Мекка мичмана Зуева, или асимметрия парадного фасада
«Под самым красивым хвостом павлина скрывается самая обычная куриная жопа».
— Фаина Раневская
В одно из тех селений под Тихвином, где по весне дороги раскисают до такой степени, что сапог, ступив, уже не вполне уверен в своем возвращении, прибыл на краткую побывку старший мичман Зуев.
Был он человеком нестарым, плотным, усатым, с тем специфическим выражением лица, какое приобретают люди, подолгу служившие в Заполярье и уверенные, что мир должен функционировать строго по корабельному Уставу.
Мичман на флоте — это не просто звание. Это столп. Монолит. Одевается мичман почти как офицер, кроится по тем же лекалам, и только маленькие звездочки на погонах выдают его рабоче-крестьянское происхождение. Еще там, в Школе техников, юному Зуеву намертво вбили в голову главную доктрину. Как любил орать, брызгая слюной, их свирепый старшина курсантской роты: «Муштра, товарищи курсанты, — это основное оружие борьбы за живучесть!»
И Зуев усвоил это блестяще. Маршировать печатным шагом, бриться ледяной водой и благоговейно тянуться перед начальством он умел в разы лучше, чем разбираться в хитросплетениях вверенной ему материальной части. Флотская гордыня, любовь к парадному фасаду въелись в его генетический код.
Приехал он посетить матушку. Та жила одна, в избе с вечной геранью на окне и устоявшимся запахом сушеных яблок. Увидев сына в полной форме, она всплеснула руками, прослезилась и тотчас же вынесла вердикт:
— Ну, слава тебе, Господи! Хоть погляжу, какой ты у меня стал... важный.
И действительно, мичман Зуев был невыносимо важен. Черный китель сидел на нем как влитой. Фуражка с золотым крабом была сдвинута под лихим, но строго уставным углом, а на ногах ослепительно, как зеркала, сияли знаменитые «хромачи» — блестящие хромовые ботинки, начищенные до состояния черной ртути. Зуев не шел по деревне, он нес себя, как стратегический подводный крейсер несет свой флаг.
Но русская деревня, как известно, органически не терпит чужой гордыни и принимает её лишь для того, чтобы немедленно и со вкусом осадить.
Не прошло и часу, как к избе потянулись старые друзья — люди с красными, обветренными шеями и добродушием шумным и тяжелым. Сначала его увели в один дом, где потчевали странным, бескомпромиссным самогоном. Оттуда его бережно перенесли во второй, где ждали с каким-то мстительным восторгом и брагой — словно селянам было физически приятно убедиться, что человек с атомной лодки пьет ровно так же, как смертный тракторист. А к ночи компания предсказуемо очутилась в сельском клубе.
В клубе было душно, деревянный пол ходил ходуном. Девки визжали, парни приосанивались, а мичман Зуев, наглухо забыв о субординации Вселенной и матушке, отплясывал в своих хромачах так, словно от амплитуды его коленец зависело боевое могущество Северного флота.
Он был в ударе. Он чувствовал себя покорителем пространств.
Под утро, когда небо начало бледнеть, а петухи стали перекликаться по дворам, вспомнил Зуев о старой любви. Жила она на другом краю села. Женщина уже обремененная хозяйством и мужем на вахте. Потому ждала она его не на виду у всех, а у себя, по темному времени. Эта мысль придала мичману феноменальную решимость.
Он поправил фуражку, одернул китель и двинулся.
Шел он противолодочным сложным курсом, маневрируя и уходя от слежения. Но у старшего мичмана Зуева со времен Гаджиево выработалась религиозная привычка: когда на берегу земное притяжение и спирт окончательно одолевали его, он падал лицом непременно в ту сторону, где, по его компасному представлению, находился родной пирс. Как настоящий флотский столп, он знал, где святыня. И падал всегда вытягиваясь во фрунт, чтобы патруль увидел в его позе не пьяное безобразие, а строгий вектор направления на базу.
И вот нынче ночью случилось то же самое. На полпути к своей любви мичман внезапно остановился. Качнулся, точно ловя пеленг. И с достоинством, почти торжественно, рухнул лицом туда, где покоился Северный флот. Увы, под лицом Зуева оказалась не суровая скала, а глубокая, жидкая весенняя колея, щедро удобренная местным коровьим стадом.
Солнце поднялось высоко, когда мичман начал приходить в сознание. Сквозь вату похмелья до него донеслись голоса местных пацанов. Зуев открыл глаза. Ощутил чугунную тяжесть в голове. Поднявшись на локтях, он посмотрел на детей с недоумением человека, с которым обошлись категорически неуставным образом.
Зуев сел. Крякнув, встал. И, не говоря ни слова, чеканным зигзагообразным шагом направился к ближайшей уличной колонке. Уроки Школы техников не прошли даром: борьба за живучесть началась.
Взявшись за длинный железный рычаг, он качнул его — из гусака хлынула ледяная вода. Во внутреннем кармане тужурки имелось всё: зеркальце, бритвенный станок, обмылок «Земляничного» и зубная щетка.
