ReTeplov

Лёгкая походка,

Волосы в руке.

Сломана заколка,

Но ты спешишь ко мне.

Иди, моя родная,

Тебя я обниму,

И лёд в душе растает,

Похоже я люблю.

***

О тебе скучаю,

Милая моя.

Как снежок истаю

Здесь я без тебя.

Ветер упрошу я

Передать тебе

Жарких поцелуев

И любви обет.

***

Кто сказал, что только в сказке

Повстречаешь красоту

Как моей любимой глазки?

Так сказав, я вам совру!

В этом мире нет вобще

Красоты второй такой.

Ты как сон явилась мне,

Ясноглазый ангел мой.

***

Любовь моя

Телесно далека.

Душа твоя

Ко мне близка.

Дыханье и тепло

Твоей души

Я чувствую его

И словно рядом ты.

Нет такой доброй вещи, которую нельзя было бы испортить. А лучший способ это сделать - гипертрофировать её, довести до абсурда. Это коснулось и библейской заповеди "не убий". Пост посвящается всем кто "приложил к этому руку": толстовствующим философам, радикальным либералам, помешанным на толерантности, Свидетелям Иеговы и проч.

Это отрывок из книги Владимира Соловьёва (предводителя движения славянофилов) "Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории..."

Конец XIXв, светская беседа. Политик настаивает на скором упразднении армии ввиду прогресса и устаревания милитаризма, Князь настаивает на порочности всякого насилия и тем более убийства, Генерал и господин Z (автор) возражают - убийство может быть и святым делом, Дама держит нейтралитет.

ГЕНЕРАЛ. Ну, если дело в личной совести, так позвольте вам доложить вот что. Я человек в нравственном смысле – как и в других, конечно, – совсем средний: не черный, не белый, а серый. Ни особенной добродетели, ни особенного злодейства не проявлял. И в добрых-то делах всегда есть загвоздка: никак не скажешь наверно, по совести, что тут в тебе действует, настоящее ли добро или только слабость душевная, привычка житейская, а иной раз и тщеславие. Да и мелко все это. Во всей моей жизни был только один случай, который и мелким назвать нельзя, а главное, я наверное знаю, что тут уже никаких сомнительных побуждений у меня не было, а владела мною только одна добрая сила. Единственный раз в жизни испытал я полное нравственное удовлетворение и даже в некотором роде экстаз, так что и действовал я тут без всяких размышлений и колебаний. И осталось это доброе дело до сих пор, да, конечно, и навеки останется, самым лучшим, самым чистым моим воспоминанием. Ну-с, и было это мое единственное доброе дело – убийством, и убийством немалым, ибо убил я тогда в какие-нибудь четверть часа гораздо более тысячи человек…

ДАМА. Quelles blagues![8] А я думала, что вы – серьезно.

ГЕНЕРАЛ. Да, совершенно серьезно: могу свидетелей представить. Ведь не руками я убивал, не моими грешными руками, а из шести чистых, непорочных стальных орудий, самою добродетельною, благотворною картечью.

ДАМА. Так в чем же тут добро?

ГЕНЕРАЛ. Ну конечно, хоть я не только военный, а по-нынешнему и «милитарист», но не стану же я называть добрым делом простое истребление тысячи обыкновенных людей, будь они немцы или венгерцы, англичане или турки. А тут было дело совсем особенное. Я и теперь не могу равнодушно рассказывать, так оно мне всю душу выворотило.

ДАМА. Ну, рассказывайте скорей!

ГЕНЕРАЛ. Так как я об орудиях упомянул, то вы, конечно, догадались, что было это в последнюю турецкую войну. Я был при кавказской армии. После 3-го октября…

ДАМА. Что такое 3-е октября?

