Ernest94

Дети обожали его и ждали каждую смену с нетерпением.

Адам искренне улыбался. В моменты, когда нет смерти, страха и боли, а есть только детские улыбки и радость, его душа жила.

— Итак, — он обвёл глазами детей. — Как думаете, чем мы сегодня займёмся?

Девочка тянула руку так высоко, будто собиралась взлететь.

— Давай, Лиззи.

— Мы будем смотреть мультфильм! — выпалила она.

Дети радостно закричали и захлопали. Их смех разлетался по коридорам хосписа, неся с собой слабые ниточки надежды.

— Русалочка! Том и Джерри! Дятел Вуди! — перекрикивали друг друга дети, будто верили, что победит тот, чьё название прозвучит громче.

— Так, ребята, тише, тише, — Адам пытался успокоить их, не переставая улыбаться. — Для мультфильма уже поздно. Вы устали, и вам скоро нужно идти спать.

— Нет! Не спать! Мультики! — кричали дети, не желая снова оставаться в одиночестве в своих палатах.

Их можно было понять. Они целыми днями на процедурах, осмотрах и под капельницами. Им больно, страшно, и времени побыть детьми почти не оставалось.

— Давайте так. Посмотрим мультфильм, но только завтра.

Он сразу получил море детской критики и терпеливо подождал, пока они немного затихнут.

— Давайте поговорим о мечтах.

Дети быстро затихли и в их глазах загорелся огонь.

— О чём вы мечтаете больше всего? Давайте начнём с Билли.

Билли вскочил и изобразил классическую позу бодибилдера.

— Я мечтаю стать терминатором, когда вырасту! — голос он сделал грозным, по крайней мере ему так казалось.

Дети захлопали, и Адам засмеялся. Он был именно там, где его душе было нужно.

Мальчик сел, и руку потянула Лиззи. Адам кивнул ей, и она поднялась с ковра.

— А я мечтаю стать принцессой. Хочу носить красивые платья и ходить с принцем на бал.

Девочка обняла себя руками и закружилась. Внезапно, не удержав равновесие, она мягко шлёпнулась на пол. Дети громко засмеялись, и Лиззи нахмурилась, но почти сразу влилась в общий смех.

— Ты и так уже принцесса. Можешь выбрать другую мечту.

Стэн подмигнул ей, и бледное от болезни личико девочки вдруг стало наливаться красками. Она улыбнулась и опустила голову.

— Можно мечтать о многом, — Адам наслаждался моментом. — Необязательно иметь только одну мечту.

Молодые медсёстры заглядывали в игровую. Они смотрели, как почти увядшие цветы жизни оживают, пусть и на короткое время. Неважно, что будет потом. Главное, чтобы этот миг продлился ещё хоть немного.

— Так, теперь… — Адам водил глазами по кругу и увидел маленькую Марию. Она неловко тянула ручку, всю в синяках и с пластырем. — Мария! Давай ты.

— Доктор Адам, — голос девочки дрожал. — А Макс теперь в раю?

В комнате стало так тихо, что Адам слышал, как колотится его сердце. Дети посмотрели на Марию, а потом перевели взгляд на него.

Его улыбка погасла. Он попытался вернуть её, но ничего не вышло.

— Да, милая, — голос сел, и ему пришлось прокашляться. — Макс в раю.

— И мы тоже уйдём в рай? — спросил Билли.

— Все хорошие люди попадают в рай, ребята, — Адам смог улыбнуться.

— А мы хорошие? — глаза Марии блестели.

— Вы самые лучшие.

В тот вечер никто не ушёл спать в палаты. Они надели пижамы, притащили подушки и одеяла в игровую. Постелились на ковре и смотрели «Тома и Джерри» вместе с Адамом. Дети проголосовали, что этот мультфильм звучал громче остальных.

Пока вся команда работала с телами в первом ряду, Адам подошёл к раскладушке подальше от всех и открыл мешок. Тело мужчины лет пятидесяти лежало в той позе, какую ожидаешь после такой гибели: сломанная шея, раздробленная грудная клетка, рука, вывернутая в неправильную сторону.

Адам встал спиной к коллегам, осторожно приложил ладонь к голове мужчины и закрыл глаза.

Ничего.

«Что за?»

Он убрал руку и приложил снова, но результат был тем же. Пустота.

Тогда он подошёл с другой стороны, придавил пальцем фиолетовое пятно на боку. Оно побледнело и медленно, как густой сироп, возвращало цвет. Такие пятна не успевают сформироваться за минуты падения. Адам сделал разрез над сломанным ребром, но под кожей не было буйного синяка, лишь тусклое вишнёвое пропитывание. Будто кровь не хлынула в травму, а тихо сочилась в уже безжизненную ткань.

Он распилил бедренную кость, и на изломе костный мозг оказался не алым, а бледно-жёлтым, восковым. Ни единого свежего кровоизлияния. Кость сломалась, как сухая ветка.

«Странно».

Адам решил взглянуть на сердце. Он достал его, но смотрел на дряблый мешок, полный тёмной крови. Не сжатый кулак, а пустая перчатка. В крови плавали бледные студенистые сгустки, которые образовались в тишине, пока тело ещё не падало. Ни кровоизлияний, ни шока. Сердце просто остановилось. Задолго до удара.

Адам сделал вывод, что все эти страшные переломы, разрывы и вывихи лишь посмертный грим, нанесённый ударом о землю. Человек был мёртв, когда автобус начал падение.

«Теперь понятно, почему я ничего не увидел. Его сердце просто остановилось. В таком возрасте в наше время это не редкость».

Собрав анализы и заполнив бумаги, Адам перешёл к следующему мешку. Внутри лежал мужчина лет тридцати, крепкого телосложения. С такими же травмами, такая же картина.

Он подошёл к голове, коснулся лба и снова ничего.

— Что?! — вырвалось у него вслух, и он отошёл от тела.

Члены команды обернулись на его голос, но Адам жестами показал, что всё в порядке. Они кивнули и продолжили работу, а он мысленно приказал себе успокоиться.

«Не привлекай внимание».

