за ярусом, складываясь внутрь себя, а над облаком пыли висела в воздухе дверь, светящаяся золотом по краям. Она сложилась пополам, ещё пополам, мигнула яркой точкой в такт неслышному удару сердца и исчезла.

— Ушла, — сказал Барс, отплёвываясь от пыли. Колени у него были ободраны до крови. — Башня была порогом, а теперь и порога нет. Пусть попробуют до него добраться.

— Никто не украдёт. Никто не вставит в какую-нибудь машину.

Барс кивнул и лёг обратно в траву. Над пустошью плыли облака, и воздух был чуть звонче, чем утром.

— Это для него тоже, — сказал Авантюрист.

Барс не спросил, для кого. Вытряхнул пыль из рукава, потом из второго.

— Знаю. Пусть теперь кто-нибудь скажет, что мы долго копались.

Потом Барс встал, отряхнул колени и протянул ему руку. Тот взялся за неё, поднялся, и его повело в сторону — Барсу пришлось упереться пятками в землю, чтобы удержать. Авантюрист постоял, прислушиваясь к себе. Внутри гуляло эхо.

— Теперь я слабее тебя, — сказал он.

Барс открыл рот, закрыл и пошевелил пальцами руки, которая только что подняла с земли человека, удержавшего ногу голема. А потом засмеялся — в голос, сипло, с пылью в горле, впервые с того утра в мёртвом городе, — и смеялся, повиснув на посохе, пока не пришлось сесть обратно в траву.

— Я это запишу, — выговорил он наконец, размазывая по щекам пыль. — В тетрадь. С числом и часом. А то никто не поверит.

Авантюрист опустился рядом и, пока Барс смеялся, тоже улыбнулся — криво, одной стороной, но улыбнулся. Он не знал, сколько пролежит в нём эта пустота и вернётся ли то, что забрал кристалл. Барс отсмеялся, вытащил тетрадь, нашёл за подкладкой шляпы огрызок угля и записал, а потом сунул страницу ему под нос, и пришлось кивнуть: всё верно. Потом они поднялись, по очереди, помогая друг другу, и пошли через пустошь на восток. Барс нёс мешок и посох и шёл чуть впереди, Авантюрист за ним, отставая на полшага.

На закате Барс обернулся. Над пустошью, там, где ещё висела пыль от башни, кружила птица — чёрная, крупная, одна. Она сделала круг над местом, где стояла дверь, и, не торопясь, полетела на север.

— Ворон, — сказал Барс. — Просто ворон.

* * *

А вы отдали бы свою силу, не зная, вернётся ли она? Пишите, читаю все комментарии.

Следующая история — в среду в 19:00, предыдущие — в профиле.

Редакция текста выполнена с помощью ИИ, сюжет и герои — автора.

На ладони у него лежало маленькое зеркало в потемневшей раме. В зеркале был костёр, и у костра тот, кого не берёт огонь, читал книгу без обложки. Писец смотрел, как он переворачивает лист, как останавливается. Как разглаживает пальцем загнутый уголок — тот самый, на котором два слова. Как закладывает страницу травинкой и закрывает книгу.

Человек на холме выдохнул — долго, медленно, как выдыхают после целого дня работы, когда последняя строка наконец легла на место.

— Завтра, — сказал он.

В долине под ним, в мёртвом городе, что-то шевельнулось — тяжело, во сне, как переворачивается на другой бок большой зверь.

Писец убрал зеркало, поднялся и пошёл прочь, на север, не оглядываясь.

* * *

Утро выдалось серым и безветренным. Над долиной лежал туман, мёртвый город утонул в нём по самые крыши, и из белой мути торчали только верхушки башен да расколотый надвое шпиль. Эдвард поднял их до рассвета: Авантюриста тронул за плечо, Барса — носком сапога.

Барс не спал. Он сидел у остывающих углей, закутавшись в одеяло по самый нос, и рисовал в тетради что-то высокое, угловатое, с частыми чёрточками по бокам.

— По памяти, — сказал он, дорисовывая чёрточку. — Вчера в темноте я половину не разглядел. А сегодня разгляжу всё. Каждую шестерёнку.

Брать решили только оружие: к полудню рассчитывали вернуться. Мешки и одеяла остались у кострища, а еду, которую Эдвард так старательно закупал в Липовце, он сложил отдельно, под старой ивой, подальше от углей, и прикрыл лапником. Флягу повесил на пояс. Проходя мимо мешка Авантюриста, тронул пальцем оперение стрелы, торчавшей из ремня.

— Высохло. Потом заберу.

Авантюрист сунул в мешок книгу с травинкой между страниц — дочитать вечером, у огня — и проверил карман. Пальцы наткнулись на плоский камень из сокровищницы. Камень был тёплым, как и все эти недели, с того самого дня, когда он выудил его из кучи черепков: тёплым, как зверёк, который пригрелся у тела и уснул. Иногда на привале он вертел его в пальцах, разглядывал значки и три ямки и прятал обратно. Друзьям так и не показал: сначала хотел найти о нём хоть строчку в книгах, а потом было уже неловко. Барс махал им с тропы. Авантюрист застегнул карман и пошёл догонять.

* * *

От ворот города остались только арка и ржавая решётка, вросшая в землю. Туман лениво перетекал по улицам, открывая то угол дома, то колодец, то перевёрнутую телегу без колёс. Каждый шаг отдавался от стен, и Барс пошёл на цыпочках.

— Следов нет. — Эдвард присел посреди улицы и провёл пальцами по пыли на мостовой. — Ни крысы, ни лисы, ни птичьего помёта. Вчера думал, в темноте не разглядел. — Он поднялся и вытер ладонь о плащ. — Звери сюда не ходят. Совсем.

— Может, воды нет? — спросил Барс.

— Колодцы есть. Не из-за воды.

Дома здесь были высокие, узкие, из тёмного камня, и вдоль стен тянулись позеленевшие медные трубы толщиной в руку — от дома к дому, под мостовую, к крышам. На перекрёстке торчала из земли рыжая шестерня с мельничное колесо, а на стенах кое-где виднелись вырезанные знаки, угловатые, похожие на следы птичьих лап. Где-то он такие уже видел, но Барс тянул его за рукав — «сюда, вот оно», — и он пошёл следом, не успев вспомнить где.

Здание у западной стены было больше любого храма, какой он видел в жизни. Половина крыши обвалилась, в пролом падал серый свет, и в нём висела пыль. Внутри было холодно, и на зубах скрипела ржавчина.

А в середине зала стояло оно — махина высотой с колокольню, то ли необычный голем, то ли механизм. С её плеч и боков свисали десятки поджатых суставчатых металлических рук: одни с клешнями, другие с плоскими лопатами, третьи с длинными пальцами, а между ними виднелись шестерни, тяги, рычаги и трубы. Ног не было, нижней части туловища тоже: машина вырастала прямо из массивного каменного основания, и на уровне груди её накрывал большой обрывок старой ткани, выцветшей до серости.

— Видишь? — прошептал Барс. — Я же говорил.

Авантюрист задрал голову, и у него заныла шея. За десять лет он насмотрелся всякого, но такого не видел ни разу. Магия тут, конечно, была, только не одна она: кто-то построил это, продумал каждую шестерню и каждый сустав каждой руки. Сколько мастеров на это ушло, сколько лет — и зачем?

— Голем? — спросил Эдвард. Лук он не опускал.

— Не думаю. Големов вырезают из камня и оживляют заклинанием. А это собрано. Как часы.

— И что они отсчитывают? — спросил эльф.

— Тридцать две руки, — сказал Барс, как будто это был ответ. — Я вчера считал и сегодня пересчитал. И на стенах надписи. Я должен это зарисовать.

Он отошёл к дальней стене, раскрыл тетрадь и с головой ушёл в работу. Авантюрист подошёл к основанию и потянул за край ткани. Она соскользнула с сухим шелестом, подняв облако пыли.

Под тканью был шар в человеческий рост, из тёмного матового материала, непохожего ни на камень, ни на металл, и сидел он в треугольной опоре из трёх изогнутых балок. Прямо под ним, там, где балки сходились, было гнездо — плоское углубление с тремя маленькими выпуклостями, и по кругу шли те же угловатые символы, птичьи следы.

Авантюрист нащупал в кармане камень, и пальцы сами легли на три ямки. Он вытащил его и поднёс к гнезду обратной стороной. Три ямки — три выпуклости, та же форма, то же расстояние. Значки по краю камня он сличал по одному, и они были точь-в-точь такими же, как вокруг гнезда.

— Эдвард, — позвал он и откашлялся. — Посмотри.

— Откуда это у тебя? — Эльф подошёл и наклонился к гнезду.

— Из сокровищницы. Лежал в куче мелочи. Мне показалось, что он важный.

— И ты не сказал.

— Не сказал. Извини.

Эдвард отвернулся к шару. А у Авантюриста в голове всё складывалось, кусочек к кусочку. Перечёркнутый кружок на карте, которую кто-то вложил в книгу Онисима, привёл их в этот город. Камень, пролежавший века рядом с кристаллом, подходил к гнезду, до которого от сокровищницы были недели пути. Это было как задача из книги, где не хватает последней строки, — а строка лежала у него в кармане, тёплая, и ямки сами ложились под пальцы.

— Ты собираешься его туда вставить, — сказал Эдвард.

— Только проверю, подойдёт ли.

— Подойдёт. Ты сам видишь. — Эльф глянул на тёмный шар и сказал совсем негромко: — Может, не стоит?

— Почему? — Он обернулся.

— Не знаю. — Эдвард нахмурился и подёргал тетиву, как дёргал её на каждом привале, проверяя. — Звери сюда не ходят. Никто не знает, отчего умер этот город. Мы не знаем, зачем построили эту штуку. Мне это не нравится, вот и всё.

— Если что-то пойдёт не так, я выну его обратно. Мы столько прошли, Эдвард. Здесь тайна, которой, может быть, тысяча лет, и ответ лежит у меня в кармане. Неужели тебе не интересно?

Эльф посмотрел на него и перестал дёргать тетиву.

— Ты у нас начитанный, — сказал он. — Тебе виднее.

И отступил на шаг — не назад, а в сторону, к его левому плечу, туда, где вставал всегда, когда ему не нравилось место.

Авантюрист вложил камень в гнездо. Тот сел как свой, три ямки легли на три выпуклости с сухим щелчком. От камня побежали тонкие красные полосы, яркие, как трещины в остывающем угле. Они ползли по опоре, по шару, по шестерням и сложенным рукам и ветвились, пока весь механизм не оплела светящаяся сеть. Зал наполнился низким гулом, который отдавался в подошвах.

— Друг, — позвал от стены Барс. Тетрадь выпала у него из рук.

На камне проступили три линии, деля его на три равные части. Авантюрист потянулся выдернуть его — и отдёрнул руку. Жара он не боялся, но от камня шёл не жар: камень тянул к себе, как тянет вода в омуте, и пальцы заломило от этой тяги до самых костей.

Камень раскрылся. Три части разошлись, и из сердцевины прямо к Авантюристу метнулись три тонкие светящиеся линии, белые с алым отливом. Он не успел ни отпрыгнуть, ни даже понять. Что-то с силой ударило его в плечо, и он покатился по пыльным плитам. Падая, он увидел, кто это был.

Эдвард.

Эльф стоял на его месте, всё ещё с вытянутыми после толчка руками, и три линии вошли ему в грудь. Эдвард не закричал. Он только чуть запрокинул голову и удивлённо глянул вверх, на шар, — и с этим удивлением на лице остался, когда линии погасли и втянулись обратно в камень.

Он упал навзничь, и лук выскользнул из пальцев. Фляга на поясе глухо стукнула о плиту.

— Эдвард! — закричал Барс.

Авантюрист рванулся к нему — и над головой со скрежетом ожил механизм. На шаре загорелся красный круг, всё ярче, пока не стал похож на огромный глаз, и глаз посмотрел вниз. Взгляд прошёл по Барсу у стены, по телу на плитах и задержался на Авантюристе — чуть дольше, чем следовало. Потом свет в глазу дрогнул, и шар со скрипом опоры повернулся к восточной стене, к чему-то далёкому за ней, чего здесь не было видно.