ГЕНЕРАЛ. А это было сражение на Аладжинских высотах, когда мы в первый раз «непобедимому» Гази-Мухтар-паше все бока обломали… Так после 3-го октября мы сразу продвинулись в эту азиатчину. Я был на левом фланге и командовал передовым разведочным отрядом. Были у меня нижегородские драгуны, три сотни кубанцев и батарея конной артиллерии. – Страна невеселая – еще в горах ничего, красиво, а внизу только и видишь, что пустые, выжженные села да потоптанные поля. Вот раз – 28 октября это было – спускаемся мы в долину, и на карте значится, что большое армянское село. Ну конечно, села никакого, а было действительно порядочное, и еще недавно: дым виден за много верст. А я свой отряд стянул, потому что, по слухам, можно было наткнуться на сильную кавалерийскую часть. Я ехал с драгунами, казаки впереди. Только вблизи села дорога поворот делает. Смотрю, казаки подъехали и остановились как вкопанные – не двигаются. Я поскакал вперед; прежде чем увидел, по смраду жареного мяса догадался: башибузуки свою кухню оставили. Огромный обоз с беглыми армянами не успел спастись, тут они его захватили и хозяйничали. Под телегами огонь развели, а армян, того головой, того ногами, того спиной или животом привязавши к телеге, на огонь свесили и потихоньку поджаривали. Женщины с отрезанными грудями, животы вспороты. Уже всех подробностей рассказывать не стану. Только одно вот и теперь у меня в глазах стоит. Женщина навзничь на земле за шею и плечи к тележной оси привязана, чтобы не могла головы повернуть, – лежит не обожженная и не ободранная, а только с искривленным лицом – явно от ужаса померла, – а перед нею высокий шест в землю вбит, и на нем младенец голый привязан – ее сын, наверное, – весь почерневший и с выкатившимися глазами, а подле и решетка с потухшими углями валяется. Тут на меня сначала какая-то тоска смертельная нашла, на мир Божий смотреть противно, и действую как будто машинально. Скомандовал рысью вперед, въехали мы в сожженное село – чисто, ни кола ни двора. Вдруг, видим, из сухого колодца чучело какое-то карабкается… Вылез, замазанный, ободранный, упал на землю ничком, причитает что-то по-армянски. Подняли его, расспросили: оказался армянин из другого села; малый толковый. Был по торговым делам в этом селе, когда жители собрались бежать. Только что они тронулись, как нагрянули башибузуки, – множество, говорит, сорок тысяч. Ну, ему, конечно, не до счету было. Притаился в колодце. Слышал вопли, да и так знал, чем кончилось. Потом, слышит, башибузуки вернулись и на другую дорогу переехали. Это они, говорит, наверное, в наше село идут и с нашими то же делать будут. Ревет, руки ломает.

Тут со мною вдруг какое-то просветление сделалось. Сердце будто растаяло, и мир Божий точно мне опять улыбнулся. Спрашиваю армянина, давно ли черти отсюда ушли? По его соображению – часа три.

– А много ли до вашего села конного пути?

– Пять часов с лишком.

– Ну, в два часа никак не догонишь. Ах ты, Господи! А другая-то дорога к вам есть, короче?

– Есть, есть. – А сам весь встрепенулся. – Есть дорога через ущелья. Совсем короткая. Немногие и знают ее.

– Конному пройти можно?

– Можно.

– А орудиям?

– Трудно будет. А можно.

Велел я дать армянину лошадь, и со всем отрядом – за ним в ущелье. Как уж мы там в горах карабкались – я и не заметил хорошенько. Опять машинальность нашла; но только в душе легкость какая-то, точно на крыльях лечу, и уверенность полная: знаю, что нужно делать, и чувствую, что будет сделано.

Стали мы выходить из последнего ущелья, после которого наша дорога на большую переходила, – вижу, армянин скачет назад, машет руками: тут, мол, они! Подъехал я к передовому разъезду, навел трубку: точно – конницы видимо-невидимо; ну, не сорок тысяч, конечно, а тысячи три-четыре будет, если не все пять. Увидали чертовы дети казаков – поворотили нам навстречу – мы-то им в левый фланг из ущелья выходили. Стали из ружей палить в казаков. Ведь так и жарят, азиатские чудища, из европейских ружей, точно люди! То там, то тут казак с лошади свалится. Старший из сотенных командиров подъезжает ко мне:

– Прикажите атаковать, ваше превосходительство! Что ж они, анафемы, нас, как перепелок, подстреливать будут, пока орудия-то устанавливают. Мы их и сами разнесем.

– Потерпите, голубчики, еще чуточку, говорю. Разогнать-то, говорю, вы их разгоните, а какая ж в том сладость? Мне Бог велит прикончить их, а не разгонять.