Адам пытался напоминать себе, держать себя в руках, но пальцы всё ещё подрагивали, когда он сжимал их в кулак. Тревога сдавила грудь, не давая вздохнуть. Ему казалось, что включились не только человеческие инстинкты, а ещё и животные орали на полную.

Он заставил себя подойти к телу. Ладонь легла на голову трупа. Пустота. Кромешная тьма. Ничего.

Адам стиснул челюсть, чтобы не отдёрнуть руку, и медленно убрав её перешёл к следующему мешку. Коллеги были увлечены работой, и на него никто не смотрел.

Он расправил мешок. Женщина с лицом, полностью изуродованным падением. Чуть за тридцать. Адам коснулся её виска и снова ничего.

Озноб прокатился по спине, сковал плечи, а ноги стали ватными. Паника поднималась откуда-то из живота. Ещё чуть-чуть, и она выплеснется наружу, заставит его бежать из этого проклятого спортзала.

Адам вцепился пальцами в край раскладушки, чтобы устоять, и сделал глубокий вдох. Он опустил руки, разжал побелевшие костяшки, подошёл к очередному телу и открыл мешок.

Воздух кончился, ноги подкосились, и Адам еле удержался, вцепившись в борта. Тело вдруг стало невыносимо тяжёлым, будто кости налились свинцом. Желудок сжался. Ещё немного, и вырвет.

Адам зажмурился, но слёзы уже было не остановить. Опершись руками о края, он опустил голову. Слёзы падали на деревянный пол, и мокрое тёмное пятно под ним росло.

— Господи, прошу тебя, только не это, умоляю, — голос Адама дрожал и срывался. Он сдерживал себя из последних сил, чтобы не закричать.

Но Бог, если и был, то точно не здесь. Такого он допустить бы не смог.

*******

Макс заворожённо смотрел в окно, следя, как пейзажи сменяют друг друга. Эти края зимой были невероятно красивы. Сосны стояли в снежных шубах, скалы обледенели и сверкали на солнце, а огромные снежинки медленно падали на землю, кружась в воздухе. Озеро давно промёрзло, и вдалеке виднелись маленькие фигурки рыбаков, рассыпанные по льду, словно зёрна.

Мальчик радовался каждому мгновению и находил прекрасное в любой мелочи. Ничто больше не казалось ему незначительным. Всё имело свою цену.

Макс сидел, прижавшись носом к холодному стеклу. Он убрал лицо и увидел круглый отпечаток в центре запотевшего окна. Мальчик поднял руку, нарисовал вокруг него ровный круг, поставил две точки и добавил улыбку. Хихикнув, стёр рисунок ладонью и снова подышал на стекло, чтобы нарисовать ещё что-нибудь.

Неожиданно автобус съехал на обочину и остановился. Пассажиры недовольно зашептались, потому что следующая остановка должна была быть уже в городе. Макс залез на сиденье и на коленях развернулся назад. Прямо за ним сидели родители. Мама спала, положив голову на плечо отца, а тот устало опёрся на окно и тоже дремал.

Дверь автобуса открылась, и в салон вошёл человек. Весь в снегу, в чёрной куртке с капюшоном, под которым низко, почти на самые глаза, была надвинута кепка. Он протянул водителю купюру и, не дожидаясь сдачи, направился в конец автобуса.

Макс попытался рассмотреть его лицо, когда тот проходил мимо, но человек быстро прошёл, опустив голову, оставив за собой лишь шлейф холодного воздуха. Он словно напоминал, что за стенами автобуса не только сказочные пейзажи, но и безжалостная холодная зима.

Мама и папа спали, так и не обратив внимания на остановку. Автобус тронулся, и до Стоун-Хейвена оставалось не больше получаса.

Макс уже рисовал в голове встречу с лучшим другом и невольно улыбался. Ему нужно было столько всего рассказать Адаму, поделиться впечатлениями за большой кружкой чая и тем вкусным печеньем, которое мама обязательно испечёт по приезду.

Спустя некоторое время Макс услышал какое-то движение за спиной. Он повернулся и увидел, что человек в капюшоне уже шёл по салону обратно. Он подходил к пассажирам, касался их голов, и они словно засыпали. В задней половине автобуса все уже сидели, уронив головы на грудь.

Макса охватила тревога. У него засосало под ложечкой, и он отвернулся. Страх нарастал с каждой секундой. Он решил разбудить родителей, но когда повернул голову, уткнулся взглядом прямо в чёрную куртку.

Мальчик медленно поднял глаза.

Человек смотрел на него и улыбался. Белки его глаза были налиты кровью, а зрачки чёрные, но блестели так, будто вместо них было вулканическое стекло.

Макс обернулся к родителям, но они всё так же спали, только теперь их головы были опущены ещё ниже, и от покачивания автобуса они безвольно мотались из стороны в сторону.

Он снова посмотрел на незнакомца и хотел закричать, но человек поднёс палец к губам и тихо зашипел.

Макс застыл, глядя в его чёрные глаза.

Человек медленно положил руку ему на голову, и мальчик резко обмяк.

— Останови здесь, — сказал человек, повысив голос, чтобы водитель услышал его сквозь шум двигателя.

Водитель покосился в зеркало заднего вида и продолжил следить за дорогой.

— До города пара минут всего, парень. Тут опасный участок, у скалы...

— Я сказал останови, — его голос стал жёстче. Короткая пауза, и он добавил тише, но с той же стальной ноткой: — Пожалуйста.

Водитель не стал спорить. Сбавил скорость, съехал на обочину, поставил автобус на ручник и открыл дверь. Холодный воздух тут же ворвался в салон.

— Спасибо, — бросил человек, и в этот момент он уже стоял рядом с водительским сиденьем.

Водитель повернулся, чтобы что-то сказать, но не успел. Рука незнакомца коснулась его лба, и он обмяк, уронив голову на грудь.

Человек перегнулся через сиденье и опустил ручник. Автобус вздрогнул и медленно покатился под уклон.

Незнакомец выскочил наружу легко, будто пританцовывая, и встал на обочине, глядя, как машина набирает скорость.