Тридцать две руки разом разогнулись. С потолка посыпались пыль, черепица, обломки балок. Шестерни, неподвижные сотни лет, завертелись, разбрасывая хлопья ржавчины. Клешня с грохотом ударила в пол между Авантюристом и Эдвардом, и плиты брызнули осколками.

Он призвал Меч бурь и ударил по клешне изо всех сил, сильнее, чем бил по ноге голема. Меч отскочил, руку до плеча прошило болью, сапоги проехали по полу на два шага, а на металле осталась царапина с ноготь. Тем же чутьём, каким ощущал силу каждого убитого чудовища, он почувствовал, как внутри механизма просыпается сила — бешеная, голодная, больше, чем в гидре, големе и огненном драконе вместе взятых. Больше, чем в нём самом.

Он опустил Меч и отступил на шаг. Эдварду он уже ничем не поможет. Лопатообразная рука со свистом прошла над головой. Барс бежал к нему от стены, спотыкаясь об обломки, без шляпы, а третья рука, с длинными суставчатыми пальцами, уже разворачивалась в его сторону.

Эдвард лежал на спине среди обломков, и пыль оседала ему на лицо, на открытые глаза.

— Прости, — сказал он одними губами и прыгнул к Барсу.

Он обхватил его за плечи. Суставчатые пальцы уже смыкались над ними, когда он перенёс их обоих прочь.

* * *

Они очутились в ложбине у ручья, возле кострища и мешков. После скрежета было слышно, как булькает в камнях вода. Барс стоял на четвереньках, и его трясло.

— Эдвард. Там Эдвард… Почему мы здесь?

Земля под ногами дрожала. Со стороны города нарастал гул, и над крышами, сквозь туман, поднималось красноватое зарево. Авантюрист не знал, может ли машина дотянуться сюда и нет ли у неё оружия, кроме рук.

Он схватил то, что лежало ближе: свой мешок с книгами, одеяла. До еды под ивой было десять шагов, но над крышами полыхнуло, и красная нить — тонкая, как те три, — прошла сквозь туман над всей долиной и ткнулась в иву: сухой лапник, которым Эдвард прикрыл припасы, вспыхнул разом, а за ним занялось и дерево. Гул сменился протяжным металлическим воем. Он сгрёб Барса за ворот, прижал к себе вещи, собрал всю магию, какая в нём оставалась, и бросил себя прочь — через долину, через весь мёртвый город, над его крышами, трубами и шестернями, как можно дальше.

* * *

Он упал лицом в траву, мокрую от росы и пахнущую клевером. Над головой шумели берёзы, гудел шмель.

Пошевелиться он не мог. Перенос на большие расстояния всегда отнимал много сил, но сейчас в нём не осталось ничего — ни капли магии, ни сил поднять голову. Раны тело затягивало само, а магию вернуть не могло. Стоило закрыть глаза, под веками загорался тот красный круг. Позже, по карте, он прикинул, что до этой поляны от мёртвого города было около восьми вёрст и что Студёная с её единственным бродом осталась позади. А тогда он лежал и видел одно: Эдвард стоит на его месте с вытянутыми руками.

«Может, не стоит?» — «Ты у нас начитанный. Тебе виднее».

Авантюрист перевернулся на спину и уставился в небо сквозь берёзовые ветки.

Он слышал, как Барс ворочается в траве, как его тошнит за кустом, потом — тяжёлые неровные шаги. Маг сел рядом, и оба молчали, отвернувшись в разные стороны.

— Это я его убил, — сказал Авантюрист в небо. — Он просил не делать. Он меня прямо спросил, а я…

Барс вытер лицо рукавом. Глаза у него были красные, губы прыгали, но заговорил он упрямо.

— Не расстраивайся ты так. — И сам услышал, что сказал. Помотал головой, словно вытряхивал из неё не те слова. — Нет. Не то. Я не… Слушай. А если бы вместо него — ты? Штука всё равно проснулась бы. И мы бы… он со своим луком, я со своим… Её стрелой не поцарапаешь. А я бы и до двери не добежал. — Он сглотнул. — Он всегда всё понимал быстрее.

— Там было одно мгновение.

— Ему хватило бы и половины. Ты его плохо знаешь. Знал, — поправился Барс, и лицо у него смялось.

Он отвернулся. Авантюрист с трудом приподнялся на локте и неловко положил руку ему на спину.

— Мы познакомились на болоте, — сказал Барс, когда смог говорить. — Я тогда был совсем молодой, только из обучения, и решил, что маг ходит где хочет. Пошёл через Гнилые топи напрямик. Ну и провалился — по пояс, потом по грудь. Кричал, наверное, на всю округу. И из кустов выходит эльф. Стоит, смотрит, как я барахтаюсь, и говорит: «Маги. Вечно лезете туда, где не видно дна». Протянул мне лук, вытащил. Я его благодарю, а он рукой махнул и пошёл. А я за ним — дороги-то не знал. Три дня он делал вид, что меня нет. А на четвёртый сказал: «Ладно. Одного тебя отпускать нельзя, утонешь в первой луже». И с тех пор мы ходили вместе. Много лет. Я болтал, он ворчал. Я лез куда не надо, он вытаскивал. И сегодня тоже вытащил. — Барс посмотрел на свои руки. — Только не меня.

* * *

Солнце стояло высоко, когда Авантюрист смог встать, не шатаясь. Магия возвращалась понемногу. Барс принёс из родника воды в котелке — тот, оказывается, был привязан снизу к мешку.

В мешке нашлись огниво, верёвка, запасная рубаха и три книги. Еды не было ни крошки: вся она сгорела под ивой, у мёртвого города, в тех десяти шагах, которых он не прошёл. Барс вывернул мешок и встряхнул его над травой. Посыпались крошки.

— Он говорил, что без него мы пропадём на третий день, — сказал он.

Тогда Авантюрист и увидел стрелу. Она так и торчала из ремня оперением вверх, там, куда Эдвард воткнул её вчера вечером, — перо правого крыла, ровно подклеенное. Как она уцелела после двух прыжков, он не знал. Он вытащил её и положил на ладонь, и она почти ничего не весила.

«Не лежи на ней. Она мне нравится. Ровная». «Высохло. Потом заберу».

Он моргнул, ещё раз, но перо на ладони всё равно расплывалось. У них не было тела, чтобы похоронить, не было даже лука. Была одна стрела.

На краю поляны, у берёз, нашёлся плоский валун, поросший мхом. Барс положил на него стрелу — бережно, обеими руками, наконечником на восток, куда они шли. Авантюрист обложил её камешками, чтобы не унёс ветер. Кольцо вышло кривое; так и оставили.

— Я не знаю, что говорят в таких случаях у эльфов, — сказал Барс. — Он никогда не рассказывал. А я не спрашивал. Думал, ещё успею. — Он откашлялся. — Эдвард. Ты был самым ворчливым, самым упрямым и самым надёжным, кого я знал. Ты вытаскивал меня из болот, из драк и из неприятностей, в которые я сам лез. И ни разу не сказал мне «я же говорил». Хотя мог. — Барс провёл ладонью по мху. — Спасибо тебе.

Авантюрист повторил то, что Эдвард сказал ему на крыльце гостиницы в Липовце, вешая на пояс флягу:

— Спасибо, дружище.

* * *

— Что будем делать? — спросил Барс, когда тень от валуна дотянулась до их сапог. Он спрашивал обо всём сразу.

Можно было вернуться в Липовец, запереться в комнате с книгами, никуда больше не ходить и никого больше не подводить. Он почти этого хотел. Ответа Барс не дождался и спросил о другом.

— Что это был за камень? Ты знаешь?

— Нет. Я ничего про него не знаю. В этом всё и дело.

— Он пошёл с нами, — сказал Барс, — чтобы пахарь мог вызвать дождь над своим полем. Помнишь? — Маг кивнул на валун. — Передохнём и закончим. Ради него.

Авантюрист поправил камешек у наконечника стрелы.

— Дойдём. И узнаем, что это за камень.

После полудня они двинулись в путь. Решили первым делом идти к большому лесу, темневшему на горизонте: там ручьи, грибы, дичь, а в чистом поле охотиться не на кого.

— Я буду охотиться, — сказал Авантюрист. — Ты собирай хворост.

— А следы кто читать будет?

— Я. Он меня учил. Немного. Заячьи я уже различаю.

Барс отвернулся, и они пошли плечом к плечу по высокой траве. Авантюрист ни разу не обернулся, но знал, что зарево над мёртвым городом стоит у них за спиной и что камень, который он своими руками вставил в машину, остался там тоже.

* * *

До леса к ночи они не дошли. Остановились в поле, у одинокого куста шиповника, и развели из его сухих веток маленький костёр, чтобы только видеть друг друга. Варить было нечего. Барс уснул сидя, привалившись к мешку, а во сне заворочался и пробормотал, не открывая глаз:

— Эдвард… Разбуди, когда моя очередь.

На западе, над холмами, ещё стояло красноватое зарево. Авантюрист поднялся, обошёл костёр и сел спиной к огню, лицом к темноте, как сидел вчера Эдвард. Положил на колени пустые руки и не будил Барса до самого рассвета.

* * *

Вы бы вставили камень в машину — или послушали друга? Пишите, читаю все комментарии.

Следующая история — в воскресенье в 19:00, предыдущие — в профиле.

Редакция текста выполнена с помощью ИИ, сюжет и герои — автора.

— Позволите взглянуть?

Онисим позволил. Перчатки-то чистые.

Покупатель листал долго и бережно, страницу за страницей, как не листают даже монахи. На сто сорок седьмой странице он остановился. Абзац про кристалл, сиречь Силу Творящую, он знал наизусть: когда-то, очень давно, он сам переписывал его с ещё более старого листа и помнил, где у переписчика дрогнула рука. Он положил между страницами чёрное перо — поперёк абзаца, чтобы не промахнулись. Карту, сложенную вчетверо, сунул под заднюю крышку, туда, где переплёт отходил от листов. Карту он рисовал всю прошлую неделю, при свече, и рука ни разу не дрогнула.

— А кто ещё её берёт? — спросил он, возвращая книгу.

— Жилец мой, сверху! — Онисим просиял: он любил, когда спрашивают про жильца. — По ночам читает. Книгами хлопает.

— Хлопает, — повторил покупатель и улыбнулся. — Это хорошо. Значит, дочитывает.

Он ушёл, и колокольчик над дверью опять звякнул чуть-чуть.

* * *

В гильдии писец постоял у королевского листа и пошёл в дальний угол. Там рыжий медный парень с перевязанным ухом выпятил грудь и объявил на весь зал, что он почти серебряный. Никто не обернулся. Парень постоял, потрогал повязку и побрёл за пивом.

Писец подождал, пока он сядет за последний стол, в угол, куда трактирщик не доходит с кувшином, и подсел рядом.

— Вас ведь никто не слушает? — спросил он тихо.

Рыжий моргнул. Потом, помедлив, кивнул.

— Я слушаю. — Писец положил на стол серебрушку, хотя пива не просил. — Расскажите.

И рыжий рассказал — про ухо, про гоблина, про то, что почти серебряный, — а писец слушал, не перебивая, кивал в нужных местах и смотрел на него так внимательно, как на рыжего не смотрел никто за всю его жизнь.

Потом писец допил чужое пиво и вывел рыжего на улицу через заднюю дверь.

* * *

— Хлеб, — мечтательно сказал Барс и остановился посреди улицы. — Настоящий хлеб. С корочкой. Друзья, я не ел хлеба целую вечность!

— Вчера ты ел сухари, — сказал Эдвард.

— Сухари — это не еда. Это испытание.

— Не стой столбом, тебя сейчас телега переедет.

Липовец стоял на холме над рекой, обнесённый старой стеной из серого камня, и после недель в лесу и подземелье показался им шумным и до неприличия чистым. В сырной лавке Авантюрист, не думая, попросил головку «на троих».