Ну, двум сотенным командирам приказал, наступая врассыпную, начать с чертями перестрелку, а потом, ввязавшись в дело, отходить на орудия. Одну сотню оставил маскировать орудия, а нижегородцев поставил уступами влево от батареи. Сам весь дрожу от нетерпения. И младенец-то жареный с выкаченными глазами передо мной, и казаки-то падают. Ах ты, Господи!

ДАМА. Как же кончилось?

ГЕНЕРАЛ. А кончилось по самому хорошему, без промаха! Ввязались казаки в перестрелку и сейчас же стали отходить назад с гиком. Чертово племя за ними – раззадорились, уж и стрелять перестали, скачут всей оравой прямо на нас. Подскакали казаки к своим саженей на двести и рассыпались горохом кто куда. Ну, вижу, пришел час воли Божией. Сотня, раздайся! Раздвинулось мое прикрытие пополам – направо-налево – все готово. Господи благослови! Приказал пальбу батарее.

И благословил же Господь все мои шесть зарядов. Такого дьявольского визга я отродясь не слыхивал. Не успели они опомниться – второй залп картечи. Смотрю, вся орда назад шарахнулась. Третий – вдогонку. Такая тут кутерьма поднялась, точно как в муравейник несколько зажженных спичек бросить. Заметались во все стороны, давят друг друга. Тут мы с казаками и драгунами с левого фланга ударили и пошли крошить как капусту. Немного их ускакало – которые от картечи увернулись, на шашки попали. Смотрю, иные уж и ружья бросают, с лошадей соскакивают, амана запросили. Ну, тут я уж и не распоряжался – люди и сами понимали, что не до амана теперь, – всех казаки и нижегородцы порубили.

А ведь если бы эти безмозглые дьяволы после двух первых-то залпов, что были им, можно сказать, в упор пущены – саженях в двадцати-тридцати, – если бы они вместо того, чтобы назад кинуться, на пушки поскакали, так уж нам была бы верная крышка – третьего-то залпа уж не дали бы!

Ну, с нами Бог! Кончилось дело. А у меня на душе – светлое Христово Воскресение. Собрали мы своих убитых – тридцать семь человек Богу душу отдали. Положили их на ровном месте в несколько рядов, глаза закрыли. Был у меня в третьей сотне старый урядник, Одарченко, великий начетчик и способностей удивительных. В Англии был бы первым министром. Теперь он в Сибирь попал за сопротивление властям при закрытии какого-то раскольничьего монастыря и истреблении гроба какого-то их почитаемого старца. Кликнул я его. «Ну, – говорю, – Одарченко, дело походное, где нам тут в аллилуиях разбираться, будь у нас за попа – отпевай наших покойников». А для него, само собой, первое удовольствие. «Рад стараться, ваше превосходительство!» А сам, бестия, даже просиял весь. Певчие свои тоже нашлись. Отпели чин-чином. Только священнического разрешения нельзя было дать, да тут его и не нужно было: разрешило их заранее слово Христово про тех, что душу свою за други своя полагают. Вот как сейчас мне это отпевание представляется. День-то весь был облачный, осенний, а тут разошлись тучи перед закатом, внизу ущелье чернеет, а на небе облака разноцветные, точно Божьи полки собрались. У меня в душе все тот же светлый праздник. Тишина какая-то и легкость непостижимая, точно с меня вся нечистота житейская смыта и все тяжести земные сняты, ну, прямо райское состояние – чувствую Бога, да и только. А как стал Одарченко по именам поминать новопреставленных воинов, за веру, царя и отечество на поле брани живот свой положивших, тут-то я почувствовал, что не многоглаголение это официальное и не титул какой-то, как вот вы изволили говорить, а что взаправду есть христолюбивое воинство и что война, как была, так есть и будет до конца мира великим, честным и святым делом…

КНЯЗЬ (после некоторого молчания). Ну а когда вы похоронили своих в этом светлом настроении, неужели совсем-таки не вспомнили о неприятелях, которых вы убили в таком большом количестве?

ГЕНЕРАЛ. Ну, слава Богу, что мы успели двинуться дальше прежде, чем эта падаль не стала о себе напоминать.

ДАМА. Ах, вот и испортили все впечатление. Ну, можно ли это?