Автобус нёсся прямо к ограждению и, пробив его, словно прорвав границу с жизнью, рухнул со скалы вниз.

******

— Ты знал его? — спросил Харт.

Адам не ответил. Он стоял, опустив голову и опершись руками на раскладушку.

— Адам!

Голос шерифа прогремел в спортзале. Вся команда обернулась. Адам поднял голову и, увидев Харта, вытер слёзы. Шериф, не обращая внимания на удивлённые взгляды, поднял руку и жестом показал коллегам, что всё в порядке. Те, пожав плечами, повернулись к своим столам.

Джон Харт был мужчиной среднего роста, сухощавым. Ему всего около пятидесяти, но волосы почти полностью поседели, а лицо избороздили глубокие морщины. Он почти никогда не улыбался, но и злым его нельзя было назвать. Справедливый, честный и полностью отдавал себя работе.

— Ты знаешь его? — повторил Харт тише.

— Да, — голос Адама сел. — Макс Брайт. Он был моим пациентом.

Харт удивлённо вскинул брови.

— В «Тихой гавани». Я там подрабатываю по ночам.

— А, ну да. Я уж думал... — Харт махнул рукой. — Не важно.

Адам указал на соседние раскладушки:

— Его родители. Эмили и Филипп Брайт.

Он понял, что перед тем как увидеть тело Макса, он осматривал тела его родителей. Филиппа он не узнал без очков, да и в очках вряд ли сразу бы понял, кто это. Они виделись редко, и состояние сына Адам с ним не обсуждал. По всем вопросам он общался в основном с мамой Макса, так как она почти не покидала «Тихую гавань». А Эмили узнать было попросту невозможно из-за страшных повреждений лица.

— Вы были близки? — Харт шагнул ближе.

— Да, — Адам сглотнул. — Думаю, да.

Слёзы покатились снова.

— Так, — Харт положил руку ему на плечо. — Пошли отсюда. Ребята из округа сами справятся.

— Но я...

— Не спорь. Это приказ.

Адам перевёл взгляд на Макса в последний раз, погладил его по голове и молча пошёл за шерифом.

Перед школой уже толпились репортёры, местные и приезжие. Полиция выставила оцепление, не пропуская никого за жёлтую ленту. Со всех сторон стояли зеваки, наблюдая за работой и громко обсуждая. Все, кто проходил мимо, останавливались и подходили узнать, что случилось. Толпа росла как снежный ком. Кто-то спорил с полицией, кто-то кричал, размахивая руками.

«Должно быть, родственники погибших».

Полиция пока не выступала с заявлением. Список жертв ещё не опубликовали. Никто не знал, были ли там их близкие, но все знали точно, что выживших нет. Этого было достаточно.

— Значит так, — Харт перевёл взгляд с толпы на Адама. — Иди домой. Отдохни, выспись, а после праздников зайдёшь ко мне в кабинет. Там и поговорим. Договорились?

— Договорились.

Харт смотрел в его красные глаза и на измученное, бледное лицо, мокрое от слёз. Адам смотрел куда-то в сторону, сквозь толпу и этот бесконечный день. Казалось, что внутри у него ничего не осталось. Только пустая оболочка.

— Послушай, — Харт положил руку ему на плечо, помолчал немного, подбирая слова, и продолжил: — Я понимаю, тебе сейчас... В общем, если что, звони. Если поговорить надо будет.

Адам молча стоял, смотря себе под ноги.

— Ладно? — Харт легонько тряхнул его за плечо.

— Хорошо, шериф. Я понял, — Адам поднял глаза и посмотрел на Харта.

— У тебя есть кто-то, кто сможет побыть с тобой?

— Есть. Не переживайте, — он сразу же подумал о Нике.

Харт кивнул.

— В такие моменты лучше не быть одному. Мысли, они знаешь... затягивают. — Харт помолчал. — Не потеряй себя, парень. Ты нам нужен.

— Я понял. Мне пора, — Адам отмахнулся и пошёл к оцеплению.

— Адам! — крикнул Харт ему вслед. — Береги себя!

Тот шёл не оборачиваясь и не сбавляя шага.

«Невозможно потерять то, что так и не нашёл».

На улице крупными хлопьями падал снег. Ветра почти не было, снежинки кружились в медленном танце. Деревья возле школы украшали гирлянды, на окнах узоры и ёлочки, пластиковый Санта в санях с оленями. Куда ни глянь, атмосфера праздника, уюта, веселья. И ни намёка на ужас, пришедший сегодня в город.

Этот день журналисты окрестят «Чёрным Рождеством Стоун-Хейвена».

*******

Адам почувствовал, как его тело трясётся, но веки будто налились свинцом, и глаза открыть он не смог.

«Что за...»

Тряска прекратилась, но в тот же момент последовал удар по лицу. Он с трудом поднял веки и сквозь пелену увидел склонившегося над ним Ника.

— Ник? — голос не слушался, выходил сиплым, чужим. — Ты что... Что ты здесь делаешь?

— Господи! — Ник выдохнул с облегчением и крепко обнял его, прижимая к себе. — Я тебя тряс минут пять, а ты не просыпался. Думал уже можно нести в холодную.

— Что ты здесь делаешь? — повторил Адам, пытаясь сфокусировать взгляд на Нике.

Голова раскалывалась так, будто по ней били молотком. Тело знобило, а щека горела от удара Ника.

— Твой сосед снизу позвонил, — Ник присел на край кровати и устало выдохнул. — Он услышал крики и звуки бьющегося стекла. Подумал, что убивают кого-то, и пошёл проверить. Дверь была приоткрыта, а ты лежал на полу. Он нашёл твой телефон и позвонил мне.

Адам зажмурился и сжал голову руками, пытаясь унять пульсирующую боль. Он резко приподнялся, и его вывернуло в ведро, которое Ник уже предусмотрительно поставил рядом.

Ник молча похлопал его по спине, дождавшись, пока Адам закончит.

— В телефоне у тебя только два контакта, — сказал он тихо. — Я и...

Адам замер, забыв о тошноте и головной боли. Сердце больно ударилось в грудь.

