«Почему мы профукали флот»: пьяная исповедь офицеров в поезде Мурманск-Москва⁠⁠1

«Военно-юридический аппарат был великолепен. Такой аппарат есть у каждого государства, стоящего перед общим политическим, экономическим и моральным крахом». (Ярослав Гашек, «Похождения бравого солдата Швейка»)

Это купе поезда «Мурманск — Москва» было не просто средством передвижения. Это была алхимическая колба, в которой плавилась уходящая эпоха.

На календаре значилось 12 июня 1993 года — второй в истории День независимости России. Страна обрела независимость, но пассажиры поезда №43 еще не понимали, от чего именно: от здравого смысла, от зарплаты или от своего имперского прошлого. За окном мелькали чахлые карельские березки, а внутри, в густом маринаде из сигаретного дыма, перегара и запаха копченой рыбы, вершился страшный суд над Военно-Морским Флотом.

Я, матрос Тузов, ехал домой. Мой дембельский альбом лежал в моей голове, исключительно в виде воспоминаний, а сам я сидел на верхней полке, слившись с дерматином, как Будда, достигший нирваны. Я молчал и слушал. Дорога матроса никогда не кончается, и этот вагон был ее чистилищем.

На нижних полках разворачивалась античная трагедия в трех лицах.

Первым солировал Майор с плавмастерской — человек с лицом, вырубленным из куска заполярного гранита. Он резал сало на газете и методично уничтожал систему. — Знаете, когда мы профукали флот? — вопрошал он в пространство, орудуя ножом, как штыком. — Когда из боевого офицера сделали няньку с тряпкой! В Уставе черным по белому: кто контролирует матроса? Старшина и комод! А мы? Мы заставили каплея нюхать матросские портянки. У него, мать вашу, ядерный реактор за спиной, а он должен следить, помыл ли «карась» шею! Мы вырастили поколение контролеров. Командир боится не американскую торпеду получить, а звонок из прокуратуры. Раньше как было? Был «годок» — сукин сын, но наш сукин сын. Офицер знал: отсек держит «дед», и механизмы крутятся. А сейчас? Собрали один призыв, все равны, как бараны. А раз все равны, значит, правит тот, у кого кулак тяжелее и совести меньше!

С полки напротив свесился Гражданский, бывший мичман, судя по выцветшим татуировкам на костяшках. — Истину глаголишь, майор, — хрипло поддержал он. — Демократия на подлодке — это пробоина в прочном корпусе. Я служил на «железе», где годковщина была, но с умом. У нас отсеком рулил азербайджанец-старослужащий. Свет рубанут — он с секундомером стоит. Не уложились в норматив по БЗЖ — спать не ляжет никто! Ни «караси», ни сами «годки». Мы там летали, как ошпаренные, зато корабль был — конфетка. А потом меня перевели на новострой. Там все с одного призыва, никаких традиций, сплошное равенство и братство. Знаете, чем кончилось? ЧП за ЧП, пока половину экипажа не списали. Страх должен быть. Не уставной, так животный.

В Апатитах дверь купе с грохотом отъехала, и в нашу колбу ввалился Лейтенант. Молодой, уже вдупель пьяный, благоухающий чужими духами — он только что вырвался из объятий гарнизонной любви. Услышав обрывок фразы, он сходу бросился на амбразуру: — Бред! Вы рассуждаете категориями пещерных людей! — взвизгнул лейтенант, пытаясь сфокусировать взгляд на куске сала. — Армия — это не стадо приматов! Это воинский коллектив! Вы на Наполеона посмотрите! Он расстреливал офицеров за рукоприкладство, потому что победа — в рюкзаке у солдата! А американцы? Там сержант заставит отжиматься на палубе под пожарным шлангом, и это воспитание! А у нас? Полковнику дают три года тюрьмы за то, что он отвесил пендель матросу, который послал его нахер! Вы понимаете, что мы нянчимся с инстинктами самца «хомо сапиенс», вместо того чтобы ломать их через колено Уставом?!

Майор посмотрел на лейтенанта так, как смотрят на говорящую табуретку. — Наполеон... Американцы... Ты, лейтенант, еще скажи, что в 1945-м Берлин по Уставу брали. Ты знаешь, откуда эта гниль пошла? Думаешь, после войны фронтовики салаг били? Хрен там! Фронтовики знали цену жизни. Гнойник лопнул в 70-х, когда реальную работу подменили политзанятиями и красивыми отчетами. Партийно-политическая глупость! Командира, который вскрывал гнойник, снимали с должности. А того, кто всё прятал под ковер и докладывал о «сплоченности рядов», делали адмиралом. Вот система и сгнила с головы.

