Pizdakin

Как и в дорожном движении, у лыжников и сноубордистов есть свой набор аксиом — . Его нетрудно найти в сети, но беда в том, что написан он сухим и непонятным языком. У заинтересованной аудитории мгновенно пропадает желание изучать сей документ, что, конечно же, неправильно. Впрочем… Как и в дорожном движении, у лыжников и сноубордистов есть свой набор аксиом — Белый Кодекс FIS. Его нетрудно найти в сети, но беда в том, что написан он сухим и непонятным языком. У заинтересованной аудитории мгновенно пропадает желание изучать сей документ, что, конечно же, неправильно. Впрочем… Прямо перед тобой — Белый Кодекс, переписанный простыми словами. Те же правила поведения на горнолыжном склоне, только в человеческом формате. Читай, наслаждайся, запоминай. И, разумеется, применяй знания на склоне.

Правило 1. Взаимное уважение
Ключ к приятному и безопасному катанию — взаимное уважение. Помни, что у окружающих прав и возможностей не меньше, чем у тебя. Одним словом, всем peace. Даже чайникам и летающим ломам.

Правило 2. Контроль скорости
Полеты во сне и наяву заканчиваются травмами и столкновениями. Поэтому катайся с той скоростью, которую можешь контролировать. Ну и помни о тех, кто вокруг: у них могут быть свои представления о твоих перемещениях. Не гони, короче. Особенно там, где много людей. Особенно там, где их не видно.

Правило 3. Кто последний — тот и папа
Атака сзади не поощряется в горных лыжах и сноуборде. Потому не увлекайся собственными пируэтами: ты в ответе за тех, кто ниже. Кто бы ни ехал перед тобой — пуля со смещенным центром тяжести, неугомонный джигит или девочка-феечка, правило одно: кто выше — тот и отвечает. Расслабиться можно, когда обгонишь всех.

Правило 4. Обгон
Обгон справа разрешен и слева тоже. Только делать это нужно очень аккуратно, но быстро и решительно. C запасом метров в 20 с каждой стороны. Ты ведь понимаешь, что обгоняемый может упасть, остановиться, неожиданно повернуть — и всё это прямо перед тобой. И по правилам, как ни крути, такое поведение считается допустимым. А вот удар кантами по хребту, который придется исполнить при неосторожном обгоне — это уже неправильно, не по-советски. Обгоняй тщательно и с запасом.

Правило 5. Выход на склон и движение навстречу
Попробуй выехать из двора, не глядя по сторонам. Не иначе — ударят в бочину. На склоне та же история: покрути головой перед тем, как выехать на трассу. Увидишь много нового — например, бородача на сточенных кантах или сноубордиста в шлеме набекрень. Пропусти, затем начинай движение. Всем только лучше будет.

Правило 6. Остановка
Наслаждаться красивыми видами можно. Только делай это на краю трассы, где тебя видно отовсюду. Узкие места, желоба, перегибы — там сидеть совсем нежелательно. Если, конечно, не хочешь снега за шиворот.
И ещё. Не делай резких движений. Твое стремление пересечь склон и остановиться на обочине похвально. Только помни, что траектория должна быть читаемой и понятной. Многие мозг ломают в попытке понять, куда направляется новичок. Пожалей других и себя: двигайся и останавливайся логично и ожидаемо.

Правило 7. Подъем и спуск без лыж
Невероятно, но факт: иногда приходится разгуливать почти неглиже. Без лыж и сноуборда. Вроде всё просто, но помни одно: ботинки разрушают склон, а летящие сверху могут принять тебя за кеглю. Вывод прост: подъем и спуск без лыж — по краю трассы, будто ты совсем ни при чем.

Правило 8. Знаки и разметка
Курорты строили неглупые люди. В свое время они догадались, что обрыв стоит отметить знаком и поставить сетку. И трассы лучше маркировать разными цветами. Чтобы юная дева не залезла в дебри, откуда только вертолетом достать. Бытует мнение, что тормоз придумали трусы, а знаки стоят для красоты. В горах это не так. Потому прислушивайся и присматривайся ко всему, что происходит вокруг. Если хочешь получать удовольствие от катания.

