Царство Сергеев и мхатовский таджик Ракетного Подводного Крейсера⁠⁠

«И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, потому что нас много». (Евангелие от Марка, 5:9)

Я спустился в пятый отсек. В святая святых ракетной боевой части (БЧ-2), которую во всем подплаве метко крестили «китайской слободкой».

Прочие обитатели стального чрева, особенно перемазанные «маслопупы» из БЧ-5, считали нас чем-то вроде элитного цыганского табора. Во-первых, за нашу демографическую плотность, решительно поправшую все санитарные нормы: нас в пятом было столько, что при каждом повороте туловища ты неизбежно вступал в интимный контакт с плечом товарища. Во-вторых, за стойкое убеждение остального экипажа, что «китайцы» целыми днями бьют баклуши, созерцая ракетные шахты в позе лотоса.

Но мы-то знали правду. Нас называли китайцами за массовку, но пахали мы именно так, как пашут настоящие сыновья Поднебесной — до седьмого пота, до кровавых мозолей, обслуживая сложнейшее железо, пока «маслопупы» пребывали в блаженном неведении о тонкостях предстартовой подготовки. В этом стальном цилиндре за нашей «восточной загадочностью» скрывался ежедневный, труд, невидимый для тех, кто привык мерить службу только количеством пролитого масла.

Итак, мичман К. сдал меня, словно ценную бандероль с описью вложения, старшему мичману М. Тот, тертый флотский калач с глазами человека, видевшего виды и имевшего виды на все эти виды, оценил меня взглядом потомственного ростовщика и вынес вердикт:

— О, это мой клиент. Буду твоим личным куратором. Рундук — на базу, иначе "годки" у тебя изымут все что более-менее из путевого. Я безропотно отдал свой тощий вещмешок.

— Слушай Лёха, — изрек М., запирая мое имущество в рундук с надежностью швейцарского банка. — Сейчас стервятники начнут кружить, пытаясь отжать «лишнюю» фланку. Пароль один: «У меня всё забрал М. Вопросы к нему».

Это была гениальная, непробиваемая броня. Позже, когда один особо ретивый турбинист-«годок» подкатил ко мне с «выгодным предложением» по перераспределению собственности, я сделал лицо кирпичом и произнес заветную формулу. Тот цыкнул с досадой: «Бесполезно», и исчез за переборкой.

Затем последовала аудиенция у командира БЧ-2, капитана третьего ранга Николая К. Он пожал руку — крепко, без офицерской брезгливости. Слава «юродивого с Новым Заветом» (да-да, Библия прошла со мной все круги флотского чистилища, и никто её не тронул ) долетела и до него. Николай Валентинович посмотрел на меня прямо и без лишнего политеса рубанул:

— У нас тут, брат, не Смольный институт. «Годковщина» в наличии, врать не буду. Но мы с ней воюем. Тебя будут щупать, гнуть и прессовать. Работу "карасёвскую" делай честно, но унижениям не поддавайся. Если прижмут с кулаками — сразу ко мне. Не утаивай.

Жаловаться я, конечно, не собирался, и уже мысленно подготовил себя к предстоящей "карасёвке" (первый год службы в ВМФ) пощупывая на скулах места, на которых, как я думал, скоро появятся следы той самой "годковщины".

А потом из щелей, будто тараканы на свет, поползли старослужащие. Как мне показалось, все они были как на подбор - "качки". Я был последним «карасем» призыва, запрыгнувшим в уходящий поезд экипажа. Декабрь, иерархия зацементирована, места под скудным северным солнцем распределены. Дело в том, что экипаж уже был в полном комплекте, и я оказался лишней штатной единицей.

И тут провидение явило мне Серёгу Д. Это был не человек, а ходячий утес. Гора мускулов, способная гнуть ломы одним лишь неодобрительным взглядом, но с добрыми-добрыми глазами, в которых плясали хитрые чертенята. Оказалось, мы с ним одной крови — один боевой номер. Я должен был зайти на его боевой пост после его демобилизации. Он сгреб меня в охапку своей медвежьей лапой и проревел на весь отсек иерихонской трубой: — Внимание! Вот этот человек — мой! Кто его тронет — будет иметь дело лично со мной! Вопросы?

Из люка соседнего отсека высунулась перекошенная рожа еще одного "годка" по кличке Зверь, уже потиравшего руки в предвкушении свежего мяса. Серёга ткнул в него пальцем, похожим на сардельку-убийцу: — Ты, Зверь! Слышал меня? Брысь в тину!

Зверь перестал улыбаться и мгновенно самоликвидировался. Так я получил охранную грамоту и статус неприкосновенного запаса.

В нашем отсеке сложилось настоящее Царство Сергеев. Имя «Сергей» здесь было не идентификатором личности, а, похоже, почетным званием. Мои дружки-«караси», Серёга К. и Серёга Ж., работали суфлерами, помогая мне не запутаться в этом серпентарии тезок. Компания подобралась эпическая: Серёга З., Серёга Б. и Серёга И.

О последнем стоит сказать отдельно. Он занимался прикладной химией на материале собственного тела — закачивал под кожу костяшек пальцев прокипячённый парафин. Кулаки его напоминали боксерские перчатки, отлитые из свинца.

Одним ударом в лоб, такие кулаки оставили синяки сразу под обоими глазами противника — оптом, так сказать (это я видел своими глазами уже пару месяцев позже). Экономия сил и времени колоссальная. Для статистики среди них затесался Валера П.

Среди этого славянского монолита выделялся Шерали. Типичный сын солнечного Таджикистана: худощавый, невысокий, тихий. Но в глазах его плескалась такая вселенская грусть, что хотелось вызвать ему имама. Видно было, что «годковщина» пожевала Шерали изрядно. Он всегда молчал, сливаясь с переборками, и я грешным делом думал, что парень просто не владеет языком.

Но однажды Шерали заговорил. Я чуть не выронил челюсть на палубу. Он заговорил на «Русском Высоком Штиле». Это был язык не матроса, а профессора филологии! Безупречная дикция, мхатовские паузы, богатейший лексикон. Ни малейшего акцента, лишь благородная певучесть старой интеллигенции Душанбе. Этот «забитый таджик» оказался аристократом духа, заброшенным судьбой в наш железный трюм. За маской грустного молчуна скрывалась глубина, недоступная многим «авторитетам» с парафиновыми кулаками.

Вот так, под тройным щитом — административным (М.), командным (Николай К.) и физическим (Серёга Д.) — в окружении Легиона Сергеев и загадочного принца-философа Шерали началась моя служба на К-84.

И всё было почти пасторально. Идиллия в стальной трубе. Пока мы не сходили в автономку и не наступили роковые «100 дней до приказа». Тогда спирт выжег «годкам» остатки инстинкта самосохранения, и карма настигла их в самый момент дембеля. Но это — уже совсем другая история, полная саспенса и справедливого возмездия...

(продолжение следует)