Он действовал быстро и сухо. Умыл лицо ледяной водой. Почистил зубы сухой шетеой так остервенело, словно выскребал вчерашний позор. Выбрился на ощупь,и даже поправил кантик на шее, и принялся за форму.
Внешний вид был спасен с цирковым искусством. Он чистил сукно ладонями и носовым платком, сбивал влагу с хромачей. Перед умывальником стоял уже не ночной гуляка, а образцовый военный моряк: воротничок чист, пуговицы горят золотом, грудь выгнута колесом. Фронт у него был исключительный, идеальный, парадный, в чем он убедился осмотрев себя с помощью своего походного зеркальца.
Когда Зуев, закончив туалет, гордо выпрямился и повернулся к мальчишкам спиной, пацаны синхронно разинули рты. Они онемели. В их распахнутых глазах застыл восторг, граничащий с мистическим, почти религиозным шоком.
Сам Зуев осознавал свою полностью восстановленную честь, и расценил этот детский столбняк как дань уважения военно-морскому флоту. Привычным жестом пригладив ладонями грудь, он чеканным шагом двинулся дальше.
К любви. Он шел как герой. Как покоритель. Как атомный ракетоносец, ломающий торосы бытия.
Любовь, разумеется, давно его не ждала. Коровы были выгнаны в стадо, утренние иллюзии рассеялись. Когда же он материализовался у ее калитки — подтянутый, строгий, благоухающий «Земляничным» мылом, — женщина сперва даже не поняла, кто это.
Потом поняла. Сделала шаг навстречу. И вдруг замерла. Лицо её исказилось так, словно она увидела перед собой не первую любовь, а всадника Апокалипсиса.
Мичман попытался выдавить нежную, многозначительную улыбку. Он хотел сказать что-нибудь значительное. Напомнить молодость, сирень, сеновал.
Но женщина, обремененная сельским хозяйством, не дала ему произнести ни звука. Молча, с перекошенным лицом, она схватила прислоненную к крыльцу тяжелую палку и погнала мичмана со двора с такой звериной яростью, с какой выгоняют чуму:
— Пошел! Пошел отсюда, окаянный! Скотина! Зараза! Вон пошел! Герой! Остолопина флотская!
И старший мичман Зуев, элита, опора флота, человек, только что одержавший грандиозную победу над хаосом бытия у колонки, — отступил.
Он шел по улице молча но с достоинством. Насколько это физически возможно, когда тебя без видимых причин прогнали палкой. В его душе клокотало праведное недоумение. За что?! Он же идеален! Он выглажен, выбрит, он принес ей свою безупречную моряцкую стать, а она... О, эти женщины! Непостижимые, истеричные, глупые создания, не способные оценить истинного мужского величия!
А матушка, увидев приближающегося сына издали, только горестно перекрестилась.
Она молча завела его в избу. Зуев, вымотанный битвой с деревенской несправедливостью и внезапно навалившимся похмельным сном, тяжело скинул хромачи и, не раздеваясь, полез на старые, широкие деревянные полати. Ему хотелось только одного — забыться.
Он уже погружался в вязкую, спасительную темноту, когда снизу, от печки, донесся тихий, полный безграничной материнской скорби голос:
— Господи Иисусе... Да как же тебя так угораздило-то, сынок? Вся спина ведь... от самого затылка и до пят — сплошным толстым слоем в коровьем дерьме...
Но Зуев этого уже не слышал. Он спал богатырским сном праведника.
И пока он спал, старая мать, тихо вздыхая, оттирала жесткой щеткой в деревянном корыте его морскую гордость. Она выстирала китель, выскоблила брюки, отмыла каждый сантиметр черного сукна, высушила всё над горячей печью и отутюжила тяжелым утюгом. К утру форма сияла первозданной, нетронутой чистотой.
Проснувшись, старший мичман Зуев наденет свежий китель, начистит хромачи и выйдет на крыльцо всё тем же непогрешимым покорителем морей. Он никогда не узнает правды. До конца своих дней он будет свято верить, что та женщина прогнала его из-за своей невыносимой, вздорной бабьей глупости.
Жизнь — парадоксально жестокая, но по-своему невероятно милосердная штука.
Ты можешь усвоить все уроки муштры. Ты можешь до блеска вычистить свой фасад, выгнуть грудь колесом и гордо чеканить шаг, свято веря, что ты безупречен и полностью готов к жизненному триумфу. И ты даже не будешь подозревать, что весь твой задний план по самые плечи вымазан в грязи.
Но если ты до сих пор идешь по жизни с гордо поднятой головой, уверенный в своей абсолютной правоте и святости своей формы одежды или души, — не обольщайся. Это вовсе не значит, что ты не падал лицом в навоз.
Это значит лишь то, что кто-то очень тебя любящий — тихо, пока ты спал, — отмыл твою спину. Чтобы ты мог и дальше верить в свое величие