Правило 9. Помощь
Упороться на склоне проще простого. А продолжить движение бывает сложнее. То лыжа уехала, то голова оторвалась. В таких случаях сторонняя помощь ценнее понтов и гламурной одежды.
Если видишь на картине, что кто-то улетел вдали — не стесняйся, подъезжай ближе. Подай палки и лыжи, спроси, как самочувствие. Если нужна помощь — дуй к спасателям или вызови их по рации. И запомни: если человек не кричит и вокруг нет лужи крови — это не значит, что у него всё в порядке.

Правило 10. Кто есть кто
Когда наступишь на ногу соседу по канатке, оставь свой номер телефона. Разумеется, это касается и более серьезных инцидентов — например, столкновений на склоне. Даже если принимаешь участие в экшене в качестве зрителя. Глядишь, твои показания и зачтутся. Мол, не виноватая я, он сам пришел. Вот такие правила. Простые и без лишних премудростей. Их не нужно зубрить, надо понять и отложить на подкорку. Ты и не заметишь, насколько легче и радостней станет кататься. И безопасней, конечно.

Белый Кодекс — это не просто слова. Это то, что должен знать каждый, кто выходит на склон. Пухлого снега нам и за мир во всем мире.

Источник: https://www.nedoma.ru/

В телеинтервью министр здравоохранения России Вероника Скворцова рассказала, что «медицина постепенно становится все доступнее и доступнее».

А впечатление, будто государство бросило граждан в беде, по ее мнению, кто-то создает злонамеренно. Участники медицинских интернет-форумов так охарактеризовали жанр выступлений министра: «В гостях у сказки». По крайней мере те, кто работают за МКАД. Чем живут и как выживают провинциальные больницы? Что такое естественная убыль врачей? Почему миллионное оборудование используется вместо тумбочек? Можно ли лечить людей отечественными таблетками? «Лента.ру» записала рассказ хирурга одной из больниц в Уральском федеральном округе. Во избежание административного давления мы не называем имя этого доктора и не указываем точное место его работы.

О себе
Я решил стать врачом чисто из любопытства — очень хотелось узнать, как человек устроен. Свою роль сыграл еще один забавный сериал, крутившийся в начале 1990-х по ТВ: «Больница на окраине города». Там, во-первых, вживую показывали операции, во-вторых, очень точно отобразили особый быт, корпоративность и сложный душевный мир медиков. И все это было пронизано тонким медицинским юмором.

Поступил в Свердловский мединститут. Со второго курса начал дежурить (сперва бесплатно). С третьего курса оперировал аппендициты, с четвертого — паховые грыжи. Это все очень рано по медицинским канонам. Председатель студенческого научного общества, научная работа по лазерной хирургии. Потом случилась перестройка. За право выйти из института лечебником нужно было заплатить 2800 долларов. Кто был нищим — выходил санитарным врачом. Зарплата начинающего доктора тогда была 300 рублей, разницу понимаете. Ну и поскольку я был иногородним, Свердловск (ныне Екатеринбург) за меня платить отказался.

В результате я очутился в маленьком городке, купившем меня врачом-эндоскопистом в качестве предвыборного мэрского пиара. Так как разглядывать язвы было крайне скучно, я вычитал, что эндоскопом можно оперировать! Окрыленный, поехал учиться, но главврачу кто-то что-то нашептал, и он запретил мне оперировать. Работал реаниматологом-анестезиологом, а когда власть в больнице сменилась, ушел обратно, в эндоскопию. И вот теперь я оперирую. Эндоскопом. Делаю то, что никто в городе не делает. Так что я по-прежнему в операционной. Без нее для меня нет смысла в жизни.

Об оптимизации
Мы не Москва. У нас оптимизация проходит по-другому. В нашем маленьком городе в каждом районе всего по одной больнице, так что закрывать нечего. Поэтому в глубинке закрывают больничные отделения. У нас было 19, осталось — 14. Причем к нашей больнице прикрепили пригород с дальними городами, которые когда-то относились к областному центру (они даже по километражу к нему гораздо ближе). Количество пациентов увеличилось раз в пять. Захлебываемся по самое не могу. В реанимации, рассчитанной на шесть коек, лежат 12 человек. Это и черепно-мозговая травма, и терапия, и кардиология. По СанПину положено на одного больного не менее трех квадратных метров. У нас между кроватями с трудом протиснуться можно. А что нам делать? Соблюдать СанПин и не брать больных?