— Макс, — Ник договорил почти шёпотом. — К нему он не дозвонился.

Адам долго молчал, глядя в одну точку на стене. Потом перевёл взгляд на друга и прохрипел:

— Не надо было приходить. Я в порядке.

— В порядке? — Ник оглядел комнату, заваленную пустыми бутылками, скомканным бельём и осколками стекла на полу. — Дружище, если тут такое творится, то я боюсь даже представить, что там у тебя в голове.

— Полежу, оклемаюсь.

— Я знаю, что случилось, Адам. — Ник замолчал, подбирая нужные слова. — Мне очень жаль. Это всё несправедливо и к Максу, и к тебе. Да и вообще ко всем.

— Хватит, — Адам мотнул головой, не желая больше говорить об этом.

— Ладно, — Ник встал с кровати. — Тогда я сварю кофе и приберусь тут немного.

— Иди домой. Я сам справлюсь.

— Я тебя не слышу, — Ник улыбнулся своей тёплой улыбкой, похлопал его по ноге и направился на кухню.

Адам проводил его взглядом, наблюдая, как друг включает кофеварку и возится с чашками. Закрыв глаза, он откинулся на подушку.

Через минуту по квартире поплыл тёплый, домашний и почти забытый запах свежесваренного кофе.

«Ладно. Одна чашка мне точно не помешает».

«Интересно, если бы кто-то сейчас случайно посмотрел в мою сторону, увидел бы промокшего насквозь парня на краю крыши? Наверное, нет. В такую погоду человека не разглядишь и в трёх шагах. Да и никому нет до этого дела. Люди внизу шлёпают по лужам, прячутся под зонтами и спешат домой, в тепло, в постель. Тёплая постель».

Он сделал шаг назад от края.

Глубоко внутри ещё жила надежда, что его заметят и кто-нибудь поднимется к нему. Потом протянет руку и скажет нужные слова, как в кино, которые заставят его остановиться.

«Может, стоит спуститься, укутаться в плед, позволить ему согреть меня и уснуть? А наутро останутся только простуда, похмелье и… предательство».

Перед глазами всплыли образы, от которых внутри всё оборвалось. Его жена с лучшим другом, пока он пашет на трёх работах, чтобы у сына было всё то, чего сам не имел в детстве. Сын, которого он любил больше всего на свете, тянущий к нему ручонки и лепечущий «папа». Ребёнок, совсем не похожий на него. Сын жены от его лучшего друга.

Адам разжал пальцы, и бутылка глухо стукнулась о бетон, расплескав остатки виски по ботинкам. Он шагнул вперёд, развёл руки в стороны и позволил ветру толкнуть себя.

*******

От резкого толчка Адам проснулся. Пот щипал глаза, и приходилось заставлять себя держать их открытыми. Стоило лишь сомкнуть веки, и он снова проваливался в тот же кошмар.

Протерев лицо одеялом, он сел на кровати и опустил босые ступни на холодный пол. Постель промокла насквозь, и на том месте, где лежал Адам, остался влажный отпечаток тела, напоминая меловой контур на месте преступления. С трудом поднявшись и переставляя ноги, словно после долгой болезни, он побрёл в ванную, чтобы смыть липкий пот. Последние ночи отбирали все силы без остатка.

Адам открыл холодную воду и принялся тереть глаза, пытаясь стереть не только пот, но и сам сон, который въелся в веки, не желая уходить. Умывшись, он вытер лицо и поднял взгляд на зеркало.

На него смотрел старик. Не тридцать два, а все шестьдесят. Осунувшееся лицо, белки в красных прожилках, под глазами чёрные провалы. Тёмные волосы мокрыми прядями прилипли к голове и блестели под лампой.

На секунду ему показалось, что за его спиной, в отражении, стоит кто-то ещё: мокрый, дрожащий, с бутылкой в руке. Адам резко обернулся, но там никого не было.

«Никогда к этому не привыкну».

Он пришёл на кухню, где на столе в ожидании его стояли бутылки, будучи немыми свидетелями того, как можно медленно сходить с ума. Адам взял наполовину пустой «Гленливет», плеснул в стакан почти до краёв, осушил в два глотка и поставил посуду обратно.

Его взгляд упал на часы, и он закрыл глаза, сдавливая пальцами переносицу.

«Полчетвёртого. Уснуть уже не получится. Надо как-то прожить этот день».

Уже несколько дней ему снились последние мгновения чужой жизни. Он знал, что самоубийцы — это самые тяжёлые доноры, с их мыслями, полными отчаяния, истязавшими его душу каждую ночь.

Но было кое-что страшнее всего этого. Адам видел не только то, как они умирают, но и то, как они могли бы жить. Их будущее, которое они сами оборвали.

У Адама выбора не оставалось. Он без колебаний забрал жизнь этого парня, зная, чем придётся расплачиваться.

Ради Макса.

*******

К восьми утра Адам уже стоял у морга. В голове всё ещё вспышками прокручивалась прошлая ночь. Снег с дождём хлестали по лицу, а ветер забирался под самую куртку. Хотелось скорее нырнуть внутрь и спрятаться от холода.

Возле дорожки, ведущей ко входу, торчала облезлая табличка с выцветшей краской.

«Судебно-медицинский центр округа Айрон-Шорс, 17, Блэк-Спрус-роуд, Стоун-Хейвен».

Одноэтажное здание из коричневого кирпича с плоской крышей. Широкие ворота заперты. Раньше здесь ночевали машины скорой, а теперь за ними стоял серый фургон с надписью «CORONER». Рядом, за низким забором, начиналось кладбище Пайн-Рест, плиты которого ровными рядами уходили прямо к лесу.

Адам часто задумывался, что более логичного места для морга не найти. В здании, которое уже отслужило свою первую, шумную жизнь. На полпути между городом и вечностью.

Все местные называли его «Старой скорой».

Он толкнул дверь и вошёл.

— Доброе утро! — бодро начал Ник, но приглядевшись к Адаму, улыбка сползла с его лица. — Боже, ты выглядишь так, будто тебя наш фургон переехал.