— «На троих», — сказал Эдвард уже на улице и отломил себе край. — Считать научился.

* * *

Добычу понесли старому дварфу Дрогошу в лавку «Чешуя и камень» — тесную и тёмную, с высушенной змеёй длиной в пять шагов под потолком. Половину лавки занимал прилавок, за которым восседал сам хозяин: седая борода заправлена за пояс, на носу — круглое стекло в медной оправе. Другую половину, по самый змеиный хвост, завалил книгами его жилец Сава. Сутулый и простуженный, он снимал у дварфа угол, торговал книгами на вес, на любой вопрос отвечал «есть» или «нету» и смотрел покупателю на руки — не грязные ли.

Барс высыпал на прилавок горсть камней из сокровищницы. Дрогош брал их по одному щипчиками, хмыкал и назвал двенадцать золотых за всё. Камни стоили втрое больше, и Дрогош это знал. Но Барс торговался так, будто держал экзамен перед советом магов, и Эдвард, прислонившись к двери, не прерывал зрелища. Авантюрист показал Саве ладони — чистые — и полез в кучу.

— Позвольте, — говорил за его спиной Барс тоном лектора. — Эти камни добыли люди, которые по дороге одолели гидру. О десяти головах.

— Гидра в цену не входит.

— Об одиннадцати, — подумав, уточнил Барс. — И ещё: когда меня не дослушивают, я волнуюсь, а когда я волнуюсь, у меня искрит посох. А у вас тут, простите, сушёные змеи. Очень горючие на вид.

Дварф покосился на змею под потолком, и в бороде у него что-то дрогнуло — то ли усмешка, то ли уважение.

— Шестьдесят. Но с посохом сюда больше не приходи.

Авантюрист ничего этого не слышал. Травник, две тонкие хроники и сборник южных сказок он отложил сразу. А на самом дне, под слежавшимися календарями, лежало что-то толстое, и он вытянул это за корешок обеими руками. Том был без обложки и без первых листов, исписан убористым почерком, с выцветшими рисунками на полях: свод древних артефактов и диковин.

— Этот? — Сава глянул на том без интереса. — Медяк. Он без начала.

На улице Барс трижды пересчитал монеты.

— Шестьдесят! Ты слышал? А ты стоял и молчал.

— Не хотел мешать мастеру.

Барс просиял и до самой гостиницы нёс кошель перед собой обеими руками, как пирог. Авантюрист шёл следом с книгой у носа — читал о плаще, в котором не видно тени, — и дважды споткнулся.

Затемно Барс нашёл его на ступеньках гостиницы «Серебряный котелок», с книгой на коленях.

— Пусть сидит, — сказал Эдвард. — Зато ни во что не ввязывается.

Они ушли ужинать вдвоём и оставили на ступеньке миску каши. Вскоре мимо крыльца прошёл кто-то высокий, в длинном сером плаще, и у ступеней замедлил шаг — так замедляют, когда хочется заглянуть через плечо в чужую книгу. Авантюрист подобрал ноги, чтобы не мешать пройти, и дочитал абзац. Шаги постояли и пошли дальше. Через час каша была съедена, а книга прочитана до середины.

* * *

Легенду он нашёл наутро — в одной из хроник Савы, тонких «Сказаниях о Первом Свете», между рассказом о наводнении и рецептом лечебного отвара. Спустился в общий зал, где друзья обедали, отодвинул миску с похлёбкой и положил книгу перед ними.

— Читайте.

— И тебе приятного аппетита, — сказал Эдвард.

Барс читал вслух, водя пальцем по строчкам:

— «…и было в начале времён сердце волшебства, кристалл, подобный сердцу живому, и от каждого удара его расходилась по миру магия, как круги по воде. И была тогда магия у всякого: у пахаря и у пастуха, у старика и у младенца. Но ослабело сердце, ибо давало больше, нежели получало, и умолкло. И магия ушла из мира, и осталась лишь у немногих. И сокрыли мудрые сердце в башне на краю мира, за дверью, что никуда не ведёт, дабы ждало оно того, кто вернёт ему силу…»

— Магия у всех, — прошептал Барс и постучал пальцем по строчке. — Понимаешь? Я помню, как мальчишки с нашей улицы смотрели, когда у меня впервые получился огонёк. Будто я у них что-то украл. А так — у каждого будет свой!

— Магия у всех — это хорошо. — Эдвард отломил хлеба. — И у разбойника на тракте. И у пьяницы в драке.

— Эдвард!

— Я не говорю, что не надо. — Он пожевал хлеб. — Пахарь, который сам вызовет дождь над своим полем, — это я понимаю. Разбойника с молнией — тоже. Дай подумать.

Барс смотрел на него. Эльф уткнулся в миску.

За соседним столом поднялся человек, которого Авантюрист до сих пор не замечал. Высокий, худой и сутулый, в длинном пыльно-сером дорожном плаще с откинутым капюшоном; волосы, стянутые на затылке, были седые до серебра, а лицо под ними — бледное, узкое и не старше сорока. Он пошёл к двери мимо их стола, задел Барса плечом, и кружка Барса плеснула квасом прямо на раскрытые «Сказания».

— Прошу простить великодушно, — сказал человек мягким голосом и поклонился — не Барсу, а книге. — Неловок.

Он поднял глаза. Лицо было молодое, а глаза — тёмные, как чернила в непочатой склянке, — глядели из него так, будто им лет сто. Пахнуло чернилами и холодным дымом. Тонкая чёрная перчатка коснулась края стола, у горла чернело скалывавшее плащ железное перо, и человек вышел. Дверь за ним закрылась так, что ни один огонёк на столах не дрогнул.

— Ничего-ничего! — запоздало крикнул Барс ему вслед и потянулся рукавом к странице.

Авантюрист перехватил его за запястье. На мокрой бумаге, против слов «на краю мира», проступала галочка — короткая, в один росчерк, какой переписчик отмечает на полях нужную строку. Он эту страницу прочёл трижды. Чернил там не было.

Он отпустил руку. Барс промокнул страницу, и галочка ушла в бумагу вместе с квасом, а Барс уже с подозрением разглядывал собственную кружку.

— Я её не трогал, — сказал он. — Она на столе стояла.

Авантюрист подошёл к двери и открыл её. По улице катилась телега с бочками, у колодца две женщины спорили о цене на лук. Серого плаща не было ни у колодца, ни дальше по улице, до поворота.

— Застёжка у него на плаще, — сказал Эдвард, когда он вернулся. — Перо. Как у того, в подземелье. Знакомый?

— Нет.

Он сел — с другой стороны стола, лицом к двери — и придвинул к себе остывшую похлёбку.

* * *

Знание из сокровищницы за недели дороги улеглось: как сплетать магию с деревом, металлом и камнем, как завязывать её узлом и закручивать спиралью. Тем же вечером, когда друзья разошлись по своим делам, Авантюрист положил на стол кристалл из сокровищницы и поставил рядом оловянную кружку, купленную у трактирщика за медяк. Задача была скромная — кружка, в которой не кончается вода.

Одну ладонь он положил на кристалл, другую — на кружку. Магия потекла сквозь него, и внутренним взором он видел тонкие светящиеся нити. Их надо было уложить по стенкам, закрутить у дна и связать с влагой, разлитой в воздухе. Узел, ещё узел — готово. На донышке появилась капля, за ней вторая, вода побежала по стенкам, поднялась до краёв — и не остановилась.

Она хлынула на стол, на пол. Он опрокинул кружку в таз для умывания — таз наполнился быстрее, чем он успел выругаться. Сунул под подушку — подушка промокла насквозь. Узлы затянулись намертво и только ярче светились. Вода стояла по щиколотку и с журчанием утекала под дверь, когда снизу раздался крик:

— Эй! Почему у меня с потолка льёт?!

Эдвард и Барс, взбежав по лестнице, застали такую картину: на пороге хозяин в мокром фартуке, а посреди комнаты Авантюрист, золотой ранг гильдии, держит в вытянутой руке кружку, из которой хлещет, как из водосточной трубы, и с очень серьёзным лицом пытается её уговорить.

— Она не слушается, — сказал он.

Эдвард сел на верхнюю ступеньку и уткнулся лбом в колени.

В конце концов Авантюрист сплющил кружку в кулаке и разорвал плетение грубой силой. Хозяину заплатил за потолок, за испуг и сверху — чтобы тот перестал так смотреть. Ночевали в другой комнате, и из темноты доносилось:

— Повелитель кружек…

— Спи.

— Повелитель потопов…

— Я ведь могу встать.

— Молчу.

Наутро он попробовал снова — с кожаной флягой и куда осторожнее. Ошибку он понял: велел воде появляться и забыл велеть ей остановиться. На этот раз он вплёл в горлышко ещё один узел, маленький и тугой, — замок. Вода шла, только когда пробку поворачивали влево, и замирала, когда фляга наполнялась. Он проверил её раз двадцать, на дворе, над поилкой для лошадей. Вода была холодной и чуть сладковатой, как в горном ручье.

Эдвард сидел на крыльце и переклеивал оперение на старых стрелах.

— Держи. Ты ворчал, что половину твоего мешка занимают бурдюки. Повернёшь пробку влево — нальётся сама. И не потечёт по лестнице. Я проверил.

Эльф повернул пробку, и внутри зажурчало. Он отпил, подержал воду во рту и отпил ещё раз.

— Неплохо. Для первого раза.

— Это второй.

— Первый я не считаю. Первым ты затопил трактир. — Он повесил флягу на пояс и похлопал по ней. — Спасибо, дружище.

Он не нашёлся с ответом и ушёл наверх, перепрыгивая через ступеньку.

* * *

Где этот «край мира», выяснили за два дня. Барс засел в храмовой библиотеке, старый картограф за кружку пива вспомнил Эдварду одинокую башню на востоке, «высокую, как сосна, и тонкую, как свеча», а Авантюрист полночи сверял на полу старые названия с новыми. Башня стояла в месяце пешего пути, и брод через Студёную на этом пути был один: выше пороги, ниже болота на неделю ходу. А на старом бумажном листе, лежавшем рядом с кожаными картами, брод приходился точно под маленький кружок, перечёркнутый крест-накрест, — так отмечают места, где больше никто не живёт.

Эдвард постучал ногтем по кружку и ушёл за покупками. К вечеру он вернулся с двумя мешками на плечах; третий, за медяк, тащил следом мальчишка с конюшни. Сухари, крупа, сыр в воске и, отдельно, бережно завёрнутый кусок медовых сот.

— Ты что, собрался кормить армию?

— Я помню, кто перед подземельем ныл, что умрёт с голоду. А после волков ещё и завещание диктовал.

Барс надулся — ровно до ужина, когда добрался до сот.

Утром из восточных ворот Липовца они вышли навстречу солнцу: впереди эльф, за ним ворчащий маг с крупой и сыром, а последним Авантюрист с самым тяжёлым мешком на одном плече.

* * *

Лук Эдвард предложил на второй день, на привале у ручья, между делом, как предлагают соль.

— Держи. — Он протянул запасной, вязовый, с потёртой кожей на рукояти. — Следы ты уже читаешь. Пора и стрелять. Хотя бы в сторону цели.

Авантюрист взял лук осторожно, как берут чужого младенца. Барс тут же отложил ложку.

— О-о. Это я должен видеть.

— Ты должен мыть котелок, — сказал Эдвард.

— Котелок не убежит. А такое, может, раз в жизни бывает.

Эльф воткнул в землю шагах в тридцати сухую ветку и встал у Авантюриста за плечом.

— Ноги шире. Плечи вниз. Стрелу на полку, перо к себе. Тянешь не рукой, а спиной, до уголка рта. На выдохе — пускаешь.

Авантюрист натянул. Вяз скрипнул, застонал, и тетива лопнула с таким треском, словно над ухом хлопнули в ладоши. Барс зааплодировал.

Эдвард молча достал из колчана запасную тетиву. Со второй тетивой лопнул сам лук — у рукояти, сухо, как ветка под сапогом, — и половинки повисли на тетиве подбитой птицей.