ГЕНЕРАЛ (обращаясь к князю). Да чего бы вы, собственно, от меня хотели? Чтобы я давал христианское погребение этим шакалам, которые не были ни христиане, ни мусульмане, а черт знает кто? А ведь, если бы я, сойдя с ума, велел бы их в самом деле вместе с казаками отпевать, вы бы, пожалуй, стали меня обличать в религиозном насилии. Как же? Эти несчастные милашки при жизни черту кланялись, на огонь молились, и вдруг после смерти подвергать их суеверным и грубым лжехристианским обрядам! Нет, у меня тут другая была забота. Позвал сотников и есаулов и велел объявить, чтобы никто из людей не смел на три сажени к чертовой падали подходить, а то я видел, что у моих казаков давно уж руки чесались пощупать их карманы, по своему обычаю. А ведь кто их знает, какую бы чуму тут напустили. Пропади они совсем!

КНЯЗЬ. Так ли я вас понял? Вы боялись, чтобы казаки не стали грабить трупы башибузуков и не перенесли от них в ваш отряд какой-нибудь заразы?

ГЕНЕРАЛ. Именно этого боялся. Кажется, ясно.

КНЯЗЬ. Вот так христолюбивое воинство!

ГЕНЕРАЛ. Казаки-то!?… Сущие разбойники! Всегда такими и были.

КНЯЗЬ. Да что мы, во сне, что ли, разговариваем?

ГЕНЕРАЛ. Да и мне что-то кажется неладно. Никак в толк не возьму, о чем вы, собственно, спрашиваете?

ПОЛИТИК. Князь, вероятно, удивляется, что ваши идеальные и чуть не святые казаки вдруг, по вашим же словам, оказываются сущими разбойниками.

КНЯЗЬ. Да; и я спрашиваю, каким же это образом война может быть «великим, честным и святым делом», когда, по-вашему же, выходит, что это борьба одних разбойников с другими?

ГЕНЕРАЛ. Э! Вот оно что. «Борьба одних разбойников с другими». Да ведь то-то и есть, что с другими, совсем другого сорта. Или вы в самом деле думаете, что пограбить при оказии – то же самое, что младенцев в глазах матерей на угольях поджаривать? А я вам вот что скажу. Так чиста моя совесть в этом деле, что я и теперь иногда от всей души жалею, что не умер я после того, как скомандовал последний залп. И ни малейшего у меня нет сомнения, что умри я тогда – прямо предстал бы перед Всевышнего со своими тридцатью семью убитыми казаками, и заняли бы мы свое место в раю рядом с добрым евангельским разбойником. Ведь недаром он там в Евангелии стоит.

КНЯЗЬ. Да. Но только вы уж, наверное, не найдете в Евангелии, чтобы доброму разбойнику могли уподобляться только наши единоземцы и единоверцы, а не люди всех народов и религий.

ГЕНЕРАЛ. Да что вы на меня, как на мертвого, несете! Когда я различал в этом деле народности и религии? Разве армяне мне земляки и единоверцы? И разве я спрашивал, какой веры или какого племени то чертово отродье, которое я разнес картечью?

КНЯЗЬ. Но вы вот и до сих пор не успели вспомнить, что это самое чертово отродье – все-таки люди, что во всяком человеке есть добро и зло и что всякий разбойник, будь он казак или башибузук, может оказаться добрым евангельским разбойником.

ГЕНЕРАЛ. Ну, разбери вас тут! То вы говорили, что злой человек есть то же, что зверь безответственный, то теперь, по-вашему, башибузук, поджаривающий младенцев, может оказаться добрым евангельским разбойником! И все это единственно для того, чтобы как-нибудь зла пальцем не тронуть. А по-моему, важно не то, что во всяком человеке есть зачатки и добра и зла, а то, что из двух в ком пересилило. Не то интересно, что из всякого виноградного сока можно и вино, и уксус сделать, а важно, что именно вот в этой-то бутылке заключается – вино или уксус. Потому что если это уксус, а я стану его пить стаканами и других угощать под тем же предлогом, что это из того же материала, что и вино, то ведь, кроме порчи желудков, я этой мудростью никакой услуги никому не окажу. Все люди – братья. Прекрасно. Очень рад. Ну а дальше-то что? Ведь братья-то бывают разные. И почему же мне не поинтересоваться, кто из моих братьев Каин и кто Авель? А если на моих глазах брат мой Каин дерет шкуру с брата моего Авеля и я именно по неравнодушию к братьям дам брату Каину такую затрещину, чтоб ему больше не до озорства было, – вы вдруг меня укоряете, что я про братство забыл. Отлично помню, поэтому и вмешался, а если бы не помнил, то мог бы спокойно мимо пройти.