— Примерно так я себя и чувствую, — Адам попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и тут же погасла.

— Ты серьёзно неважно выглядишь. Что-то случилось? Может, заболел?

— Не высыпаюсь, только и всего, — Адам отмахнулся. — Что там у нас?

— Майкл Саммерс, 25 лет. Нашли за мусорками в паре кварталов отсюда. Привезли пару часов назад. Предварительно — передоз. Стол я для тебя приготовил.

Адам закатил глаза и глубоко вздохнул. Хуже самоубийц были только наркоманы. С них можно было взять максимум пару лет, а расплачиваться потом несколько ночей кошмарами с дикими галлюцинациями, сводящими с ума, и предсмертной агонией.

— Понял, — протянул он обречённо. — Ладно, за работу.

Адам открыл дверь с табличкой «Секционный зал» и не спеша вошёл.

*******

Адам стоял у раковины, вытирая руки и настраиваясь на работу. Свет люминесцентных ламп падал ровно, не оставляя теней, а воздух гудел от вентиляции. Запахи в секционной смешивались: сверху едкая химия, глубже сладковатый формалин, а в основе угадывалась плоть.

Он уже был внутри этой рабочей пустоты, и в его голове воцарилась тишина, где нет места ничему, кроме фактов. Адам натянул чёрный фартук и надел резиновые сапоги, глухо стучащие по кафелю. Затем надел тонкие перчатки, а поверх них грубые. Защитный щиток опустился, отделяя его лицо от того, что лежало на столе. Теперь он не человек, а функция. Функция «вскрытие».

На столике аккуратно в ряд лежали инструменты: большой нож, маленький скальпель, реброрез и черепная пила. Рядом стояли чистые банки для образцов, подписанные его рукой.

Он подошёл к столу, откинул простыню, и перед ним предстал молодой парень.

«Всегда слишком молоды».

Адам начал внешний осмотр, чётко диктуя в диктофон: телосложение, рост, трупные пятна. Пальцы скользили по холодной коже. На левом локтевом сгибе он заметил старые следы уколов и ещё несколько свежих. Путь введения был предельно ясен. Скорее всего, здесь всему виной героин.

Он взял большой нож, лезвие блеснуло, и от лёгкого давления кожа расступилась от шеи до лобка. Из разреза показалась не кровь, а тёмная густая влага. Он взял реброрез, один металлический щелчок, и грудная клетка с хрустом открылась, как тяжёлая дверь.

Лёгкие отёчны, сердце переполнено тёмной кровью, а печень типична для наркоманов. Адам взял шприц, чтобы собрать кровь из вены, а после мочу и желчь.

Перевернув тело, он сделал разрез на голове, и черепная пила заполнила комнату пронзительным звуком. Сняв крышку черепа, он увидел мозг, также отёчный. Ещё одна деталь для той картины, которую он собирал по кусочкам.

Когда всё было кончено, органы взвешены, а тело ушито грубым швом, Адам снял с себя защиту. Отщёлкнул щиток, стянул перчатки, снял фартук и сапоги. Он глубоко выдохнул и подошёл к раковине. Холодная вода смыла с его рук остатки работы.

Запахи всё ещё цеплялись за одежду, но главное, что работа уже была сделана. Все улики отправлялись в лабораторию в стеклянных банках. В них плавало молчаливое признание, молекулы яда, а также история длиной в один укол. Оставалось только оформить её в протокол.

Покончив с основной работой, Адам собирался на ночную смену в другое место. Сегодня он спешил больше, чем обычно. Времени у Макса почти не оставалось.

******

Адам остановился перевести дух, пробежав почти весь путь. Отдышавшись, он посмотрел на здание хосписа, собрался с мыслями и толкнул дверь. Дверь, за которой надежды тихо и неумолимо угасают.

Хоспис «Тихая гавань» стоял в сосновой роще на окраине Стоун-Хейвена, в двух шагах от «Старой скорой». Низкое кирпичное здание с огромными окнами, в которых, когда улицы накрывали сумерки, загорался тёплый свет.

Иногда, засидевшись допоздна, Адам видел, как этот свет смешивался на Блэк-Спрус-роуд с холодным отблеском уличных фонарей. Два соседних здания, два портала между мирами. Одно для тихого, подготовленного ухода. Другое для внезапного и жестокого вторжения смерти, которое он разбирал по косточкам. Эта близость мучила его и в то же время казалась жуткой, почти мистической закономерностью.

Адам быстро прошёл мимо регистрационной стойки, на ходу кивнув Маргарет Уилсон. Пожилая медсестра так и не нашла покоя на пенсии. Она вернулась, чтобы продолжать дело, которое считала святым.

«Любое дело, что связано с детьми, сопровождается Богом», — часто говорила Маргарет.

Адам шёл по коридору в полной тишине. Дойдя до палаты номер 7, он остановился на несколько секунд и открыл дверь.

*******

Эмили Брайт сидела на деревянном стульчике спиной к выходу, рядом с койкой. В чёрных, чуть растрёпанных волосах уже пробивалась седина, хотя ей едва перевалило за тридцать.

Рядом, на соседнем, привалившись к стене, спал Филипп, её муж. После работы он всегда ехал сюда, и на отдых времени не оставалось. Очки на его лице понемногу сползали, и казалось, ещё мгновение, и они упадут, со звоном разобьются о мраморный пол, нарушая тишину. Типичный офисный работник, одет под стать, но в хорошей физической форме. Резкий контраст.

Адам вошёл и тихо прикрыл за собой дверь. Эмили обернулась, и в тусклом свете ночной лампы он увидел её почти безжизненное, мокрое от слёз лицо. Худощавое, уставшее, с пересохшими губами, но всё ещё красивое.

Она резко встала, и Филипп проснулся, поймав на лету сползающие очки. Эмили подошла к Адаму, заплакала и крепко обняла его. Её тонкие пальцы впивались в спину, сжимая всё крепче с таким отчаянием, будто её мир рассыпался на куски. Филипп молча смотрел, и сквозь его очки пробивался блеск влажных глаз.

Она разжала объятия, сделала шаг назад и вытерла слёзы рукавом вязаного свитера.