Эльф забрал обломки, оглядел излом и долго молчал.

— Его делал мой отец, — сказал он наконец.

У Авантюриста похолодели руки.

— Эдвард, я…

— Шучу. Купил в Липовце за серебрушку. — Эдвард бросил обломки в костёр. — Ты не натягиваешь. Ты рвёшь. Словно лук тебе задолжал.

Барс выронил ложку в котелок.

— Ты пошутил? Ты?! Ты же никогда не шутишь!

— Сегодня особый день. — В уголке рта у Эдварда что-то дрогнуло. — Человек, который держит на руках голема, сломал лук за серебрушку. Такое надо отметить.

Он снял с плеча свой — тот, из которого стрелял по гидре, тёмный, гладкий, с костяными накладками на концах, — и протянул.

— А если я и этот…

— Этот не сломаешь.

— Почему?

— Потому что я тебе его даю. — Эдвард отошёл на шаг. — Тяни вполсилы. Нет. Вчетверть. Ты ведь умеешь держать. Вот и держи.

Он держал. Тетива пошла медленно, туго, до уголка рта, и лук не скрипнул ни разу. Авантюрист выдохнул и отпустил. Стрела ушла над веткой, высоко, и с глухим стуком вошла в сосну на том берегу ручья — по самое оперение.

— Мимо, — сказал Эдвард. — Зато далеко.

— Я целился в ветку.

— Знаю. — Эльф забрал лук и проверил тетиву пальцем, как проверял на каждом привале. — Ты всю жизнь держишь. Даже когда стреляешь. Иногда отпускать тоже надо. Только не в ту сторону, где стоим мы.

Стрелу он потом полчаса выковыривал из сосны ножом и ворчал на весь лес. Барс заявил, что запишет этот день в тетрадь, «пока никто не опомнился», и записал: «Эдвард пошутил. Два раза. Свидетели есть».

* * *

На третью ночь Авантюрист дежурил первым и сидел с книгой без обложки у самого огня. Барс спал, раскинув руки, с крошками сухаря на подбородке. Ближе к полуночи за спиной тихо зашуршала бумага.

Эдвард сидел у мешков и ел мёд. Тот самый кусок сот, который он нёс отдельно, бережно завёрнутым, теперь лежал у него на колене, и эльф отламывал от него по ячейке, аккуратно, двумя пальцами.

Они посмотрели друг на друга.

— Это для Барса, — сказал Эдвард.

— Барс спит.

— Значит, проверяю, не испортился ли. — Эльф отломил ещё ячейку. — Пока не испортился.

Авантюрист вернулся к книге, чтобы не рассмеяться вслух и не разбудить Барса. Эдвард доел, тщательно облизал пальцы, завернул остаток и подсел к огню. Лук он положил на колени.

— Ты всегда читаешь подряд?

— Всегда.

— А если в середине скучно?

— Значит, дальше будет интересно. Иначе зачем писать середину.

— А если в конце окажется, что зря читал?

— Тогда узнаю об этом последним. — Авантюрист перевернул страницу. — Зато честно.

— Хм, — сказал Эдвард и надолго замолчал. Огонь потрескивал, Барс посапывал во сне на два голоса, почти как Борун когда-то.

— Он думает, что я его вытаскиваю, — сказал вдруг Эдвард, глядя на Барса. — Из болот, из драк, из всего. А это неправда. Это он меня вытащил. Я до него годами ни с кем не разговаривал. Совсем. Разучился даже. А он болтал за двоих, пока я не вспомнил, как это делается.

Авантюрист закрыл книгу, заложив пальцем.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Затем, что ты сильный, а я нет. — Эдвард смотрел на Барса. — Он к тебе прилипнет. Он ко всем прилипает. Не стряхивай.

Авантюрист посмотрел на Барса — на крошки на подбородке, на шляпу, которую тот обнимал во сне вместо подушки.

— Не стряхну.

— Хорошо. — Эдвард кивнул. — И корми его. Он, когда грустит, забывает есть. А потом врёт, что не грустил.

Он вытянулся у огня, спиной к Авантюристу, и уснул почти сразу. Авантюрист дочитал главу и до конца дежурства больше не открывал книгу, а смотрел на них двоих.

* * *

Тракт кончился на четвёртый день, и дальше шли лесом, по старой просеке.

На шестой день Барс объявил, что облака над просекой похожи уже не на руны, а на буквы, и что если сложить их по порядку, выйдет слово.

— Какое? — спросил Авантюрист.

— Пока «суп», — сказал Барс, задрав голову. — Но я жду продолжения.

— Это не облака, — сказал Эдвард, не оборачиваясь. — Это ты голодный.

— Нет, правда! Вон «с». Вон «у».

— Вон «п», — сказал Эдвард. — И ещё одна «п», лишняя. Значит, ты очень голодный.

Авантюрист засмеялся. Вслух, громко, так, что с ближней ели снялась сойка и обругала их на весь лес. Барс и Эдвард обернулись одновременно.

— Что? — спросил он. — Нельзя?

— Можно, — сказал Эдвард. — Просто первый раз слышу.

Потом Авантюрист долго шёл за ними и пытался вспомнить, когда в последний раз смеялся вслух. Выходило — не помнил. А вечером Эдвард, ни слова не говоря, достал из мешка остаток сот и разделил на три равные части.

— Не испортился, — сообщил он. — Я проверял.

* * *

На девятый день лес поредел, и с вершины холма они увидели то, что когда-то было городом. Серый и неподвижный, он лежал в широкой долине; стены местами обвалились, из провалившихся крыш торчали стропила, одна из башен была расколота надвое. Над городом не поднимался дым и не кружили птицы.

— Перечёркнутый кружок, — пробормотал Барс и пошёл вниз по склону искать место для лагеря.

Авантюрист сел на камень и снова достал из тетради карту, найденную в книге Онисима. Три сестры, Сивая, точка у её верховьев. А за грядой холмов, без подписи, — кружок, перечёркнутый крест-накрест, и рядом, тем же аккуратным пером, петля реки и три коротких штриха лесенкой.

Внизу, по долине, река гнула ту же петлю. Холмов было три, и стояли они лесенкой.

Легенду о сердце он нашёл сам, и дорогу к башне выбрал сам. И единственный брод всё равно лежал под этим кружком.

— Опять книжка? — Эдвард остановился рядом, жуя сушёное яблоко.

— Карта.

— Хорошая?

— Точная, — сказал он и убрал её в тетрадь.

* * *

Лагерь разбили на склоне, в ложбине у ручья, в получасе ходьбы от стен. Барс бродил по склону и всё поглядывал вниз.

— Я только пройдусь вдоль стены. До темноты ещё часа два. Там могут быть древние надписи, Эдвард!

— Мне там не нравится. Трава у стены по пояс, и ни одной тропы в ней — ни звериной, ни людской. — Эльф вздохнул и закинул лук за спину. — Пойду с ним. Иначе он залезет в первую же дыру и застрянет, как в прошлый раз.

— Не было никакого прошлого раза!

— Был. Ты просто не помнишь, потому что потом сильно стукнулся головой.

Голоса их ушли вниз по склону и стихли. Авантюрист повесил над огнём котелок с водой из ручья — флягу Эдвард унёс с собой — и достал книгу без обложки. Он читал её каждый вечер понемногу, растягивая удовольствие и ни разу не заглядывая вперёд, и как раз дошёл до кольца, которое заставляет металл петь, когда из темноты донёсся топот. Барс и Эдвард бежали к лагерю. Никто за ними не гнался, но маг хватал воздух ртом.

— Что случилось, куда бежите?

— Ты должен это увидеть, — выдохнул Барс и ткнул посохом вниз, в долину. — Там, в городе. Эдвард, скажи ему!

— Там что-то есть, — сказал эльф. — Большое. В здании у западной стены. Темно, толком не разглядели.

Солнце село, развалины внизу растворялись в сиреневых сумерках.

— А до завтра не подождёт? — спросил Авантюрист. — Темно уже, не видно почти ничего.

— Хорошо, тогда завтра, — подытожил эльф и положил руку на плечо Барсу, который набрал воздуха для спора. — Оно там, судя по пыли, простояло дольше, чем я живу. Ещё одну ночь простоит.

За ужином Барс описывал находку — какие-то трубы, колёса, «огромное, как дом, нет, больше дома!» — и трижды себе противоречил. Эдвард поправлял: «Шестерни». «Как два дома». «Рук там не было, это балки». И уже с набитым ртом добавил: «Хотя, может, и руки».

После ужина эльф занялся стрелой, у которой на спуске с холма надорвалось оперение. Срезал его ножом, высыпал на колено пучок гусиных перьев, купленных в Липовце, и стал перебирать, откладывая в сторону те, что с левого крыла. Барс потянул из отложенных самое пушистое, и эльф отобрал его.

— Только правое.

Закончив, он воткнул стрелу оперением вверх в ремень на мешке Авантюриста.

— Клей высохнет к утру. Не лежи на ней. Она мне нравится. Ровная.

Барс уснул первым, с тетрадью под щекой. Эдвард взял первое дежурство и устроился на камне у края ложбины, с луком на коленях; от него в темноте остались только спина да кончик лука над плечом. Долина внизу была чёрной до самого края, чернее неба.

Авантюрист снова открыл книгу, дочитал о кольце и перевернул страницу. Ниже начиналось что-то о древних сплавах, звенящих от прикосновения магии, но буквы уже наползали друг на друга, а веки тяжелели. Уголок следующего листа загнулся, и с него смотрели два слова, выведенные тем же убористым почерком: «…трёх лучей…».

«Завтра», — подумал он, разгладил уголок, заложил страницу сухой травинкой и закрыл книгу.

* * *

А вы читаете книги подряд — или иногда заглядываете в конец? Пишите, читаю все комментарии.

Следующая история — в среду в 19:00, предыдущие — в профиле.

Редакция текста выполнена с помощью ИИ, сюжет и герои — автора.

— Ты чего не спишь? — спросил как-то брат Агафон, застав его ночью в скриптории.

— Пишу, — сказал Воронёнок и закрыл книгу ладонью.

— Пиши днём. Ночью глаза портятся. — Старик постоял, щурясь на огарок, и ушёл. Книгу он не заметил. Её никто не замечал, как раньше никто не замечал Воронёнка.

Голос учил его своим знакам — угловатым, птичьим. Учил терпеливо, по одному в ночь, и хвалил, когда выходило. Знаки были трудные, но Воронёнок схватывал их быстрее, чем древний язык брата Агафона, и скоро писал ими почти так же легко, как своими буквами.

«Где ты?» — спросил он однажды.

«Далеко. За краем, за воротами. Меня там заперли».

«Кто?»

«Те, кто боялся. Как те, у вас, что тебя не замечают. Заперли и ушли. Я один».

Воронёнок долго смотрел на эту строку. Потом написал: «Я тоже».

«Знаю, — ответили чернила. — Поэтому я и отозвался тебе, а не другим».

С того дня он ждал ночи, как другие ждут праздника. Днём мёл, толок орешки, переписывал, ел, что давали, и молчал, а ночью рассказывал. Про то, как брат Агафон опять перепутал его имя. Про одноглазую ворону, которая перестала прилетать, — то ли умерла, то ли нашла кого-то щедрее. Про то, каким он хочет стать, когда вырастет: «Чтобы меня читали. Не мои листы — меня».

«Будут, — отвечали чернила. — Тебя будут читать по всему миру. Каждое твоё слово».

Тем летом брат Агафон начал слепнуть и на второй глаз. Переписывать он больше не мог и только сидел у окна с пустой доской на коленях, а иногда звал Воронёнка почитать вслух. Воронёнок читал. Старик слушал, прикрыв глаза, и однажды сказал:

— Голос у тебя хороший. Тихий. Таким голосом можно и правду говорить, и неправду — и никто не отличит. Ты уж правду, сынок.

Воронёнок дочитал страницу и ничего не ответил.