Тут подал голос Каплей с БДРа. До этого он методично перегонял казенное «шило» (спирт) из стакана в организм, сохраняя аристократическую бледность лица. Он был похож на разочарованного Мефистофеля в тельняшке. — Господа, вы всё спорите о следствиях, — тихо произнес он, и в купе воцарилась тишина. — А я вам расскажу о природе человека. Служил я на новостройке. Командир наш, романтик хренов, решил сломать систему. Поклялся, что у него на борту будет город Солнца. Выбил экипаж из молодых. Контроль был тотальный. Мы, офицеры, дежурили в столовой — следили, чтобы «карасям» доставалось мясо и масло. Мы заставляли немногочисленных «годков» мыть посуду. Мы охраняли сон молодежи после обеда, как цепные псы. Тепличные герани, а не матросы!

Каплей выдержал мхатовскую паузу, налил себе еще полстакана и выпил, не морщась. — И что вы думаете? Прошло полтора года. Наши нежные цветы жизни, вскормленные маслом и уставной любовью, сами стали подгодками. Пришел новый призыв. И первое, что сделали наши «герани» — запретили молодым спать после обеда и отобрали масло. Мы их приперли к переборке: «Вы что, твари, творите?! Мы же вас лелеяли!» А они смотрят ясными глазами и отвечают: «Так положено, товарищ командир. Традиция».

Лейтенант открыл рот, чтобы что-то возразить, но каплей пригвоздил его взглядом: — Не перебивай, юноша. Помнишь приказ Главкома Горшкова? Ноль-ноль-сто-одиннадцать. Зима восемьдесят второго. Тогда на ТОФе двух «годков» расстреляли за зверства. Приказ зачитывали перед строем. И что? Кто-то одумался? У нас матросы плакали от умиления, слушая, как кого-то там расстреляли, а вечером шли в трюм пробивать фанеру молодым. Потому что армия — это не Марс. Армия — это просто 11-й и 12-й класс нашей больной школы. Вы берете общество, выдергиваете из него пацана с его подъездным говном, запираете в железной банке под водой и требуете, чтобы он стал ангелом? Конвейер по растлению душ начинается не в казарме, он начинается в семье, где батя бьет мамку, а мамка бьет сына. Мы просто проявляем эту пленку!

Майор тяжело вздохнул и кивнул: — Связь времен прервалась. Раньше был «годок» — теперь зэковский «дед». Раньше был ДМБ — теперь пошлый «дембель». Сленг сменился с флотского на тюремный. А почему? Потому что выгребли дно общества. И теперь мы, офицеры, должны быть дрессировщиками в этом цирке-шапито.

— А я вам скажу, как это решить! — лейтенант все же прорвался, размахивая руками. — Вахтовый метод! Сержанты по контракту! Три сержанта ночуют в казарме сутки через трое за тройной оклад! Как на гражданском флоте! Платите деньги — и они будут служить! — Деньги? — усмехнулся Гражданский. — Да пока в башке гной, никакие деньги не помогут. Начнется вымогательство уже по контракту. Тут карантин нужен. Старых уволить, новых набрать, и чтобы между ними — бетонная стена. Иначе эта чума передается воздушно-капельным путем.

Они спорили еще долго. Под мерный стук колес в купе расстреливали офицеров, отменяли Уставы, вводили военную полицию и обращались к Богу. Это был бесконечный русский разговор, бессмысленный и беспощадный, как сама наша история.

А я, матрос Тузов, лежал на верхней полке и улыбался в темноту. Я слушал, как они пытаются распутать этот гордиев узел, разрубить который мог только один приказ — Приказ об увольнении в запас.

Мой личный карантин закончился. Я оставлял позади «китайскую слободку», «скотовоз» трясущий души гаджиевских и оленегубских военморов, Царство Сергеев и парафиновые кулаки. Поезд мчался сквозь ночь новой, независимой страны, которая еще не знала, что всё, о чем спорили эти уставшие мужики в прокуренном купе, останется с ней навсегда.

Потому что меняются флаги, эпохи и названия стран, но запах заспиртованного хлеба и непреодолимая тяга русского человека к созданию невыносимых условий для ближнего своего — бесконечны.

Поезд ухал в темноту. Я спал. Я был свободен.