— Доктор Кларк сказал, времени больше нет. Я здесь третьи сутки, боюсь пропустить его последний вздох. — Эмили всхлипнула и продолжила: — Огромное вам спасибо. Последние три недели он был таким счастливым, всё время говорил о вас и называл своим лучшим другом. Это бесценно.

Филипп снял очки, вытер ладонью глаза и вышел из-за спины жены, протянув Адаму руку.

— Большое спасибо.

Адам крепко пожал ему руку, и Филипп ещё какое-то время не отпускал её, будто старому доброму знакомому.

— Вам нужно немного отдохнуть. Сходите к автомату, возьмите кофе, а я пока побуду здесь. — Адам перевёл взгляд с мужа на жену.

Эмили кивнула, взяла его под руку, и они вышли, прикрыв за собой дверь. Адам слушал, пока шаги не затихли в коридоре, и подошёл к койке.

Макс открыл глаза и улыбнулся.

— Здравствуйте, доктор Морс. — его голос был тихим и болезненным.

— Здравствуй, Макс. — Адам присел на стульчик рядом и улыбнулся. — Я же говорил, можешь называть меня Адамом. Мы ведь друзья.

— Да, но мама сказала, что это некультурно. Она говорит, ты старше и ты мой доктор, поэтому я должен разговаривать с тобой уважительно.

Адам усмехнулся.

— Твоя мама совершенно права. Но в нашем случае всё немного по-другому. Я не против, чтобы мой друг называл меня просто по имени.

Макс широко улыбнулся, но через несколько мгновений улыбка сошла с его лица, так же быстро, как и появилась.

— Скажи, я умираю?

Вопрос повис в воздухе. Адам замер, не ожидая такой прямоты от ребёнка. У Макса была лейкемия, и врачи сначала давали хорошие прогнозы. Наступила ремиссия, но через несколько месяцев болезнь вернулась с утроенной силой. Теперь он лежал под капельницами, весь в синяках, без единого волоска. В девять лет, прикованный к постели, он спрашивал, умирает ли, и полностью осознавал безысходность.

Да, он умирал.

— Нет, ты не умираешь. — Адам постарался, чтобы голос звучал спокойно. — Тебе нужно просто закрыть глаза и уснуть. А когда проснёшься, рядом будут твои родители, и они скоро смогут забрать тебя домой.

— И я снова буду ходить? И мне не будет больно?

— Да, всё так и будет. Я тебе обещаю. Закрой глаза.

Макс послушно опустил веки и Адам положил ладонь ему на голову. Мальчик почувствовал резкий прилив тепла. На руке Адама вены засветились золотом и свечение растеклось вверх, к голове. Когда оно дошло до лица, его глаза ярко вспыхнули, как два маленьких солнца. Через несколько мгновений Адам убрал руку.

Макс уже спал. Он проспит до самого утра, а когда проснётся, будет чувствовать себя здоровым. Врачи назовут это чудом. Адам передал ему почти сорок лет жизни, те, что самоубийца не успел прожить. Он улыбнулся в темноте. Это и правда было чудом.

Эмили и Филипп вернулись.

— Вот, возьмите, доктор. — Эмили протянула стаканчик с дымящимся кофе. — У вас тоже будет долгая ночь.

— Это мне точно не помешает. Спасибо. — Адам улыбнулся. — Я, пожалуй, продолжу обход. Ваш сын крепко спит. И вы постарайтесь хоть немного поспать. Доброй ночи.

— Спасибо вам за всё. Доброй ночи.

Эмили подошла к стульчику и села рядом с сыном.

*******

В Стоун-Хейвене уже несколько недель только и говорили о чуде, случившемся в «Тихой гавани». Адам взял недельный отгул в хосписе, чтобы не привлекать к себе внимания. Нужно было сосредоточиться на основной работе.

Он подрабатывал там около полугода. За это время шестеро безнадежных детей необъяснимым образом пошли на поправку. И всякий раз в его ночные смены. Слишком очевидно. Слишком опасно.

«Приедут военные, заберут на базу, начнут резать. Безумные ученые, безумные эксперименты, как в дешевом кино».

Он усмехнулся собственным мыслям.

Чувствовал себя Адам на удивление хорошо. Флешбеки самоубийцы наконец отступили. За эти две недели он поглотил только пожилую пару. Они задохнулись во сне при пожаре на другом конце города, еще до того, как пламя добралось до них. Успей огонь уничтожить тела и он не забрал бы почти тридцать лет жизни. Тех самых, что передал очередному ребенку в «Тихой гавани».

Эти две недели Адам не притрагивался к бутылке и спал как младенец. Все было замечательно.

На работу он собирался раньше обычного. Ник позвонил еще ночью и сказал, что на столе пара студентов из соседнего города. Погибли в аварии. Шериф передал, что родители хотят поскорее забрать тела, попрощаться и проводить в последний путь.

Адам не стал спорить ни секунды. Через час он уже был на месте.

*******

— Доброе утро! — Ник приветливо улыбнулся, дожёвывая чизбургер. Вторую половину он бережно положил на стол за стойкой. Медицинская пижама на нём сидела так плотно, словно в любой момент могла разойтись по швам. На груди пристроились небольшие тёмные пятна от фастфуда.

— Доброе. — Адам кивнул. — Что у нас?

— Кейси Миллиган, двадцать лет, и Брайан Хетфилд, двадцать один. — Ник проглотил остатки чизбургера и протянул папки. — Ехали с вечеринки и на огромной скорости врезались в дерево.

— Жалко ребят. — Адам посмотрел на фотографии погибших. — Шериф когда подъедет?

— Через пару часов. — Ник вытер губы тыльной стороной ладони. — С их родителями приедет на опознание. Хотя они и так уже знают, документы были при них. Надеюсь, обойдётся без лишних драм.

— К такому нельзя подготовиться. — Адам покачал головой и закрыл папку. — Ладно, я в холодную. Предупреди, когда они будут здесь.

— Есть, сэр! — Ник шутливо козырнул и отправил остатки чизбургера в рот.