Весной брат Фрол опять забрал у него переписанный лист и понёс настоятелю. Воронёнок вернулся ночью к книге с горящими ушами, и голос спросил, что случилось, и выслушал всё до конца.

«Напиши моими знаками, — сказали чернила. — Брат Фрол завтра не скажет ни слова. Только это. Больше ничего».

Перо дрожало у него в пальцах. Он написал. Знаки легли на бумагу ровно, лучше, чем когда-либо, и на миг ему показалось, что бумага под ними стала теплее.

Наутро брат Фрол не смог сказать ни слова. Он открывал рот, краснел, хватался за горло, а голоса не было, ни шёпота, ни сипа. Настоятель решил, что брат простыл, и велел ему пить горячее с мёдом. К вечеру голос вернулся. Брат Фрол первым делом обругал повара, и всё стало, как было.

Только Воронёнок до утра не мог уснуть. Ему было страшно, и сквозь страх, как огонёк сквозь пальцы, пробивалось другое — горячее, сладкое, чему он не знал названия.

«Видишь, — написали чернила, когда он наконец раскрыл книгу. — Всё, что ты пишешь моими знаками, сбывается. Мы с тобой можем переписать всё, что написано неправильно».

Через неделю он заметил, что чернила не отмываются с пальцев. Сначала с кончиков, потом до первого сустава, потом до второго. Он тёр их песком у ручья, тёр золой, тёр, пока не выступила кровь, — а пальцы оставались чёрными, гладкими, словно их окунули в смолу. Он стал носить перчатки. Тонкие, чёрные, из козьей кожи, — других в обители не нашлось.

Брат Агафон заметил перчатки на третий день. Он подошёл к столу Воронёнка, долго стоял над ним, а потом положил свою старую почерневшую руку поверх его, затянутой в кожу.

— Чьими чернилами ты пишешь, сынок? — спросил он тихо.

* * *

Вход в подземелье они увидели на исходе дня. Холм был один из десятка таких же, но у его подножия, где склон обрывался стеной, из земли выступала очень старая арка, вся в лишайнике, с почти стёршейся резьбой. Под ней начинались ступени и уходили в темноту, откуда тянуло сырым холодом.

Авантюрист сверился с картой. Угольная отметка, поставленная много недель назад в заваленной книгами комнате, приходилась точно сюда.

— Это оно.

— Чертог, — прошептал Барс. — Мы дошли.

— Угу, — сказал Эдвард. — Голодные. Я неделю ем щавель.

Хлеб тётки Марфы давно кончился, и с тех пор они жили на ягодах и грибах, которые Барс подолгу проверял заклинанием. Шов на плече у него затянулся и теперь чесался; Барс чесал его посохом, через мантию, и говорил, что это пустяки, просто героическая рана. Эдвард про свою руку молчал, только тетиву после волков натягивал не до уха, а до подбородка. Чёрное перо так и лежало у него в колчане, и он иногда трогал его пальцем, проверяя, на месте ли.

— Сегодня отдыхаем, — решил Авантюрист. — Мы с Эдвардом на охоту, Барс разводит костёр. Спустимся завтра, сытыми и выспавшимися.

— Почему костёр всегда я?

— Потому что ты единственный, кто разжигает его щелчком пальцев.

Барс открыл рот возразить и щёлкнул пальцами — сам, по привычке. Над ладонью вспыхнул огонёк.

— Ну, это правда.

И пошёл собирать хворост, а Эдвард с Авантюристом свернули в перелесок.

* * *

Авантюрист шёл так, как его учили: на внешнюю сторону стопы, перекатом, не ломая веток, и получалось всё лучше. У ручья он первым присел над отпечатками.

— Олень. Самец, крупный. Шёл к воде утром — края уже осыпались. Не торопился: шаг ровный. А здесь поднял голову и пошёл вверх по ручью. Что-то его спугнуло, но несильно.

— Сойдёт, — сказал Эдвард, глянув на след.

— Это была похвала?

— Не привыкай.

Оленя эльф уложил одной стрелой у старой ольхи.

— Неси. Тебе ведь не тяжело.

Он взвалил тушу на плечи одним движением — и замер.

— Поздно, — сказал Эдвард. — Я видел, как ты выдернул Барса из реки.

— Это был удачный…

— Камень. Помню. Мне всё равно, что ты умеешь. Но Барсу расскажи сам. Он обидится, если узнает не от тебя. Он верит людям. — Эльф поправил колчан. — Кто-то же из нас должен.

Он свернул к лагерю, где между деревьями уже мигал огонёк Барса, и Авантюрист донёс оленя до костра на одном плече.

* * *

Барс тем временем развёл бездымный костёр — он очень гордился, что бездымный, — и повесил котелок на рогатины. К ночи от оленя остались рёбра да шкура, которую Эдвард растянул на кольях.

Ночью Авантюрист сидел лицом к тёмному провалу под аркой. Там, внизу, лежал кристалл, и там же ждала разгадки строка из старой книги: «Одному в чертог не войти». За спиной Барс во сне подтянул к себе тетрадь, а Эдвард спал в обнимку с луком.

* * *

Утром они спустились. Ступени были стёрты и скользки, пятно света над головой становилось всё меньше, и Барс зажёг на посохе огонёк. По стенам из огромных, плотно подогнанных блоков тянулись угловатые знаки.

— Древний язык. — Маг провёл пальцем по одному из них. — Этот значит «путь». Дальше стёрто.

— Куда он ведёт, и так видно, — сказал Эдвард и пошёл дальше.

Ступени упёрлись в каменную плиту без ручки, в два человеческих роста. Авантюрист упёрся в неё ладонями, и она поехала в сторону с низким скрежетом — сразу, без разбега.

— Не заперто, — сказал он Барсу.

Эдвард провёл ладонью по торцу плиты — толщиной она была с него самого, — ничего не сказал и шагнул в проём первым.

За плитой открылся лабиринт. Стены втрое выше Эдварда уходили в темноту, куда не доставал свет посоха, и во все стороны расходились одинаковые коридоры из серого камня.

— Классика. — Барс потёр руки. — Правило правой руки: идём, касаясь правой стены, и рано или поздно выйдем.

Через полчаса Эдвард указал на пол. В пыли отпечатались три пары следов — их собственные.

— Мы здесь уже были.

— Правило правой руки всегда работает!

— Если ни одна стена не стоит отдельно. А вокруг стены-острова можно ходить до старости.

Барс порылся в сумке и вытащил мел. Одна черта — прошли раз, две — больше туда не суёмся, и стрелка, откуда пришли. На каждом перекрёстке он, высунув от усердия кончик языка, рисовал знаки, а Авантюрист думал, что мог бы подняться над стенами и увидеть весь лабиринт сразу. Хотелось этого до зуда в лопатках, но взлететь пришлось бы на глазах у обоих.

На одном из перекрёстков Эдвард поднял руку. Повёл длинными ушами, облизнул палец и поднял его вверх.

— Сквозняк. Тянет оттуда. Значит, там выход. Не обязательно наш, но выход.

— Я ничего не чувствую, — признался Барс.

— Ты и не должен. Ты человек.

Теперь Эдвард вёл по сквозняку, а Барс метил повороты. Дважды тяга заводила в тупик, где воздух уходил в щели под потолком, и дважды меловые стрелки выводили обратно. На третий раз за поворотом показалась арка и лестница вниз.

— Ха! — Барс погрозил лабиринту огрызком мела. — Вот так-то.

— Мой сквозняк, — заметил Эдвард.

— А кто бы тебя из тупиков выводил? Сквозняк? — Барс спрятал мел за пазуху, как награду. — Без мела ты бы до сих пор нюхал стенку.

Авантюрист хмыкнул в кулак. Эльф уже спускался по лестнице, Барс догонял его, договаривая про мел.

* * *

Вторая комната оказалась длинным залом с низким сводом, и пол в нём был выложен светлыми и тёмными плитами вперемешку, как доска для огромной игры. В дальнем конце темнела каменная дверь без ручки и замка, а в нишах у противоположных стен — две крупные плиты с выбитыми отпечатками ступней. Стены были изрыты тысячами дырочек с горошину, а из щели под потолком поблёскивало что-то длинное и острое.

У левой ниши лежал человек. Вернее, то, что от него осталось: кости в сером плаще, истлевшем до паутины, а из рёбер торчали тонкие, как вязальные спицы, иглы. От сапог остались одни подмётки.

— Кто-то здесь уже был, — сглотнул Барс.

— И наступил не туда, — сказал Эдвард.

Он лёг на пол у входа, прижался щекой к камню и повёл взглядом вдоль плит, щурясь на каждую щель.

— Вокруг тёмных плит щели с волосок. Тёмные проседают, ходить только по светлым. — Эльф прищурился. — Он так и шёл, вон его следы, их пылью почти занесло. Дошёл до левой плиты и стоял на ней — пыль под ним стёрта до камня. Ждал, что откроется. А на правой лежит обломок. С голову, и пыли на нём столько же, сколько вокруг. Он его туда докинул, и плита не взяла. Ей не вес нужен. Ей нужно тёплое. — Эльф приподнялся на локте. — Потом он сошёл. Не на ту.

В свете посоха стало видно: плащ на скелете был сколот у горла застёжкой, которой ничего не сделалось за все эти годы: перо из чёрного металла длиной с палец, и на нём была выкована каждая бородка.

Эдвард встал, вынул из колчана то, что носил там с ночи у пня, и поднёс к застёжке. Одно было птичье, другое железное, но ковали железное точно с такого же — бородка в бородку.

— Одному в чертог не войти, — сказал Эдвард. — Он проверил.

Авантюрист прижал локтем сумку с книгами.

— «Один»… — Барс вёл огоньком посоха по надписи над дальней дверью, знак за знаком. — «Один»… этот — «ждать»… «Двое». Последний стёрт.

— Плит две, — сказал Эдвард. — Он встал на одну и ждал. Один ждёт зря. Значит, двое — откроют.

Даже со всеми своими силами он не мог стоять в двух местах сразу: перенос с плиты на плиту занял бы хоть один вдох, и древние строители это знали.

— Двое встают на плиты одновременно, — сказал он.

Барс остался у входа, готовый накрыть барьером того, кто окажется ближе. Эдвард двинулся к левой нише, мимо скелета, быстро, глядя себе под ноги. Авантюрист — к правой, только по светлым, заставляя себя не прыгать слишком далеко, и сбросил с плиты обломок.

— На счёт «три»! — крикнул он через зал. — Раз... два...

Он шагнул на «три», а Эдвард, видимо, на «два с половиной». Плита под ним ушла вниз, в стенах щёлкнуло, дверь дрогнула и замерла. А из щели под потолком со свистом вылетело изогнутое лезвие на цепи и качнулось через весь зал — прямо к Барсу.

— Барс!

Перед магом вспыхнула голубоватая стена. Лезвие ударило в неё с таким звоном, что Эдвард схватился за уши. Барьер прогнулся, но выдержал, и маятник со скрежетом ушёл обратно под потолок.

— Я в порядке, — сказал Барс, задрав голову к щели. — Наверное. Проверю потом.

— Ты шагнул раньше! — крикнул Авантюрист.

— Ты считаешь слишком медленно, — отозвался Эдвард.

— Хватит! — Барс поднял посох. — Вы оба считаете ужасно. Не слушайте — смотрите на меня. Когда я дам вспышку, тогда и шагайте. Молнию видишь раньше, чем слышишь гром.

Огонёк на посохе погас, и зал утонул во тьме. Где-то над головой, в щели, чуть слышно позвякивала цепь.

— Если он моргнёт, — сказал из темноты Эдвард, — я его убью.

— Я не моргну!

Авантюрист стоял на краю светлой плиты и смотрел туда, где должен был быть Барс. Досчитал про себя до трёх, хотя считать было не нужно, и начал заново.

Белая вспышка ударила в глаза, они шагнули, и плиты ушли вниз с одним общим глухим стуком. Под полом заскрежетало и заворочалось, отверстия в стенах одно за другим закрылись заслонками, щель под потолком сомкнулась, и дверь в дальнем конце с шорохом отъехала в сторону.