КНЯЗЬ. Но откуда же такая дилемма: или мимо пройти, или затрещину дать?

ГЕНЕРАЛ. Да третьего-то исхода чаще всего и не найдете в таких случаях. Вот вы предлагали было молиться Богу о прямом вмешательстве, чтобы Он, значит, мгновенно и собственною десницей всякого чертова сына в разум привел, – так вы сами, кажется, от этого способа отказались. А я скажу, что этот способ при всяком деле хорош, но никакого дела заменить собою не может. Ведь вот благочестивые люди и перед обедом молятся, а жевать-то жуют сами, собственными челюстями. Ведь и я не без молитвы конною артиллерией-то командовал.

КНЯЗЬ. Такая молитва, конечно, есть кощунство. Нужно не молиться Богу, а действовать по-Божьи.

ГЕНЕРАЛ. То есть?

КНЯЗЬ. Кто в самом деле исполнен истинным духом евангельским, тот найдет в себе, когда нужно, способность и словами, и жестами, и всем своим видом так подействовать на несчастного темного брата, желающего совершить убийство или какое-нибудь другое зло, – сумеет произвести на него такое потрясающее впечатление, что он сразу постигнет свою ошибку и откажется от своего ложного пути.

ГЕНЕРАЛ. Святые угодники! Это перед башибузуками-то, что младенцев поджаривали, я, по-вашему, должен был проделывать трогательные жесты и говорить трогательные слова?

Г[-н] Z. Слова-то по дальности расстояния и по взаимному незнанию языков были бы тут, пожалуй, вполне неуместны. А что касается до жестов, производящих потрясающее впечатление, то лучше залпов картечи, воля ваша, для данных обстоятельств ничего не придумаешь...

Дело было в '95г, на заре моей трудовой деятельности. Днём я был наладчиком станков с ЧПУ, а вечером - студентом вечернего факультета, с, как вы понимаете, хроническим недосыпом. Первое время работал исключительно "под чутким руководством" старшего товарища. В те дни мы "слыхом не слыхивали и видом не видывали" такое чудо техники как микроволновка. Поэтому обеды свои грели в заполненном водой самодельном корытце из оцинковки на самодельной же электроплитке. Время от времени находился умник, который со словами "та лано них<бип> не будет" ставил свою банку (холодную) в кипящую воду. Через некоторое время слышалось неизбежное тихое "тынс", и человек оставался без обеда. Но это так - лирическое отступление.

Теперь о недосыпе. Пришли мы как-то с моим наставником на ремонт станка. Он попросил меня его обесточить. Как мальчик образованный я помнил, что по технике безопасности рубильники выключаются вниз, что я и сделал. Не глядя. В 7 утра мне было трудно сосредоточить взгляд на рубильнике, где было написано вверху "0", внизу "1". Но мой напарник тоже знал технику безопасности и всё-таки полез в шкаф не руками, а щупами тестера. Так что всё обошлось. Когда внутри заискрило, у него возник риторический вопрос... Так я узнал, что наши коллеги часто при ремонте станка переворачивают главный рубильник (автомат) для удобства. Чтобы, когда станок выключен, на торчащий вверх "носик" удобно было вешать табличку "не включать, работают люди", поскольку таблички, повешенные в других местах часто игнорировались разными долбо<бип>ми с соответствующими последствиями. Далее непосредственно об одном из них.

Некоторое время спустя мне поручили забрать из ремонта и подключить помпу, качающую в станке смазочно-охлаждающую жидкость. Подхожу к объекту и вижу: рубильник включён, а с тыльной стороны станка возится над гидронасосом "водяной" (гидравлик), шланги поотсоединял, колупает чего-то. Думаю "вот же <бип><бип><бип>, а если какой-нибудь <бип><бип> случайно или (что более вероятно) по дурости нажмёт кнопку "гидравлика?". На всякий случай спрашиваю:

- Вам нУжно, чтобы станок был включён?

- Нет!

- Ок. Вырубаю.