Официально расширить реанимацию начальство не может. Во-первых, физически нет лишнего места. Во-вторых, нужно дополнительное финансирование на койки, аппаратуру, расходники. Врачу-реаниматологу оплата идет только за 6-9 больных, медсестре — за трех. Все, что сверху, — бесплатно. Вот и представьте, как один врач, одна медсестра и одна санитарка лечат 12 человек. Кроме медицинских процедур, пациентов нужно возить на обследования, в операционную, мыть, переворачивать каждые два часа, перестилать постель два раза в день и по потребности, бегать на беседы к родственникам, участвовать в консилиумах с коллегами.

В нашей больнице 36 врачей. Раньше было почти в два раза больше. Но это не из-за того, что кого-то уволили. Идет естественная убыль. Кто на пенсию ушел, кто на тот свет. Медицинского персонала нет. Среди сестер — 99 процентов пенсионеры. На них и держимся. Пока. Хотя в городе есть собственное медицинское училище. Санитарок тоже не стало. Как только их из медицины перевели в уборщицы, чтобы не повышать им зарплату по «майским указам», все и разбежались. За мытье полов в магазине в два раза больше платят, и ответственности почти никакой. Остались только те, кого в магазины не берут, — совсем старушки, да алкоголички, мигрирующие из отделения в отделение через запой.

О долгах и доходах
Когда пациенты поступают, их лечат имеющимися в больнице медикаментами. После выписки истории болезни отправляются к страховщикам. Они их основательно общипывают (штрафуют) и в следующий месяц выдают больнице гораздо меньшую сумму, чем пообещало государство. Разницу ТФОМС (территориальный фонд обязательного медстрахования — прим. «Ленты.ру») не знаю, куда девают. И вот больница покупает медикаменты уже на другую сумму, гораздо меньшую. Соответственно, следующих больных нужно умудриться пролечить на меньшую сумму. А мы уже говорили, что количество пациентов постоянно увеличивается. Получаются ножницы, которые режут все больней и больней.

За девять месяцев 2016 года доход нашей больницы — 397 миллионов. Расход — 431 миллион. Долги копятся за счет авансовых платежей. В 2017 году к нам пришли ревизоры. Сократились стимулирующие выплаты и премии. Сидим на голых ставках. Но это еще черт бы с ним. Нам не на что покупать аппаратуру и расходники, не на что ремонтировать имеющееся оборудование, вот что страшно! Работать нечем!!!

О лекарствах
Лекарств давно не хватает. Покупаем самое дешевое: русские и китайские дженерики (импортозамещение же!). Эти недоантибиотики не работают, точно! То, что пишут в зарубежных рекомендациях по лечению, использовать нельзя, так как у нас свой, суверенный путь — перечень жизненно-важных препаратов (ЖНВЛП), отступление от которого — нарушение закона. В России нет капельного бускопана, который останавливает перистальтику 12-перстной кишки при эндоскопических операциях на желчных путях (а именно из-за нее возникает 90 процентов осложнений). В перечне лекарственных препаратов для хирургии нет капельного эритромицина, который эвакуирует сгустки крови из желудка, и больного можно эндоскопически прооперировать, спасти ему жизнь.

Расходники к аппаратуре — особая тема! Сейчас я буду громко рыдать! Эндоскопическая диссекция слизистой — очень сложная, можно сказать, ювелирная операция, длится 6-8 часов, с ее помощью удаляются ранние раки желудка. Для ее проведения нужно оборудование примерно на 32 миллиона рублей, а к нему расходники — еще около 200 тысяч рублей. В то же время есть полипэктомия, с помощью которой за пять минут удаляются доброкачественные полипы. Дорогостоящего оборудования при этом не нужно. Но для страховщиков обе эти операции шифруются одинаково: «эндоскопическое удаление новообразований желудка». И оплачиваются одинаково — 20 тысяч рублей. Как вы думаете, где делают в России диссекции слизистой по ОМС? В НИИ гастроэнтерологии Москвы. А в Японии это делается в любой деревне.

