KirillSpiney

Как человек, который сам время от времени использует ИИ для написания статей и перевода книг, не могу не перестать следить за этим о дивным новым миром. В один день сего мира мне ИИ кажется демократизирующим инструментом (вспоминаем 100-строчный ИИ, который может вам построить космическую ракету), а в другой – новым инструментом манипуляций и контроля (вспоминаем шиву-музыканта, создавшего тысячи аккаунтов себя под разными именами и заработавшего миллионы [как-то двусмысленно и контр-интуитивно]. вспоминаем корпорации, владеющие крупнейшими информационными активами).

Интересная деталь, на которую мало кто в X (я иногда туда заплываю) обращает внимание, состоит в том, что этот тренд, судя по всему, замедлился, и последующего роста объёма мы можем не наблюдать. Авторы это связывают с тем, что, дескать, рекламная выдача плохо работает на ИИ-тексты (ибо сами же рекламные боты, которые анализируют тексты, умеют распознавать, что это ИИ? – хочется мне спросить). Короче, охлаждение видят авторы, охлаждение. Посмотрим, надолго ли хватит хладогена.

Подписаться на телеграм-канал.

Опыт Тессы Оллендорф – медиа-менеджерки, которая во время пандемии перевела команду на четырёхдневку – яркий пример того, как можно изменить ситуацию. Из 57 сотрудников за весь эксперимент ушёл всего один человек. Постоянный состав позволил глубоко изучить бизнес клиентов, предлагать новые идеи, не отвлекаясь на обучение новичков. Клиенты были поражены стабильностью команды: текучка составляла всего 1%, а качество работы при этом оставались на высоте на долгой дистанции.

Схожие результаты наблюдаются и в медицине. В больнице Университета Темпл (Филадельфия) четырёхдневка для руководителей палатных медсестёр снизила добровольную текучку до нуля, а показатели здоровья пациентов улучшились. В Нью-Джерси эксперименты с 49 менеджерами показали выдающийся результат по Mayo Clinic Well-Being Index: показатель дистресса -0,82 против 1,29 в контрольной группе и 2,11 по национальной шкале. В больницах Хизер Вельтре отметила: «Никто из участников не уволился, несколько человек даже отозвали заявления об уходе, узнав о четырехдневке».

Эффект стабильности проявляется и в государственном секторе. В местном совете Великобритании текучка снизилась на 39%, а количество заявок на вакансии выросло на 53%. При этом сотрудники стали более вовлечёнными, улучшилось психическое и физическое здоровье, а ключевые показатели эффективности остались на прежнем уровне или выросли.

Парадокс в том, что четырёхдневка работает и там, где «есть ресурс», и там, где его нет. В компаниях с низкой интенсивностью – потому что можно. В местах высокой нагрузки – потому что иначе нельзя. В любом случае результат один: стабильность команды перестаёт быть абстрактной HR-целью и превращается в стратегию. Четырехдневная рабочая неделя экономит ресурсы, удерживает знания внутри организации, повышает продуктивность и открывает новые возможности для развития.

По материалам новой главы книги Джульет Шор «Четырёхдневная рабочая неделя: как снизить стресс, повысить благополучие и работать умнее».

Телеграм-канал.

Так можем ли мы – и выбираем ли мы – работать добровольно? Самый естественный ответ звучит: «Разумеется». Однако утверждение «я работаю, потому что хочу работать, и точка» игнорирует множество внешних сил, которые заставляют нас работать, – сил куда больших, чем мы сами, сопротивляться которым практически невозможно. С одной стороны, можно сказать, что мы просто обнаруживаем себя уже работающими. И это не кажется надуманным, если вспомнить привычный жизненный маршрут: сначала детский сад и школа. Едва ли кто-то из нас сказал бы, что это был наш собственный выбор. Трудно даже утверждать, что это был выбор родителей или опекунов: а что им ещё оставалось делать, кроме как отправить ребёнка в школу, когда пришло время? Затем наступает момент, когда мы начинаем работать – может быть, после попытки поступить в университет, а может, и раньше. Был ли это личный выбор в большей степени, чем поход в начальную школу? Или же «рельсы» были заранее проложены и смазаны, так что работа стала единственным естественным вариантом?

Конечно, можно сказать, что мы проявляем свободную волю, выбирая конкретное место работы из доступных вариантов. Этот выбор может создать иллюзию, что мы в принципе работаем свободно. Возможно даже, что мы действительно хотим работать; то, что этот выбор совпадает с социальными ожиданиями, само по себе не отменяет его суверенности. Но антитруд, по меньшей мере, усомнился бы, что это справедливо хотя бы для большинства работников.

Следуя за Джордж М. Аллигер «Антитруд: психологические исследования его принципов, проблем и решений».

Телеграм-канал.

Вообще много что еще там сказано про критику технологического детерминизма, и централизацию государств, и когнитивные механизмы выбора форм труда, но вот мне понравился следующий пассаж про одних из первых наемных трудяг в истории, а именно — работников некрополей, которые жили в небольших, специально построенных посёлках (Кахун, Дейр эль-Медина, Телль эль-Амарна), где трудились над строительством гробниц для очередных фараонов. Вот как производилась оплата их труда:

Выплаты производились на 28-й день месяца, за следующий месяц. Основной платёж осуществлялся зерном […]. В зерно входила полба, из которой мололи муку, и ячмень, из которого варили пиво. Другие поставки от государства включали рыбу, овощи и воду; а для бытовых нужд – дрова и глиняную посуду. Менее регулярными были поставки лепёшек, готового пива и фиников, а в праздничные дни или по другим особым случаям рабочим выдавались премии, включавшие соль, натрон, кунжутное масло и мясо.

Интересно, что такое натрон и зачем он нужен.

Между прочим, они же известны тем, что в двадцать девятый год правления Рамсеса III (около 1158 г. до н.э.) организовали первую зафиксированную в истории забастовку – поводом стало несвоевременное получение зарплаты. Какие славные некропольщики!

Вообще, если я правильно понимаю мысль автора (и даже если неправильно, но вот так интерпретирую), то под конец главы автор выходит на идею того, что современный "свободный" наемный труд не обязательно является чем-то более лучшим, чем даже рабский труд в прямых своих проявлениях. Например, вот:

В первой половине XIX века «раб оставлял себе 10 франков в месяц сверх стоимости питания и жилья. Свободный работник 1903 года получал 0,45 франка в день с рационом или 1-1,5 франка в день без него, то есть около 11,25 франка в месяц сверх расходов на еду. Хотя следует осторожно относиться к этим цифрам, похоже, что владельцы рабов вели переговоры для своих рабов успешнее, чем свободные работники капиталистической эпохи – для самих себя. Более того, последние не всегда были уверены, что будут работать и, следовательно, есть, в отличие от рабов.

Из этого не стоит делать вывод, что рабство лучше нерабства, но это исторически показывает, как наемный труд не всегда представлялся чем-то прогрессивным в таких даже прямых, утилитарных отношениях.

По материалам Марсель Ван Дер Линден «Рабочие мира: очерки по глобальной истории труда (Исследования по глобальной социальной истории)»

Подписывайтесь на телеграм-канал.