— Ха! Мой свет.

Барс первым зашагал к открывшейся двери, высоко подняв посох, как знамя, и обходя скелет у ниши широкой дугой.

* * *

Третья комната была так велика, что свет посоха не доставал ни до стен, ни до свода. Каменные ярусы спускались к круглой площадке, где-то капала вода. В центре площадки темнела груда камней. Стоило шагнуть ближе — и вокруг арены разом вспыхнули сотни светильников, ярус за ярусом, голубовато-белым огнём.

Груда оказалась статуей в шесть-семь человеческих ростов: кулаки с телегу, ноги-колонны и маленькая голова с двумя тёмными впадинами вместо глаз. Голем. Статуя вздрогнула, с плеч посыпалась пыль, и в глазницах зажёгся тусклый оранжевый свет.

Барс выставил посох, Эдвард сдёрнул лук, на плечи лёг вельмит, и Меч бурь с треском возник в руке. Голем сделал шаг — пол арены загудел. Второй — с верхних ярусов посыпались камешки.

— Ждать не будем. Барс, усиль Эдварду лук. Эдвард, бей в глаза. Я к ногам.

Эльф достал вихревые стрелы — те, что берёг всю дорогу. Барс провёл ладонью вдоль лука, и дерево засветилось золотом. Первая стрела ушла с низким воем, закручиваясь маленьким смерчем, ударила голему в лицо, и камень брызнул осколками, а следом, одна за другой, ушли ещё пять.

Авантюрист уже бежал. Нырнул под кулак, которым голем хотел смести наглую козявку, и рубанул по левой ноге чуть выше ступни. Меч бурь вошёл в камень на полклинка, из разреза брызнули оранжевые искры. Голем накренился, попробовал, держит ли надрубленная нога, и, убедившись, что держит, поднял другую.

Над ним вырастала ступня, закрывая свет. Он видел трещины на подошве и понимал, что отпрыгнуть не успеет.

Ступня опустилась.

* * *

Барс видел, как голубовато-серая фигурка исчезла под каменной ногой. Пол содрогнулся от глухого удара, взметнулась пыль. Заклинание перепуталось у Барса во рту, посох полыхнул бесполезными искрами и погас. Эдвард опустил лук со стрелой на тетиве.

— Нет, — тонко сказал Барс. — Нет, нет.

Он зачем-то шагнул вперёд, к ноге, и Эдвард, не глядя, поймал его за мантию и дёрнул назад. Оранжевые глаза повернулись к ним, к двум оставшимся.

Каменная нога дрогнула и поползла вверх — рывками, неровно. Голем давил и не мог её опустить. Из-под ступни показалась щель, шире, ещё шире.

Авантюрист стоял на одном колене и обеими руками держал над собой ногу голема — броня на плечах помята, по щеке течёт кровь, руки дрожат, но держат, — и многотонная ступня пядь за пядью поднималась вверх.

— Живой, — прошептал Барс.

Эдвард уронил стрелу с тетивы; она стукнула о камень и откатилась к его сапогу.

Авантюрист встал на обе ноги. Голем давил, скрежетал, глаза его полыхали, но давить было некуда. Друзья стояли далеко, у самого нижнего яруса; он глубоко вдохнул, упёрся сапогами в камень и толкнул — всем, что было.

Нога взлетела вверх, и исполин, оставшийся на одной надрубленной ноге, замахал руками, качнулся и рухнул спиной на пол арены. Следом во все стороны прокатилась волна горячего воздуха. Светильники на ярусах закачались, Барса сбило с ног, со свода посыпалась каменная крошка. Голем развалился разом: руки покатились в стороны, голова с гаснущими глазами раскололась о нижний ярус, и на месте исполина осталась груда камней — та самая, что они увидели, войдя.

Он прислушался к себе по привычке, но чужая сила в него не потекла: в камне ей неоткуда было взяться. Зато ссадина на щеке стянулась, он чувствовал это кожей, и Барс, поднимаясь с пола, смотрел именно на эту щёку.

Он отпустил меч и броню. Рука сама потянулась к груди, к медальону под рубахой, и сжала его через ткань.

Под пальцами в медальоне что-то тонко щёлкнуло — так щёлкает печь, когда остывает.

Барс подошёл и остановился, не дойдя двух шагов. Мокрые дорожки по пыли на щеках он вытер рукавом, размазав ещё шире.

— Так ты с рождения такой? — Он шумно вдохнул. — Ты же мог… в королевское войско. Воеводой. Или пятым Избранным.

— С детства. — Вслух он этого не говорил никому, кроме одного старого мага, и слова выходили неловкие, как чужие сапоги. — В Велиграде я один раз вытащил из канавы телегу. С лошадью. Возчик меня потом обходил другой улицей и детей за руку уводил. Вот я и молчал. А таких, кто молчит, по указу теперь ведут в столицу под стражей. Да и в войске книг не почитаешь. — Он поднял глаза. — И вам я сперва не доверял.

— Так ты укрываешься? — шёпотом спросил Барс и оглянулся на пустые ярусы — вдруг стража так и просидела там все эти века.

— Десять лет.

Барс шагнул к нему и обнял — крепко, с размаху, уткнувшись носом ему в плечо. Авантюрист постоял с поднятыми руками, не зная, куда их деть, а потом осторожно похлопал Барса по спине, два раза, как хлопают по шее лошадь.

— Подожди. — Барс отстранился, и глаза у него стали круглыми. — Так это ты меня из реки? Одной рукой? А я про этот камень в тетрадь записал! Целую страницу: какой он плоский, как удобно лежит. Я его зарисовал! — Он резко обернулся. — Эдвард. Ты знал?

— С реки.

— И молчал?! Я неделю рисовал камень, а ты молчал?

— Рисунок правда хороший.

Барс задохнулся, не нашёл, что на это сказать, и повернулся обратно. Потрогал плечо, где под мантией был шов.

— А волки? Ты и волков мог? Всех разом?

— Мог. Когда я не держу, рядом лучше никому не стоять.

Барс оглянулся на груду камней и на трещину в своде, которой не было, когда они вошли.

Эдвард закинул лук за спину и оглядел Авантюриста с ног до головы, медленно.

— Ладно. Я и сам мало кому доверяю. И обижаться нам не на что: без тебя мы бы сюда не дошли. А стражу я не люблю ещё больше, чем людей, так что доносить не побегу. Ты видел, что сделали голему мои стрелы? Шесть вихревых. Он даже не почесался.

— Ты отбил ему пол-лица! — запротестовал Барс.

— Пол-лица ему было не нужно. Ему нужны были ноги. А теперь пошли посмотрим, что мы получили. Я не для того неделю ел щавель, чтобы стоять тут и обниматься.

— А дракона ты одной рукой поднимешь? — не унимался Барс. — А сколько ты весишь в броне? А если…

Эдвард взял его под локоть и повёл через арену.

— Потом — обязательно! — оглядывался Барс на ходу. — Слышишь? Я запомню!

* * *

Там, где стоял голем, в стене арены отъехала плита, и из проёма лился золотистый свет. Комната за ней сияла от пола до потолка: монеты осыпались со звоном от каждого шага, в открытых сундуках переливались камни, а меч с рубином в рукояти просто валялся на полу.

Смотрели они не на золото. В центре стоял простой пьедестал из белого камня, и над ним, не касаясь его, висел прозрачный кристалл величиной с кулак. Внутри кружился свет: голубой перетекал в зелёный, зелёный в золотой, золотой в фиолетовый. Кристалл едва слышно гудел, и ладонь за шаг от него покалывало.

— Можно? — Авантюрист протянул руку и обернулся.

— Ты серьёзно спрашиваешь? После голема? Бери. Мы бы им разве что орехи кололи.

— Я бы не колол! Я бы изучал, — возмутился Барс. — Но... бери. Только потом покажешь, как он работает.

Пальцы обжёг холод, затем пришло тепло, и он увидел — не глазами — тонкие светящиеся нити, которые пронизывали всё: камень пьедестала, золото в сундуках, его собственные руки. Первой — ту, что туго, как нитка на пальце, обвивала медальон у него на груди. И увидел, как эти нити можно взять и сплести в узор: вплести огонь в сталь, чтобы клинок не тупился, связать воду с глиной, чтобы кувшин никогда не пустел, свернуть нить в кольцо, чтобы она держала силу. Сотни узоров, одни совсем простые, другие такие сложные, что кружилась голова.

Запомнить всё было нельзя, но теперь он знал, как это делается, — не вычитал, а знал. Когда он открыл глаза, кристалл лежал у него на ладони, тёплый и спокойный.

— Ну? — нетерпеливо спросил Барс. — Что? Как?

— Потом. Я сам ещё не до конца понял.

Он завернул кристалл в тряпицу и убрал в сумку, между двумя самыми толстыми книгами.

* * *

По сокровищнице они бродили ещё не один час. Барс ахал над сундуком старинных свитков, хотя не мог прочитать ни одного; Эдвард обошёл сундуки, не заглянув ни в один, набрал с пола монет, сколько влезло в кошель, и сел ждать у выхода.

— По кошелю на брата, — сказал он Барсу, который уже подтаскивал к сундуку мешок. — Три недели лесом, ты и посох мне через раз отдаёшь. А в городе спросят, откуда у бродячего мага сундук золота. Горсть камней — не спросят.

Барс вздохнул и мешок отпустил, а Авантюрист отошёл к дальней стене и вытянул медальон из-за ворота. Тот уже остыл. По тёмному старому металлу, от края почти до середины, шла трещина — тоньше волоса, её можно было принять за царапину, если не знать, что царапин на нём не было никогда. Он провёл по ней ногтем. Ноготь зацепился.

Он спрятал медальон и стал отбирать камни помельче и подороже. В куче мелочи у стены — сломанных пряжек, позеленевших монет, черепков — его взгляд зацепился за камешек. Плоский, серый, в ладонь. На одной стороне — тонкие угловатые символы, не похожие ни на знаки над дверями, ни на что из его книг. На другой — три маленькие ямки, гладкие, точно кто-то ткнул пальцем в мягкую глину. Он взял его и чуть не выронил: среди холодных монет, в подземелье, где столько веков не грелось ничего, камень был тёплым. Он грелся сам, изнутри, как живой.

«Поищу потом в книгах», — решил он и сунул камень в карман. У выхода Эдвард уже третий раз звал Барса, а Барс никак не мог выбрать между двумя одинаковыми свитками и в конце концов взял оба.

* * *

Наверх они поднялись к вечеру. У Барса из сумки торчали свитки, солнце садилось, и трава у арки была ещё тёплой.

— Мы сделали это! — Барс повалился на траву и раскинул руки. — Кристалл! Если бы мне год назад сказали…

— Ты бы не поверил, — закончил Эдвард, садясь рядом.

— Я бы поверил! Я всегда верю. Это вы двое никому не верите.

Авантюрист сел поодаль, с сумкой на коленях. Поход закончен, дальше город, продажа находок — и каждый пойдёт своей дорогой. Он прикидывал, сколько дней пути до города, и хотел, чтобы их было побольше. Потом снова будет комната над чужой лавкой и стул, заваленный книгами.

— Слушайте, — сказал Барс, глядя в небо. — Нам ведь хорошо вместе. Эдвард находит дорогу, я колдую, а ты, — он покосился на Авантюриста, — ты держишь големов. Зачем расходиться? В мире полно мест, куда одному не войти. Может, пойдём дальше вместе?

— Я не против, — сказал Эдвард. — Только сначала город. Нормальная еда, нормальная кровать.

— А ты?

Барс ждал, перевернувшись на живот, и на щеках у него ещё темнели пыльные дорожки. Эдвард чистил ножом ноготь и смотрел куда-то на холмы. Почему-то вспомнился старый Ферн у ворот Велиграда.

— Я тоже не против.

* * *

Ночевали тут же, у арки. Когда костёр прогорел до углей, Барс приподнялся на локте.

— Уже «потом». Я ждал. Дракона. Одной рукой — можешь?

