Mercvision

Дед мой был как старое дерево: твердый, с заскорузлой корой. Низенький, красноносый плотник с железной хваткой и восемью пальцами.

Однажды он пообещал мне на день рождения деревянного зайца с двигающимися лапками, ушами и хвостом. Я от удивления открыл рот: таких игрушек я ни разу в жизни не видел. Весь месяц я донимал его вопросами:
– А каким он будет на цвет.
– Деревянным. Сам раскрасишь.
– А это будет мальчик или девочка?
– Как пожелаешь.
– А точно лапки и уши будут двигаться? Ты сможешь это сделать?
– Ты во мне сомневаешься?
– Нет, конечно!

Настал день рождения. Ближе к вечеру я подошел к деду:
– Подари мне его прямо сейчас.
Он отвернулся и едва слышно прохрипел:
– Чуть позже.

«Чуть позже» наступило за праздничным столом. Мне вручали мяч, мини-бильярд, новую книгу... Но я ждал зайца.

Дед подошел. Он казался ниже, чем обычно. Долго стоял, пока я смотрел на него горящими глазами. Потом засунул руку в карман и вытащил подарок.

Это была простая фигурка, вырезанная из куска дерева. Никаких двигающихся лапок, ушей и хвостов. Дед молча положил её мне на ладонь и ушел.

Неделю я не разговаривал с дедом, а он сторонился меня. А потом я забрел в его мастерскую. Там стоял готовый платяной шкаф и лежала куча деревянных обрезков. Некоторые напоминали заячьи фигурки. С едва намеченными контурами, со сколами, трещинами и сучками. С недоделанными ушами или лапами. Около дюжины испорченных, незаконченных фигурок валялись в опилках…

Тот шкаф простоял в нашей комнате пятнадцать лет. А подаренного зайца я покрасил в серый цвет и долго таскал в кармане как талисман.

Прозвенел звонок и в тот же миг треснул гром. Мы вздрогнули, затушили бычки и подобрали портфели. Воздух пах духотой и надвигающейся угрозой. Следующий урок — математика. К ней не были готовы ни я, отличник, ни мой друг-охламон. Зажёвывая запах табака мятными пастилками, мы побрели навстречу позору…

Апрельский ливень обрушился на землю мгновенно. Небо над головой почернело и слепяще полоснуло молнией. Уши заложило от грохота.

Мы в секунду промокли до трусов вместе с учебниками. Школьный двор стремительно опустел. А друг хитро подмигнул мне:
– К черту?
– А к черту!

И мы с хохотом побежали сквозь ливень, крутя портфелями над головами. К черту математику! К черту школу! Какое-то первобытное неистовое веселье обуяло нас.

А гроза набирала силу. Ветвистая фиолетовая молния с треском вонзилась в старый каштан у дороги. Ствол хрустнул, крона вспыхнула, рассыпая вокруг живые огненные брызги. Мы замерли, задрали головы и дико, во весь голос заорали от панического восторга.

Вечером я стоял в прихожей, понурив голову. Подо мной собиралась лужа. Мать молча влепила затрещину и выдала сухое полотенце. Размокший портфель уныло лежал в углу.

А потом я пил горячий чай с вареньем, кутался в старый плед и молча улыбался темному ночному окну.

Около окошка с мутным стеклом и растрескавшейся рамой стоит старая раскладушка. Я откопал её в чулане и с трудом приволок сюда, едва не сорвавшись с лестницы.

У входа – стопка потрёпанных книг: Шерлок Холмс, научная фантастика, сказки. Между ними затесалась пара контрабандных журналов с голыми женщинами: уголки самых аппетитных страниц загнуты. В дальнем углу лежит мешочек с дедовским табаком и коробка с коллекцией бутылочных крышек.

К балкам на нитке подвешен скелет птицы. Он забавно качается от сквозняка из дырявой крыши. А на глиняной стене сутками дремлет мой главный сожитель: огромный рыжий паук.

Я лежу на раскладушке, пыхчу самокруткой и листаю журнал. То и дело отмахиваюсь от толстых шмелей – у них гнездо под шифером, и они явно недовольны моим соседством. Или тоже разглядывают голых женщин.

Снаружи лениво гудит жизнь. Надрывно лает собака. Переругиваются соседи. Я тушу самокрутку, переворачиваюсь на бок и закрываю глаза. Улыбаюсь пауку, который все также невозмутимо медитирует на стене. Звуки постепенно гаснут. Я погружаюсь в темноту.

В соседнем дворе жил парень по кличке Тагай.
Невысокий, жилистый, с вечно разбитой губой и мрачным, тяжелым взглядом бывалого бойцовского пса. Дрался часто. Иногда даже по расписанию: утром с этим, после обеда с другим... Казалось, что у человека два состояния: драка и подготовка к драке.
Родители ставили его детям в пример наоборот:
– Будешь плохо учиться – станешь как Тагай.
Хотя Тагай учился хорошо, и радовал мать не только своими синяками, но и отметками в дневнике.

Однажды увидел меня и пригласил подраться за домом, чисто по приколу. Просто подошел и нежным вкрадчивым голосом говорит:
– Идем помахаемся.
Ну, не позориться же. Пошли махаться на пустырь у нас за домами. Он, естественно, оказался опытнее и сильнее, вздул меня. Потом стоял надо мной, пока я лежал на пыльной земле, вытирая кровь из носа. Долго смотрел. Затем протянул руку, и помог подняться. Подвел к дырявому крану, торчащему посреди пустыря, помог умыться. Хлопнул по спине и, что самое неожиданное, пробормотал:
– Извини.
Я видел, как он уходит, немного поникший, ссутулив плечи, пока я вытирал остатки крови с лица и футболки.

После той драки он часто начал замечать меня на улице, подзывать, здороваться. Весело хватал за плечи, тряс, представлял друзьям со словами:
– Кто посмеет его тронуть – лично отмудохаю.

День за днем: мы постепенно подружились. Он пригласил меня к себе домой, показал свой вечно заляпанный грязью мопед, на котором любил кататься вечерами. С матерью познакомил. Она оказалась у него маленькой щупленькой женщиной, которая, хихикая, шутила, какой у нее сын хулиган:
– Ничего не могу с ним сделать, Раф. Уж такой, какой есть. Хорошо, что хоть учится нормально.

Так и бродил он два года по нашим дворам со своей компанией, устраивая битвы за авторитет, территорию или девчонок. Я в его похождениях не участвовал, но мы часто, бывало, сидели за гаражами, раскуривая одну сигарету на двоих и лузгали семечки. Таскал ему из дома лед, когда он приходил побитый под мои окна.
Я вечно укорял его:
– Ну нахрена тебе это надо! Успокойся!
А он отмахивался, потирая ушибленные места:
– Я никакому козлу спуску не дам!

А однажды за меня вступился, когда я столкнулся с тремя враждебно настроенными сверстниками. До сих пор помню, как он оставил пыльный отпечаток своей ноги на футболке одного из моих оппонентов, влетев в него с разбегу. Оппоненты, увидев Тагая, как-то резко утратили интерес к конфликту и спешно ретировались.

Потом Тагай с матерью переехал в другую страну. Перед отъездом он отыскал меня, приобнял за плечи и нежным вкрадчивым голосом сказал:
– Ну что, помахаемся напоследок?
Мы рассмеялись, посмотрели друг на друга, потом он больно ткнул меня кулаком в грудь и кивнул головой:
– Бывай, Раф.
– Бывай, Тагай.
И ушел, оставив за собой воспоминания, смешанные со вкусом крови и земли на губах и запахом пыльных летних дворов, где он вел свои бесконечные войны.