О больных
Поток пациентов у нас вырос не только за счет прикрепления новых территорий. Отчасти — и за счет ухудшения социального положения. Повсеместное пьянство мужского, женского населения. И даже детей. Раньше огнестрельное ранение было такой редкостью, что вся больница сбегалась посмотреть. Сейчас это повседневность. Количество черепно-мозговых и ножевых травм значительно увеличилось. Такое ощущение, что люди с удовольствием убивают друг друга. Особенно когда район празднует пятницу.

Больше стало тех, кто нигде не лечится и имеет целый букет тяжелых запущенных заболеваний. И это не только бомжи. Они уже отошли на второй план. Это прежде всего наркоманы, заполонившие собой все отделения. Лежат они с тяжелыми абсцедирующими пневмониями, антибиотикорезистентным туберкулезом, всей группой гепатитов, поражениями клапанов сердца, тяжелым сепсисом с полиорганной недостаточностью и т.п. И весь этот контингент бродит по коридорам, частенько обворовывая ординаторские.

Больше стало пожилых с многочисленными заболеваниями. Это и нелеченая гипертония, и сердечная недостаточность, и сахарный диабет. Все сразу — и все в запущенной стадии, так как первичное звено, держащееся на фельдшерах, толком не работает, а в стационар с хроническими заболеваниями просто не попасть. Да и сами больные чаще предпочитают или вообще не лечиться (авось само пройдет), или лечатся по сарафанному радио (моей одной знакомой помогло), или по интернету (более продвинутые). А куда им деваться, узких специалистов нет. А те, что есть, — или бестолковые, или такие дефицитные, что до них не добраться, как до Луны.

То есть можно смело сказать: пожилых больных в региональных поликлиниках никто толком не лечит. А в стационары они попадают, когда обострение приводит к осложнениям. Профилактика в стране разрушена до основания. Диспансеризация — бумажная фикция. Реабилитации нет как класса.

О новой и бесполезной технике
По закону тендер на поставку аппаратуры для больницы выигрывает тот, кто попросит меньше всего денег. То есть больница покупает, пардон, самое говно, которое тут же ломается, калечит людей и никем не обслуживается. По модернизации поставили нам американский аппарат искусственного дыхания, но с китайским компрессором. Компрессор этот нагнал в аппарат воду, все проржавело. Аппарат через месяц встал на больном, прямо во время операции. Пациента «дышали» мешком Амбу. Есть такое устройство для кратковременной ручной вентиляции легких. Если жать на него по очереди с анестезисткой и санитаркой операционного блока, вполне можно протянуть операцию. Только потом руки долго болят.

Аппарат сейчас стоит у нас вместо тумбочки. Ремонтировать некому, а гарантию американский производитель дал, естественно, только на свой аппарат. Представитель американской фирмы приезжал к нам, увидел это чудо китайской промышленности, развел руками: «Это не мое. Но оно сломало мой аппарат. Случай негарантийный, поскольку аппарат мой сам не ломался, а сломался из-за работы этого странного агрегата. За него я не отвечаю». Короче, отправил нас к китайцам, которых и след простыл. Денег вбухано в эту аппаратуру! Около 40 миллионов рублей примерно. И еще добавьте откаты...

О ремонте
С ремонтами тот же самый закон о приоритете всего дешевого. Сломался у меня видеодуоденоскоп (аппарат для эндоскопических манипуляций на желчно-выводящих путях) «Олимпус». Тендер на ремонт у «Олимпуса» выиграла маленькая фирмочка, скинув изначальную цену с 600 тысяч до 200 тысяч рублей. Отремонтированный аппарат вернули мне в виде негнущейся клюшки для гольфа с горизонтальной полосой на весь экран. Суд обязал бракоделов заплатить за испорченное оборудование. Но фирма к тому времени сменила реквизиты и превратилась в другую компанию, которая за ту, первую, ответственности не несет. Теперь этот почти новый аппарат пылится под столом!

О врачах
Часто спрашивают: почему врачи молчат и терпят. Куда врачу идти? Особенно когда он уже на пенсии. Да, конечно, я могу положить кафель, а строитель никогда не сможет прооперировать аппендицит. Только кафель я кладу медленно и без халтуры, поэтому меня в строители не берут. А куда податься женщинам-врачам? Полы в магазине мыть? К частникам? Пенсионеры и женщины фертильного возраста там не нужны.