*******

Адам закрыл за собой дверь секционной. На столах уже лежали два тела, накрытые простынями.

«Ладно, сегодня нужно побыстрее закончить и пойти за подарками».

Родители Макса пригласили Адама на рождественский ужин. Они узнали, что семьи у него нет и Рождество он собирался встречать один в своей квартире. Заодно хотели отметить вместе чудесное исцеление сына. Раньше не получилось: в первую неделю после выздоровления Макса у Адама было много дел, а потом они улетели отдыхать в тёплые края. Но сегодня возвращались, и Макс с нетерпением ждал их встречи.

Адам подошёл к покойным и снял простыни.

На столах лежало то, что ещё пару часов назад было парнем и девушкой. У него вмятина от руля на грудине и пустота в глазнице. У неё неестественно выгнутая шея и перелом бедра, торчащий из-под кожи. В её волосах осколки стекла, а на раздробленной кисти новенький браслет. Рядом с телами пахло кровью, сталью и смертью.

Адам приложил руку к окровавленной голове парня и закрыл глаза. Картинки в голове пролетали с огромной скоростью, но он мог разглядеть каждую из них детально.

Парень заканчивает колледж, устраивается на хорошую работу, женится на девушке, но не на той, что лежит на соседнем столе. Рождение детей и их школьный выпускной. Повышение, выход на пенсию и смерть в кругу семьи. Идеальный конец.

Затем он коснулся головы девушки. Она счастливо выходит замуж. Беременность. Ранняя смерть мужа. Рождение ребёнка. Антидепрессанты. Потеря рассудка и вскрытые ножницами вены в туалете психиатрической лечебницы.

Открыв глаза, Адам смотрел на них и молчал. Подождав немного, он снова закрыл глаза, позволив их будущим жизням разлиться по телу. Спать будет не слишком плохо. Смерть была мгновенной.

«А что насчёт меня? Если бы кто-то увидел мою жизнь со стороны, то решил бы, что лучше вовсе не появляться на свет. Я бы точно не стал. Будущее? Я не строю планов дальше чем на день. С такой позицией мало кто захочет существовать, а я существую. Люди привыкли планировать, вспоминать, загадывать, но только не жить сейчас. Поэтому на смертном одре всем так страшно. Они думают, что чего-то там не успели. А если жить настоящим, ещё как успеешь. Я уже успел. И порой никакого желания продолжать нет».

Адам смотрел в одну точку, потирая руки.

«А умру ли я вообще?»

Дрожь прошла по телу, но не от холода секционной. Изнутри. Из самой души. Эта мысль пугала его каждый раз.

«Кто я? Я хотя бы человек?»

Он всё глубже уходил в свои мысли, растворяясь в них.

Тяжёлые шаги эхом разнеслись по коридору, выводя Адама из ступора. Кто-то очень спешил в секционную. Дверь распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся Ник.

— Шериф Харт звонил, — выдавил он, хватая ртом воздух.

Адам удивлённо посмотрел на него:

— Ты чего? Что случилось?

— Трагедия. На въезде в город автобус с людьми пробил ограждение и упал со скалы. Выживших нет. Шериф вызывает тебя в среднюю школу.

В секционной повисла тишина.

— Господи, — выдохнул Адам. — Сколько?

— Семнадцать, — Ник сглотнул.

Адам смотрел на него, будто надеясь, что Ник сейчас шутит. Для небольшого городка это была самая настоящая трагедия.

Хольм стал отчаяннее пытаться двигать руками и ногами. Дыхание всё никак не приходило в норму, а мозг готов был разорваться от шума. Внезапно стало так тихо, что звук биения сердца доктора, казалось, заполнил собой всё помещение.

Справа от Хольма, прямо у кровати, послышался тихий хруст. Через мгновение ещё раз. И ещё. Худая, холодная и липкая рука вцепилась в грудь доктора. Боль рвущейся кожи захлестнула разум Хольма, а при попытке закричать из его рта вырвался лишь глухой хрип. Вторая рука вцепилась в живот. В глазах доктора посыпались искры, и на мгновение у него получилось опустить веки. Ему даже показалось, что пальцы на ногах немного зашевелились.

«Наконец-то! Сейчас всё закончится!»

Невыносимая тяжесть на груди заставила Хольма открыть глаза.

«Господи!»

Сверху на себе он увидел старуху. Жёлто-серая обвисшая кожа, разорванные кровоточащие губы, искривлённые мерзкой ухмылкой, и мокрые тёмные волосы, едва прикрывающие её пустые чёрные глазницы.

Хольм с трудом закрыл глаза. Сделать даже маленький вдох было невозможно, и страх неминуемой смерти теперь заполнял его разум.

«Это всего лишь... галлюцинации... Когда открою глаза... я проснусь. Мозг проецирует... кошмары... Только и всего... Это всё не по-настоя...»

Старуха пальцами сжала его веки и потянула с ужасающей силой на себя. Хольм захрипел от невыносимой боли.

«Господи! Пожалуйста! Хватит!»

Глаза защипало. Что-то тёплое затекало прямо в них, лишая доктора способности видеть. Старуха наклонилась к его лицу. Запах разлагающегося тела ударил в нос. Длинным, мокрым языком она слизала всю кровь с его глаз, причмокивая от наслаждения. Хольм не мог отвести от неё взгляд, а глаза закрыть вообще больше не мог. Старуха положила себе в рот кусочки кожи, которые раньше были веками доктора, и начала жевать их с отвратительным хлюпающим звуком.

Хольм попытался закричать, но как только его рот слегка приоткрылся, старуха сунула в него кисть. Она сжала его язык и начала медленно тянуть. Полость рта наполнилась кровью. Металлический вкус застрял в горле, расплываясь по его стенкам. После каждой попытки вдохнуть Хольм издавал булькающий звук. Он захлёбывался, а старуха крутила перед его глазами вырванным языком, держа его за кончик.

Как только Хольм начинал терять сознание, она отрывала часть тела, добавляя порцию адской боли. Истязания длились вечность. Доктор мечтал умереть, но старуха явно не собиралась убивать его. Всё это время он не мог дышать, мучился от боли и бесконечно захлёбывался собственной кровью. Но так и не смог умереть.

