Первые шаги на борту АПЛ: К-84 и кислотные кружева⁠⁠

И повелел Господь большому киту поглотить Иону; и был Иона во чреве этого кита три дня и три ночи… Из чрева преисподней я возопил, и Ты услышал голос мой.

Книга Пророка Ионы 2:1,3

Наконец жернова флотской судьбы, скрипнув, провернулись в нужную сторону. Меня изъяли из экипажа Дыкина, будто инородное тело. За моей душой явился вестник перемен – мичман Коробочкин. Трансфер осуществлялся на элитном транспорте Северного флота, именуемом в просторечии «скотовоз». Это был суровый, словно лицо боцмана, КамАЗ, в крытом кузове которого вдоль бортов тянулись деревянные лавки. Универсальная колесница, предназначенная для перевозки двух равнозначных для флота субстанций: дров и личного состава.

Довезли до Гаджиево. Полярная ночь, пирс, черная вода, в которой отражаются редкие фонари и, если повезет, звезды...

И вот я ступаю на борт. Это был момент истины.

Корпус атомного крейсера покрыт толстым слоем специальной резины (для поглощения гидролокационных сигналов, как пишут в умных книжках). Но когда ты наступаешь на него ногой, наука отступает. Под сапогом пружинит палуба. Она мягкая. Теплая. Она – живая. В тот момент, стоя на мокрой спине этого стального кита, я влюбился в К-84. С первого шага, с первого вздоха, невзирая на все ужасы и страшилки, которыми меня кормили в учебке.

Саша Борисов, электрик из первого экипажа, напутствовал меня, словно старец юного послушника:

– Лёха, не дрейфь. В экипаже Курдина тебе будет легче. Там люди... помягче, что ли. Масло, по крайней мере, никто у тебя изо рта вырывать не будет.

И ведь, черт возьми, он оказался прав (Ну, почти, с поправкой на флотский коэффициент погрешности).

Я спускаюсь в Центральный Пост. Святая святых. Латунная табличка сияет иконой: «РПК СН К-84». Лодка дышала. Это была симфония звуков: где-то жужжали вентиляторы, попискивала аппаратура, пощелкивали реле. Организм жил своей сложной, непостижимой жизнью.

А потом ударил Запах. В нос шибануло чем-то резким, кислым, электрическим. Этим амбре несло со второго и третьего отсеков, из преисподней аккумуляторных ям. Там как раз шло таинство замены электролита. Местные электрики, жрецы кислотного культа, дефилировали в робах, которые любой парижский кутюрье принял бы за изысканное кружево. Жуткий рассол прожигал казенную ткань насквозь, превращая одежду в решето, а матросов – в оборванцев постапокалипсиса.

Я миновал третий отсек. Из штурманской и радиорубки выглядывали любопытные лица. Вышел боцман, улыбнулся. Атмосфера казалась почти домашней. Но потом я отдраил переборку в четвертый отсек. И остолбенел.

Это был не корабль. Это был храм Техногенного Бога. Космодром, спрятанный под водой. Справа и слева, уходя в бесконечность, тянулись ряды циклопических «бочек» – ракетных шахт. Я знал теорию, знал, куда иду, но Масштаб... Он давил на психику.

Всё пространство было опутано венами труб, утыкано клапанами, задвижками, бирками. Всё вибрировало, гудело, накапливая энергию распада. Я, нагруженный вещмешком, будто верблюд, еле полз по трапу. Лестница в этой стальной трубе казалась бесконечной, как путь к спасению.