А банальную любовь к профессии вы не учитываете? Вот простую любовь к своему ремеслу, без которого многие пенсионеры просто погибают.

На форумах часто упрекают, что врачи не говорят правду, изображают, что с каждым днем становится все лучше. Лично я таких не встречал. Вот позволю себе процитировать один крик души, правда, не очень цензурный. Зато очень четко все сказано:

«В нашей области почти год уже внедряется новая система оплаты. Каждый случай — определенная сумма. Например, обращение в стационар, если больной в итоге не был госпитализирован, — это 387 рублей 12 копеек. Вдумайтесь: привозят, например, больного, которого осматривает хирург, иногда — терапевт, больному выполняются анализы, рентген, УЗИ, иногда КТ, ФГС (исследование желудка — прим. «Ленты.ру»).

Далее выносится вердикт, что больной не хирургический, и он отправляется в другое учреждение. Теперь вдумаемся, какой объем диагностических исследований был выполнен, возможно, еще и лечебные мероприятия выполнялись. И это все стоит 387 рублей 12 копеек. Острый аппендицит у нас «оплачивается» в размере 7600 рублей. За все. За операцию, наркоз, пребывание несколько дней в стационаре, медикаменты, коммуналку, еду, зарплату. Как была сделана операция — лапароскопически (расходники недешевы) или открыто — неважно. Возникли осложнения или нет — неважно. Понадобились еще какие-либо оперативные вмешательства в случае осложненного течения или изначальной тяжести патологии — тоже пофиг, 3 дня лежал или 20 — все равно — 7600 и до свидания.

Если брать современные технологии, малоинвазивные вмешательства, когда одному больному их требуется несколько сразу — оплачено будет что-то одно. Например, у больного послеоперационная грыжа и хронический калькулезный холецистит. В новых реалиях больнице не выгодно прооперировать обе патологии одновременно. Это удобно для врачей и менее травматично для пациента, но оплатят только что-то одно. То, что человеку нужно будет дважды ложиться под нож, множить риски и усложнять хирургам работу, — пофиг.

Отдельная история — летальные случаи. Удивительное дело, но больные умирают. Часто это больные, которых пытаешься вытянуть в течение многих дней: несколько операций, реанимация (реанимационный койко-день очень дорог), самые сильные антибиотики, все самое-самое. И вот тут прекрасное — это не оплачивается. Случай-то, ***** [потаскуха], не законченный! Стандарт, стало быть, не выполнен. То есть больной обошелся больнице только по медикаментам в 500 тысяч рублей (про зарплату и коммуналку уже молчим), а это все не оплачивается, и плюс еще штрафов тысяч на 70 насчитают...»

Мы не молчим, только нас никто не слышит! Что с этим делать? Менять систему. А в первую очередь нужно убрать ТФОМС — эту странную прокладку между бюджетом и государственной медициной, высасывающую пылесосом деньги из обоих. Не министров менять, не стравливать больных с медиками, а менять именно саму убыточную финансовую систему.

Отправил всю семью в деревню к теще. Пусть пересидят грипп.

Сам обложился газетами, включил «Ностальжи», потягиваю пивко и разбираю политические сплетни.

 Звонок. На пороге старый приятель — вместе учились в университете. Рожа красная. Из расстегнутой замши прет тугое пузо. На толстом пальце — во-о-от такой перстень. Всю нашу любимую филологию он на хрен забросил, стихов уже не пишет и не читает. Стал «прасолом»: скупает у себя в Степном Алтае скот, оборудовал бойню и возит в Кузбасс мясо. И везде у него дела. Или делишки. Вот и ко мне заехал по пути в Новосибирск.

Нас, кузнецких жителей, всех чохом презирает и бранит «силикозниками» — за шахты, металлургию с химией и, значит, плохой воздух и грязную воду в реках. А у него хорошо. Озера кругом. Речки. Прямо со двора усадьбы на улице Луговой (название для улицы-то какое, а?) в старицу Чумыша можно заводить бредень и через пять минут чистить карасей на жареху.