Авантюрист долго смотрел в угли. Об этом он не рассказывал никому.

— Однажды смог. Мне было лет шестнадцать. Он прилетел к Велиграду, и я его... — Он поискал слово помягче и не нашёл. — За хвост. И за облака.

Барс молчал — для Барса неслыханно долго.

— За хвост, — повторил он наконец. — Ты понимаешь, что мне теперь никто никогда не поверит?

Через минуту Барс спал, обняв посох, и улыбался во сне. Эдвард уснул ещё раньше. Нож, который он все эти недели клал под руку, лежал теперь у его сапог, в шаге, и угли освещали только рукоять.

Камень в кармане у Авантюриста так и не остыл.

* * *

Что бы вы унесли из такой сокровищницы: сундук золота или один странный кристалл? Пишите, читаю все комментарии.

Следующая история — в воскресенье в 19:00, предыдущие — в профиле.

Редакция текста выполнена с помощью ИИ, сюжет и герои — автора.

Замечал его один брат Агафон, самый старый переписчик, полуслепой на левый глаз, с пальцами, почерневшими от сорока лет чернил. Это он показал Воронёнку, как очинять перо: срезать наискось, одним движением, расщепить кончик на волос — «не больше, а то кляксы пойдут». Это он дал ему первый лист, испорченный, с дыркой посередине, и долго смотрел, прищурив здоровый глаз, как мальчик выводит буквы.

— Хвост у «в» не загибай, — сказал брат Агафон. — Это буква, а не клюв.

Воронёнок кивнул и загнул снова. Ничего не мог с собой поделать: рука сама вела хвост вверх и вбок, и буква выходила похожей на птицу, которая оглянулась через плечо.

— Упрямый, — вздохнул старик. — Ну пиши, как пишется. Красиво, по крайней мере.

К двенадцати годам Воронёнок писал лучше всех в обители. Брат Фрол, у которого буквы скакали, как козы по осыпи, отдал ему однажды переписать свои листы, а потом выдал их за свои. Настоятель хвалил брата Фрола перед всей трапезной, а Воронёнок стоял у стены с метлой и смотрел в пол. Брат Агафон тогда не сказал ни слова. Только вечером положил ему на лежанку половину своей лепёшки и ушёл, шаркая.

Вороны под крышей скриптория знали его лучше людей. Он носил им корки из трапезной, и самая старая, одноглазая, с седым пером в хвосте, брала хлеб у него с ладони, а потом долго сидела рядом на балке и разглядывала его единственным глазом, как разглядывают книгу, которую ещё не решили, читать ли. Перья вороны оставляли ему сами — у самого гнезда, рядком, словно плату.

Однажды ночью он написал на полях не про ворон, а про брата Фрола. Длинно. Злыми ровными буквами, с загнутыми хвостами. Утром он соскоблил написанное ножом, до дыр, потому что испугался собственной злости.

Говорить Воронёнку было не с кем, и он говорил с буквами. Ночью, когда скрипторий пустел, он зажигал огарок, раскладывал на столе испорченные листы и писал на полях — не молитвы, а всё подряд: что ел, кто его толкнул, какая ворона под крышей самая наглая и почему брат Фрол чешет нос, когда врёт. Буквы слушали. Буквы не смеялись и не уходили.

В ту зиму в обитель привезли сундук книг из разорённого замка за перевалом. Настоятель велел разобрать их, а негодные сжечь. Негодной оказалась одна: толстая, в чёрной коже без надписи, с листами, исписанными знаками, которых не знал даже брат Агафон. Знаки были угловатые, как следы птичьих лап на снегу. Книгу бросили в угол у печи — до весны, растапливать.

Воронёнок раскрыл её ночью. От страниц пахло холодным дымом, как пахнет печь, которую давно не топили. Он долго смотрел на чужие знаки, а потом, сам не зная зачем, обмакнул перо и написал на чистом поле внизу — своим почерком, с загнутым хвостом у «в»:

«Здесь кто-нибудь есть?»

Он посмеялся над собой, тихо, в рукав, и задул огарок. А в темноте, когда он уже протянул руку закрыть книгу, под его строкой зашевелились чернила. Медленно, как капля туши в воде, они расползлись по бумаге и сложились в буквы. В его буквы. Его почерком — с хвостом, загнутым, как клюв.

«Ты красиво пишешь».

Никто и никогда не говорил ему этого первым.

* * *

Зуб гидры, длинный и изогнутый, лёг на стойку, и Ведана отложила перо.

— «Только посмотреть», — сказала она.

— Я и посмотрел. Вблизи.

Ведана перевела взгляд на ногу Авантюриста. Лубок он срезал ещё утром у ручья ножом Эдварда, стоял на обеих и забыл хромать, а вспоминать было уже поздно. Она отсчитала двадцать пять золотых, придержала последнюю монету пальцем и вернула её в ящик.

— Это Ждану. Он мне теперь неделю будет рассказывать, как ты его не слушал.

Эдвард ждал на крыльце, задрав голову к вывеске над дверью, где в самой середине буквы «о» темнела аккуратная дырка.

* * *

На север они вышли на другой день, и дорога оказалась длиннее, чем обещали карты: тракт то и дело превращался в разбитую колею, а реки — шире, чем нарисовано.

Барс говорил, когда шагал, когда ел и когда, казалось бы, засыпал: о приморской библиотеке, где книги прикованы к полкам цепями, «представляешь, как каторжники!», о том, что облака похожи на руны, — и в доказательство тыкал посохом в небо и спотыкался о корень. Эдвард шёл впереди, слушал лес и по вечерам стругал простые стрелы: вихревых у него осталось шесть, и тратить их на что попало он не собирался. Но на самых длинных историях Барса эльф сбавлял шаг.

На узких тропах Эдвард пропускал Авантюриста вперёд — «иди, я за тобой» — и за первые дни ни разу не повернулся к нему спиной.

— Он всегда такой? — спросил как-то Авантюрист, когда Барс убежал выяснять, похожа ли очередная туча на руну огня.

— Сколько я его знаю. Привыкнешь. Или оглохнешь.

Впереди Барс уже махал им посохом: туча была вылитая руна, и это надо было видеть немедленно.

* * *

Следы Эдвард начал показывать с лосей.

— Смотри. — Он присел у тропы. — Два копыта, большое и маленькое. Лосиха и лосёнок. Маленький то рядом, то в стороне — бегает, отвлекается. А вот помёт. Ещё тёплый.

— Ты его потрогал?

— Посмотрел. Тёплый помёт блестит. Учись смотреть, тогда трогать не придётся.

Авантюрист втянулся: лиса ставит лапы в одну линию, заяц выносит задние вперёд передних, у старого следа края осыпаются. Однажды он уверенно объявил медведя. Эдвард присел над отпечатком и поскрёб ногтем его край.

— Это Барс. Он тут с утра сапоги мыл.

— У меня не медвежьи ноги! — донеслось с тропы.

— Я сказал «след».

У ручья Эдвард опустился на корточки и замолчал. На глине отпечатались лапы — крупнее волчьих, с длинными когтями. Цепочка тянулась от кустов к воде и обрывалась посреди ровной глины.

— Он не прыгал. Тогда задние лапы вдавились бы глубже. Шёл — и кончился.

— Кто так ходит? — спросил Барс.

Эдвард тронул край отпечатка, и глина раскрошилась под пальцем.

— Дня четыре, не меньше. Давно ушёл. Пошли.

Авантюрист ещё постоял над глиной, прикидывая, какой же величины зверь так шагает, и догнал спутников уже за поворотом.

* * *

Ржавку они услышали раньше, чем увидели. После дождей бурая вода неслась мутным потоком и волокла сучья. От парома остались канат, привязанный к столбу, и половина настила.

— Вброд, — решил Эдвард. — Вон там, где перекат. Держаться за канат.

— А может, я наколдую ледяной мост? — с надеждой предложил Барс. — Давно хотел попробовать.

— А давно — это сколько раз ты его делал?

— Ни разу. Поэтому и хотел.

— Вброд.

Вода оказалась ледяной и злой, камни под сапогами проворачивались. Эдвард прошёл первым и даже не покачнулся, а последним, за Барсом, шёл Авантюрист. На середине маг охнул: нога ушла в яму, посох взлетел над водой, и течение поволокло Барса к перекату.

Он сгрёб Барса за шиворот, выдернул из воды вместе с мокрым плащом, сумкой книг и посохом и одной рукой поставил на камень рядом. Барс хлопал глазами и стучал зубами.

— Ох. Спасибо. Это ты как…

— Камень удачный попался, — быстро ответил он. — Упёрся хорошо. Пошли, а то снесёт.

На берегу Эдвард выкручивал плащ и смотрел не на воду, а на его руку, всё ещё сжимавшую канат.

* * *

Деревня за рекой встретила их запахом свежего хлеба. Хлеб пекла тётка Марфа — широкая, румяная, с руками в муке по локоть. Мокрых чужаков она, судя по взгляду, не любила.

— Четыре каравая — серебрушка.

— Серебрушка! — Барс прижал ладонь к сердцу. — Сударыня, ржаная с ячменём, тмин и — если нос меня не обманывает — мёд в закваске? В столице за такой хлеб дерут втрое, а пекут подошву.

— Ну, мёд, — сказала тётка Марфа, и уголок рта у неё дрогнул.

Вышел Барс с четырьмя караваями, пирогом с капустой «в дорогу» и тремя медяками сдачи с той самой серебрушки.

— Как?

— Человеку приятно, когда его труд ценят. — Барс откусил от пирога. — И хлеб правда отличный. Я ни слова не соврал.

— Он однажды выторговал скидку на подковы у дварфа, — сказал Эдвард. — Дварф ему потом ещё и пиво поставил.

— Этого не может быть.

— Я тоже так думал.

Когда они уходили, тётка Марфа выглянула из дверей.

— К холмам идёте? Вы там ночью огонь не гасите. У нас с весны три овцы пропали и собака. Воет кто-то за холмами — не волки, у волков вой другой. Мужики следы нашли, а зверя нет. Старики говорят, тени ходят. — Она махнула рукой. — Может, и брешут. Но огонь не гасите. Хлеб-то вкусный, жалко будет, если не доедите.

Барс оглянулся на Эдварда. Эдвард смотрел на холмы.

— Не брешут, — сказал он.

Барс пообещал за всех троих и махал ей с дороги караваем, пока Эдвард не отобрал хлеб и не спрятал в мешок.

* * *

Каждую ночь он вызывался сторожить. Спать ему хватало двух-трёх часов, так было всегда, и об этом он молчал. А ещё он помнил шёпот у костра в первую ночь: «Он не человек. Не спи».

Поэтому первые ночи не спал никто. Он сторожил лес. Эдвард лежал, завернувшись в плащ, и следил за ним одним глазом из-под капюшона. Барс сидел с посохом поперёк колен и объяснял, что спать ему совершенно не хочется, такая у него особенность с детства.

— Уснёшь на полуслове, — донеслось из-под плаща.

— Я? Я просто так не сплю. Ни из-за ко…

Подбородок у него упал на грудь. Эдвард продержался дольше. Три ночи он ложился лицом к огню и к тому, кто сидел у огня. На четвёртую ворочался, сел, посмотрел поверх костра — и лёг обратно, спиной. Плечи у него под плащом так и не опустились. Дважды его рука ползла к ножу под свёрнутым плащом, и дважды он её убирал. Потом дыхание выровнялось.

Авантюрист сидел с книгой, и иногда, в самые тихие ночи, медальон под рубахой казался ему тёплым. Но читать становилось всё труднее. По ночам от леса тянуло сырой землёй и погребом, хотя дождей не было, а издалека доносился вой — тётка Марфа была права, у волков он другой. Вой обрывался на середине, словно воющему зажимали пасть. По утрам у лагеря не находилось ни одного следа.

* * *

В ту ночь они остановились в ложбине между двумя замшелыми валунами: от ветра прикрыто, рядом родник, под ногами сухая хвоя. День выдался тяжёлым — бурелом, подъём, холодный дождь. Барс уснул с краюхой в руке, привалившись к валуну, а Эдвард положил лук рядом, нож под руку и лёг спиной к костру, уже не ворочаясь.