Проверяю положение рубильника "выкл", всё норм, вешаю табличку на услужливо торчащий "носик", и присаживаюсь прямо под ним, т.к. место помпы там же внизу под кожухом. Сижу себе ковыряюсь, через некоторое время слышу характерный "бздын", и через пол секунды получаю "бздын" табличкой по макушке. Вскакиваю в поисках объекта поражения и вижу за пультом станка оператора Сашу, мальчика 30-ти с небольшим лет. Я говорю: какого <бип> ты автомат врубил?! Ты что <бип> табличку не видишь или <бип> читать разучился?! <бип><бип><бип>!!!

Хоть намёк на сожаление? Хоть слово извинения? Не тот случай! И тут, по неопытности, я совершил ошибку: вступил в дискуссию с идиотом. А надо было просто вырубить станок.

- А чо ты такое там делаешь? Я те чо мешаю?

- Да какая тебе <бип> разница?! Помпу я устанавливал!

- Та мне твоя помпа и не нужна, я гидравлику хотел проверить!

- Не!..

Но было поздно. Кнопка нажата, гидронасос включен. Системы станка имеют некоторую инерцию, я надеялся успеть. Кинулся за станок, перемахнул через шланги... струя масла хлынула водяному прямо в лицо, окатив его по фасу с головы до ног маслом. Сработала автоматика, гидронасос отрубился.

Первым кого он увидел, продрав глаза, был я. Возможно, так ревут носороги, не знаю. Мат прерывался требованиями, чтобы я валил отсюда. Я попытался донести свою невиновность. Это была вторая ошибка неопытного человека. Надо было ему дать спустить пар, отойдя на безопасное расстояние. Я тогда не знал, что удар, которым он попытался меня достать называется "low kick". Но разница в возрасте около 30 лет позволила мне увернуться. Я перемахнул обратно через шланги и продолжал сквозь грохот станков и пелену гнева стучаться в его уши криком: "Это не я!". Левый хук, правый кросс, снова мимо, только брызги масла... о, смертный, сколько ты продержишься?! Но он, наконец, услышал. И тогда я без всяких угрызений, даже с удовольствием ткнул пальцем в оператора. Начался новый круг <бип><бип><бип>, <бип><бип><бип>, <бип><бип><бип>!!! Как человек опытный, Саша давно уже стоял в 20-ти метрах... он был молод, его не догнали)).

Навеяно постом о совмещённом с кухней санузлом.

У меня речь пойдёт о минимализме совмещённых санузлов. В моём "рейтинге" всего три участника:

Третье "почётное" место занял санузел в квартире гостинного типа где проживали мы с мамой. Площадь 1,2 м х 2,0 м, где помещались ванна, унитаз и раковина. В последствии была приобретена стиральная машина и раковиной пришлось пожертвовать.) В остальном такая же неприхотливость: кухня на 5,5 кв. м (там реально всё под рукой) и, довольно просторная, комната 17 кв. м.

На втором месте санузел в съёмной квартире, где мы с женой провели первые два года совместной жизни. В центре нашего города имеется несколько кварталов домов в 2-3 этажа довоенной и даже дореволюционной постройки. Мы и жили в таком то ли 1903, то ли 1908 года. Представьте санузел 1,1 м х 1,1 м в плане (вид сверху): слева внизу вход, справа внизу унитаз, слева вверху эмалированная раковина. Над раковиной смеситель, но вместо крана воткнут шланг душа, который можно пристроить в кронштейн над раковиной для умывания или в такой же кронштейн, но на правой стене над головой для принятия душа. Весь санузел в кафеле, в центре пола сливное отверстие.) Ещё там была прихожая-кухня-столовая - 6 кв. м. и комнатка 8 кв. м. Мы были уверены, что пользовались самым маленьким совмещённым санузлом в городе пока не пошли в гости к одной подруге. Там мы увидели санузел занявший первое место.

И так №1 моего рейтинга. Но о нём не сразу.) Дом тоже х. з. какого года выпуска, комната  3,0 х 3,0 м и кухня-прихожая)) 1,0 м х 0,9 м. Между ними микрокорридорчик, на левой стене которого складная (гармошкой) деревянная дверь в санузел 0,5 м х 1,0 м! В полу керамическое очко, над ним смеситель с душевым шлангом, из которого и осуществляется слив туалета. При необходимости принять душ от стенки отстёгивается и опускается на петлях деревянная решётка накрывающая очко!

Полагаю прошедшие общажную и коммунальную экзотику оценят счастье обладания подобными изолированными апартаментами.)