— Не кисни! — уговаривает приятель.— Поехали порыбачим. К вечеру будем у меня. Суббота и полвоскресенья — наши. Потом везу тебя на станцию, сажу в бийский вагон и утром ты дома.

Разве отвяжешься... Едем. Хотя, признаюсь, ни рыбалку, ни рыбаков я не люблю. А рыбу у меня даже кошка не ест. Но интересно — рыбалка зимой!

Машина у него хорошая. Джип. И «водило» неплохой — племяш. До Новосибирска долетаем быстро. Там он заезжает в одну контору, в другую. Ныряет в недра Центрального рынка. Весь озабоченный выбегает на волю, на ходу что-то дожевывая, машет прощально колоритным, тоже жующим брюнетам. Снова мотаемся туда-сюда по городу... И вот наконец мы на шоссе, что ведет в сторону Алтая. Синие указатели со знакомым словом «Ташанта».

Кто видел фильм «Особенности национальной охоты», тот поймет, чем мы занимались дорогой. Никто вроде и не принуждает. Но отказываться не положено.

...Утром мне втыкается в ладонь холодный собачий нос. Я его сжимаю и начинаю мотать туда-сюда. Дружеское повизгиванье и стук хвоста по половику.

— Джек, пошел отсюда! Правнук Найды. Помнишь Найду?

Я помню Найду — здоровенную и дружелюбную лайку, хвост кренделем. Приятель вывез ее с Севера, где мы по молодости работали на радио.

— Ну вставай, горожанин! Садись за стол.

Сам хозяин на ногах уже часа два. Помог дочери и жене со скотиной управиться (не с закупной, со своей — у него корова, телка, летошний бычок, овечки, гуси с утками, куры, кролики, нутрии — натуральное, словом, хозяйство).

Хозяин наливает из пластиковой бутыли с иностранной надписью. Я вопросительно поднимаю брови.

— Не боись. Своя.

Что-то настоенное на травах. И легонький самогонный запах...

Хозяин докладывает: мол, «мотыля» (что такое — «мотыль»?) он намыл (его мыть надо?), но если не пойдет на «мотыля», будем пробовать на «клопа» (и клопов, чудак, наловил!), но вообще-то все это мелочи, самое надежное — «фитили» (опять лингвистическая загадка!) и они уже стоят, выдолбим — и с рыбой.

Не подаю виду, что неграмотный. Помалкиваю.

После завтрака облачаюсь в ватные штаны и такую же фуфайку. Сверху — густо пахнущий овчиной тулуп. На ноги — здоровенные, подшитые конвейерной лентой пимы. У кореша на валяной обувке высокие галоши, а поверх тулупа еще и дождевик. Руки в шубных рукавицах чуть не до локтей.

Еле-еле, негнущимися ногами спускаюсь с крыльца. Напарник выдает мне лом, на тупом конце кольцо, к кольцу привязана веревочная петля, ее надо перекинуть через плечо. Это — «пешня». Ею долбят лунки во льду.

У него тоже пешня через плечо. И большой ящик на ремне. А к поясу приторочен кухонный половник — весь в дырках, как дуршлаг. Идем по тропинке за огороды. Пешня звенит сзади.

— Пошли прорубь посмотрим, — приглашает друг.

В пойменном озере пробита прорубь. Это на случай замора — если рыбе не хватает кислорода, она гибнет. Смотрим через тонкий ледок. Стоят золотые и серебряные карасики. Шевелят жабрами. А рядом рыбка неописуемой красоты: расцветка из золота переходит в лилею и в фиолет. Красиво. Это, оказывается, линь. Тоже из семейства карасей. Помню, читал у Аксакова... Приятель дубасит пешней по тонкому льду проруби, давая доступ воздуху, выбирает дырявым половником осколки.

Выходим на реку. Напарник тщательно выбирает место. И все равно остается недовольным. Ворчит. Но что делать — надо долбить лунки. Долбим. Главное, когда долбишь лунки, не упустить пешню под лед.

— Ты уже? — удивляется друг. Я — уже. Поодаль я нашел старую лунку, прочистил ее и готово. Не верю я в зимнюю рыбалку — рыба зимой спит. Ну, конечно, наверное, есть отдельные сумасшедшие экземпляры...