Книга так и лежала в сумке. От леса тянуло погребом сильнее, чем в прошлые ночи, и каждый щелчок полена заставлял его вскидывать голову.

За кругом света шевельнулась тень, низкая и темнее самой ночи. Ветра не было. Тень перетекла от сосны к сосне и замерла. Он смотрел туда, пока не заслезились глаза, а через минуту шевельнулось с другой стороны.

— Вставайте. — Он потряс спутников за плечи. — Там кто-то есть. Я уже несколько ночей чувствую, что за нами идут, а сейчас видел движение. Дважды.

Барс сел, моргая и не выпуская краюхи. Эдвард остался лежать. Спина под плащом напряглась и снова обмякла.

— Да спи ты, ничего не случится! — буркнул он и натянул плащ на голову.

Из темноты вылетела тень — длинное поджарое тело, оскаленная пасть, два красных огонька вместо глаз — и прыгнула на свернувшегося эльфа. В ладони Авантюриста с сухим треском возник Меч бурь: рукоять сама легла в руку, тяжёлая и гладкая, по светло-серому клинку побежали голубые искры. Клинок описал полукруг, и тварь, не долетев до Эдварда какого-то локтя, распалась надвое клочьями чёрного дыма. На хвое не осталось ни капли крови.

Эдвард уже сидел с ножом в руке, и сна в глазах не было.

— Что это было? — выговорил Барс.

В темноте вокруг ложбины начали зажигаться глаза — пара, ещё пара, десяток, сотня. Между стволами, в папоротнике, на верхушках валунов — красные, жёлтые, мутно-зелёные.

— Сколько же их… — прошептал Барс.

— Много, — сказал Эдвард и потянулся за луком.

Вельмит — светлый металл, какого в кузнях не льют, — прохладной волной потёк по телу Авантюриста, и голубовато-серые пластины сами легли на плечи и грудь, не тяжелее рубахи. Он шагнул вперёд и встал между темнотой и спутниками.

— Спиной к камню! Барс, свет!

Над ложбиной вспыхнул шар белого огня, и стали видны сотни поджарых тел с дымчатой шерстью, которая по краям растворялась в воздухе. А потом они бросились — все разом, со всех сторон.

* * *

Первая пасть возникла прямо перед лицом, и от неё пахнуло сырой землёй и погребом. Он ударил снизу вверх, и пасти не стало. Две твари прыгнули с валуна на Барса: одну Авантюрист сбил плечом в полёте, вторую маг встретил струёй пламени в морду. Пламя прошло мимо и ударило в сосну, смола вспыхнула, и ложбину залил рыжий трепещущий свет.

Эдвард стрелял в упор, почти не целясь. Одна стрела проходила сквозь тварь, и та таяла дымом. Другая вонзалась, тварь падала с визгом, и из раны текла настоящая тёмная кровь.

— Некоторые настоящие! — крикнул Эдвард.

— Какие?!

— Если бы я знал!

Когда простые стрелы кончились, эльф выхватил нож — вихревые он не тронул и сейчас — и больше уворачивался, чем бил. Одна тварь всё-таки рванула его за руку, и Эдвард, шипя сквозь зубы, ударил её рукоятью между глаз и вырвался, оставив у неё в зубах полрукава.

Ударь он огнём во все стороны — всё кончилось бы за минуту, и Барс с Эдвардом кончились бы вместе со всем: на Сухом перевале от такого удара легло полсклона кедрача. Унести их он тоже не мог: прыжок брал одного, а оставить второго в этой темноте даже на вдох — нет.

Поэтому он дрался мечом и заклинаниями — такими, какие мог бы знать сильный маг. Молния прошивала тварей, перескакивая с одной на другую, ледяная волна прокатилась по папоротнику, и полдюжины глаз подёрнулись инеем и погасли, удар воздуха отшвырнул целую свору в темноту.

Одна поднырнула под меч и впилась ему в кисть, в щель между перчаткой и наручем. Боль была острой и горячей: волк был тварью магической, и кожа тролля его клыков не держала. Он разрубил волка — этот оказался настоящим и тяжело шлёпнулся на хвою, и от него пришла малость: темнота поредела, как вода у берега, да такой и осталась. За кругом света проступил каждый ствол. Когда он снова поднял меч, от укуса не осталось и розового следа.

Барс выдыхался. Сначала он выкрикивал заклинания звонко, почти весело, потом всё глуше, а потом перестал выкрикивать вовсе и всё тяжелее наваливался на посох.

— Барс! Ты как?

— Отлично! — выдохнул тот. — Никогда, — ещё выдох, — не чувствовал себя лучше.

Тварь прыгнула на него с валуна. Барс вскинул посох — и с навершия сорвался только жалкий сноп искр.

Авантюрист был в четырёх шагах. В поднятой ладони у него уже собирался огонь — настоящий, весь, какой был. А прямо за тварью, на одной с ней линии, сидел Барс. Он стиснул кулак, загоняя огонь обратно. На это ушло полвдоха.

Твари хватило. Она ударила Барса лапами в грудь, опрокинула на камень, и когти прошли по плечу до самого локтя. Барс закричал — тонко и коротко.

Авантюрист оказался рядом быстрее, чем положено человеку. Кулак в латной перчатке отправил тварь кувырком в темноту, она врезалась в сосну, и с ветвей посыпалась хвоя. Мантия на плече Барса была распорота, и в прорехе блестело тёмное и мокрое.

— Царапина, — сказал Барс белыми губами. — Наверное. Не смотри так, мне от этого хуже.

Авантюрист сорвал у него с шеи платок, скомкал и прижал к ране.

— Держи. Сильно.

— Держу. Ой. Ой-ой.

Эдвард шагнул к ним и встал с другой стороны, лицом в темноту.

— Долго ещё до рассвета?

— Часа три. — Звёзды и не думали бледнеть.

— Чудесно, — сказал Эдвард и пырнул ножом очередную морду.

Скоро Авантюрист перестал считать, скольких разрубил. Он кружил вокруг друзей и бил всё, что подбиралось ближе чем на три шага. Эдвард держался, хотя из-под оторванного рукава текло всё сильнее. Барс сидел у камня, зажимал плечо и колдовал одной рукой, сквозь зубы: короткая вспышка, чтобы ослепить, ледяная игла, чтобы сбить прыжок.

Небо над соснами начало сереть, проступили очертания кустов и валунов, где-то неуверенно чирикнула первая птица. И глаза начали гаснуть сотнями: тварь, прыгнувшая на него, растаяла прямо в прыжке, целая стена глаз в папоротнике потускнела и пропала, и через минуту в ложбине остались трое путников и семь зверей.

Это были волки, только крупнее и длиннолапее обычных, с дымчатой шерстью, сквозь которую в утреннем свете просвечивали стволы. Они повели мордами в сторону путников и, поджимая хвосты, бросились прочь от света. Ещё несколько остались лежать у валунов — те, кого ночью достали всерьёз. Светало, а они всё лежали, тяжёлые, с росой на шерсти.

* * *

Меч растворился в воздухе, за ним, пластина за пластиной, исчезла броня.

— Теневые волки, — сказал Авантюрист. — Я про них читал.

— Угу. — Эдвард, морщась, прошёлся вдоль валунов, присел над взрытой хвоей и провёл по ней здоровой рукой. — Следов тут на десяток зверей, а рубили мы всю ночь сотню. — Он кивнул на тёмные туши у камней. — Их было больше десятка. На рассвете осталось семь. Остальное — морок. Жертва до утра машет мечом по теням, выдыхается, а под утро её берут настоящие.

— То есть всю ночь мы дрались с одной стаей, — пробормотал Барс, не открывая глаз. — Если об этом узнают в моей старой школе, меня оттуда выгонят. Посмертно.

— Ты её давно закончил.

— Ради такого случая восстановят и выгонят.

Сначала Авантюрист перевязал Эдварду руку, и эльф, пока терпел, оглядел его: рукав без единой дыры, ладонь без царапины.

Потом Эдвард шил рану Барсу: только у него нашлись игла и нитки — те самые, которыми была пришита заплата на плече зелёного плаща. Барс покосился на заплату.

— Только не так, как плащ.

— Плащ не жаловался.

— Плащ не умеет! — Барс зажмурился. — Подожди. Сначала последняя воля. Посох — школе, пусть повесят над дверью. Чернильницу с совой — тебе, Эдвард, ты ею и так без спросу пользуешься. А тебе, друг, — новую тетрадь. Там на первой странице твой список книг, я его с ладони переписал.

— Ты не умираешь.

— Это пока ты не начал. Ай! Ай-ай-ай. Это я не от боли, — сообщил Барс, побелев до ушей. — Это я тебе подсказываю, где больно. Чтобы ты туда больше не шил.

Стежки у Эдварда выходили крупные и кривые, как на плаще, зато держали. Барс стонал на каждом, разнообразно и с выражением, а на седьмом замолчал и вцепился здоровой рукой в ладонь Авантюриста. Эдвард перекусил нитку на двенадцатом.

Авантюрист смотрел на кривой шов и считал своё: четыре шага, полвдоха.

— Слушай. — Эдвард смотрел на туман, таявший над родником. — Ты ночью сказал, что кто-то ходит в темноте.

— Сказал.

— А я сказал «спи».

— Сказал.

— Я четыре ночи учился засыпать к тебе спиной. Не хотел разучиваться из-за какой-то тени. — Эдвард поковырял носком сапога хвою. — В общем. В следующий раз, когда ты скажешь, что в темноте кто-то есть, я сначала встану. А потом уже буду говорить «спи».

— Ладно.

— И ещё. — Эльф кивнул на задремавшего Барса. — Без тебя нас бы съели. Я видел, как ты вокруг нас ходил. Ты мог уйти.

— Не мог, — ответил он раньше, чем подумал, и оставил как есть.

Идти дальше никто не мог. Решили отдохнуть хотя бы до полудня, и он по привычке сел у погасшего костра.

— Ложись, — сказал Эдвард и поднял лук. — Ты сторожишь каждую ночь. Я заметил. Теперь моя очередь.

Он лёг на тёплую хвою, подложив под голову сумку с книгами, и смотрел эльфу в спину: тот сидел с луком на коленях, спиной к нему, и нож под руку на этот раз не положил. Потом Эдвард поднялся по склону собирать стрелы, хвоя шуршала у него под сапогами всё дальше, потом шуршать перестала.

— Иди сюда, — позвал эльф сверху.

За валунами, там, где кончалась хвоя и начиналась сырая глина, Эдвард сидел на корточках. Волчьи следы шли вокруг ложбины кольцом, по одной тропе, вытоптанной до гладкой глины: волки кружили тут полночи, как на привязи. А на самом краю кольца, у старого пня, глину продавили сапоги — две пары, одни узкие, другие разбитые, солдатские, — глубоко, носками к ложбине. Здесь стояли долго и переминались с ноги на ногу. Отсюда были видны и костёр, и валуны, и все трое у огня.

Рядом с пнём из глины торчало чёрное перо, воткнутое прямо, как флажок на ярмарочном шесте.

Эдвард выдернул его и повертел в пальцах. Перо было длинное, гладкое, чернее сажи, и очин у него был срезан наискось — так срезают перья писцы. Авантюрист не протянул за ним руки. В ушах у него кричал глуховатый Онисим: «Вежливый такой!»

— Их держали, — сказал Эдвард и поднял на него глаза. — Нас проверяли.

Он сунул перо в колчан, к вихревым стрелам, очином вниз, и пошёл по склону к лагерю, выдёргивая из хвои свои простые стрелы. Авантюрист шёл следом и подбирал те, что эльф пропустил.

* * *

А вы бы на месте Авантюриста показали друзьям настоящую силу — или так и дрались вполсилы до рассвета? Пишите, читаю все комментарии.

Следующая история — в среду в 19:00, предыдущие — в профиле.

Редакция текста выполнена с помощью ИИ, сюжет и герои — автора.