Я отказываюсь насаживать на крючок мотылей — таких маленьких красненьких червячков. Они выскальзывают из пальцев или вообще рвутся на части. А мороз, между прочим, под двадцать — руки из шубных рукавиц вытаскивать неохота. Приятель входит в положение и дает мне удочку с «клопом» — такая вроде как свинцовая капелька, а на конце крючок. Если рыба совсем дура, то, конечно, глядишь да и клюнет.

Время от времени отчерпываю кристаллики льда из лунки — мне тоже выдан дырявый половник, только маленький. Под прозрачным льдом — мутная вода. Чумыш несет много взвесей, потому что течет по лессовой равнине. Скучно. А кореш орудует туда-сюда, шевелится, руки вздымает. Подхожу — ба, да у него уже несколько штук. Ерши и окуньки. Еще шевелятся, заворачиваясь в снежную пыльцу и потихоньку замерзая.

Возвращаюсь. У меня — тихо. Лежу на льду. Мороз через шубу и ватник не пробивает. У меня внутри микроклимат. На тулупный воротник садится иней от дыхания. Смотрю в небо. Зимой плохое небо. Выцветает оно в белизну. Как джинсовые штаны после двух-трех стирок. Малость задремываю. Приятно спится на свежем воздухе «после вчерашнего».

— Тяни, дурень! — командует подошедший приятель. Оказывается, «кивок» моей удочки давно смотрит в лунку, а леска натянулась струной. Тяну. Что-то есть! Еще тяну. На том конце леску отпускают. Вытаскиваю обрывок. А «клопик» достался реке в качестве трофея.

— Ладно, пошли. На первую юшку я наловил.

У нас, однако, намечается какая-то то ли «двойная», то ли «тройная» уха. Сначала выварятся ерши с окунями, а потом черед за налимом. Если, конечно, поймается в «фитиль». Что такое «фитиль», мне и объясняют дорогой: это такая «колбаса», сплетенная из сетевого полотна и распертая проволокой. У нее есть узкий вход и никакого выхода. Ставятся «фитили» у берегов, на налимьих нерестовых путях. У налима — зимний нерест, он холод любит. Странная рыба.

«Фитили» поставлены с неделю назад. Это место у друга семейное. Тут они раньше жили. Прямо под обрывом у родного дома и рыбку ловили. Сейчас в пятистенике на берегу живет престарелый дядя моего друга, младший отцов брат. Приятель зовет старика «дедом». Дед присматривает за поставленными с неделю тому «фитилями», чтоб кто ушлый не опередил хозяина.

Работаем от души. Лед на тихой речке к концу января намерз толстый. Тулупы и рукавицы на льду, из-под шапки пот.

В двух «фитилях» — пусто. В остальных набираем семерых рыбин. Налимы — спокойные ребята, еле шевелятся. Четверо — небольшие, а трое хороших.

У деда безмен. Взвешиваем. Который всех побольше, полтора килограмма тянет. Другие малость не достают до кило. Мелких друг и не взвешивает.

Одного маленького и одного большого оставляем старику, остальных берем себе.

...А дома на всякий случай наделали пельменей. И баньку истопили — суббота!

Пока мы занимаемся самоистязанием в бане, варится уха. Приходим из бани — стол готов. Женская часть семьи отправляется париться, а мы... Да понятно, что за дела у нас. Разговор под уху, под пельмени, а главное — под «свою» что время от времени возникает в пластиковых бутылках с иностранными надписями, затягивается далеко за полночь. А на следующий день с охоты подъезжает зять моего кореша — ездил в Салаирский кряж промышлять рябчиков, подтягиваются двородные братья — я их малость помню по прошлым приездам — и разговор гудит снова.

...Долго прощаемся у попыхивающего белым выхлопом джипа. Потом — в полусне — езда на станцию. Вагон. Следующее утро встречаю в Кемерове. Дома открываю большой синий пакет с гостинцами: кусок обсыпанного солью сала в розовых прожилках, холщовый мешочек с подтаявшими пельменями и отдельно — пара угрюмых, мордатых налимов.

Буду всем говорить, что их я поймал самолично. Вот этой вот рукой.