*******

Хольм с криком вскочил с кровати, упал на пол и начал кашлять. Резко обернувшись к кровати, он уползал, не сводя с неё глаз. Доктор упёрся в стену и огляделся. Ничего. На светящемся экране часов было чуть больше пяти.

«Шесть часов?! Всего шесть?! Это длилось целую вечность! Три месяца такого кошмара... Неудивительно, что Нильсон выбрал другой путь».

Мокрый от пота Хольм встал на четвереньки, схватился рукой за стол и поднялся. Ноги скользили по деревянному полу. Доктор держался за стены, чтобы не упасть. Он взял свой чемодан, достал дорогую бутылку скотча из дьюти-фри, открыл крышку и сделал несколько жадных глотков.

«Больше никакого сна».

Полярная ночь наступает сегодня.

*******

Хольм сидел в своём кабинете, нервно постукивая костяшками пальцев по столу и покачиваясь взад-вперёд. Он ждал, когда наступит последний рассвет перед тремя месяцами ночи, чтобы ещё раз поговорить с членами группы.

«Неужели такое вообще возможно? Если я усну сегодня, то не проснусь целых три месяца? До ближайшего рассвета? И буду бесконечно испытывать то, что пережил этой ночью? По крайней мере так говорят эти студенты. Это ведь не просто сонный паралич. О таком я раньше никогда не слышал. И где профессор Бакке? Одни лишь вопросы...»

Снаружи послышался шум и крики. Хольм вскочил с кресла и вышел в коридор. В одну из палат толпой забегали медработники. Женский отчаянный крик разлетался по всему этажу, отдаваясь вибрацией в стенах. Доктор подбежал к палате и замер. Девушка, один из членов группы профессора Бакке, изо всех сил старалась вырваться из рук санитаров. Её глаза были наполнены безумием, а всё лицо измазано в крови. Двое крепких мужчин в медицинских халатах уложили девушку и привязали к койке за руки и ноги. Она не переставала истошно кричать, захлёбываясь слезами.

— Что происходит? — Хольм остановил за руку одного из санитаров.

— Она разбивала свою голову о стену, — тот кивнул на расплывшееся кровавое пятно.

— Господи, — прошептал доктор. — А она говорила что-нибудь?

— Бормотала на немецком, но никто ничего не понял, — санитар пожал плечами. — А потом начала орать.

— Понятно, — тихо сказал Хольм, не сводя глаз с девушки. — Спасибо.

Доктор тут же отправился проверить остальных членов группы. Заглянув в окошко каждой палаты, он не увидел ничего похожего на то, что было с той немкой. Все остальные либо сидели и смотрели в одну точку, либо лежали, уставившись в потолок. Жизни в их лицах уже не было. И Хольм ни капли этому не удивился, вспоминая прошлую ночь.

*******

Хольм прождал ещё несколько часов, но надежда увидеть профессора Бакке так и не оправдалась. Доктор открыл записную книжку, отыскал телефонный номер приёмной университета и набрал его.

— ЮНИС, добрый день, — уже через секунду ответил женский, слегка болезненный голос.

— Здравствуйте, — начал Хольм. — Я могу поговорить с профессором Бакке?

— Простите, а кто его спрашивает? — после нескольких секунд молчания спросила женщина.

— Ах, да, прошу прощения. Это доктор Стеллан Хольм, — он сдавил пальцами переносицу и зажмурился. — Мы должны были встретиться с профессором Бакке в моём кабинете ещё позавчера, но, к сожалению, он так и не пришёл. Я просто хотел узнать, всё ли с ним в порядке.

На другом конце провода снова повисло молчание.

— Мне очень жаль, доктор Хольм, — женщина начала говорить тем голосом, после которого всё становится понятно. — Но профессор Бакке вчера утром был найден мёртвым у себя дома. Мне очень жаль.

Хольм замер, а в голове эхом пронёсся шёпот с прошлой ночи. Он сбросил вызов, не дослушав женщину, и закрыл уши ладонями. Голос становился громче и более чётким. Доктор зажмурился изо всех сил.

Неожиданно дверь распахнулась, и в кабинет чуть ли не влетел санитар. Хольм подскочил с кресла. Голос мгновенно затих.

— Доктор! — запыхавшийся мужчина пытался связывать слова в предложения. — Та девушка, немка...

— Что с ней? — испуганно выдавил Хольм.

— Она мертва.

— Что?! — выкрикнул доктор, выходя из-за стола и направляясь к выходу. — Как?!

— Она... Она... — всё ещё не мог отдышаться санитар.

— Ну?! — Хольм терял терпение, а его разум заполнялся страхом. Всё тело покрылось тысячей мурашек, и он уже готов был сбежать с этого проклятого острова.

— Мы её привязали, а она откусила себе язык и захлебнулась кровью, — запинаясь, пробормотал санитар.

Хольм опёрся рукой о стол. Пол под ногами стал слишком мягким, зыбучим. Ему казалось, что его засасывает под него, и если он не будет держаться за что-нибудь, то непременно утонет.

«Мне здесь не место. Нет, нет, нет. Я не должен быть здесь. С меня хватит!»

Доктор молча снял куртку с крючка и вышел из кабинета.

*******

Такси медленно продвигалось по замёрзшей, занесённой снегом дороге. От сильного ветра машину покачивало из стороны в сторону. Через стёкла было ничего не разглядеть, но Хольм не сводил взгляд с темноты, надеясь скорее увидеть огни аэропорта. Нога доктора непроизвольно дёргалась, а руки тряслись от нарастающей паники. Каждые несколько минут он смотрел на часы. До аэропорта Свальбард от города примерно пять километров, но казалось, что они едут уже несколько часов. Наконец-то Хольм увидел слабое свечение, и таксист прибавил ходу на более расчищенной дороге. Вокруг терминала была кромешная тьма, подсвеченная только огнями ВПП и прожекторами. Машина остановилась.

— Сдачи не нужно, — Хольм сунул водителю купюру в пятьсот крон, взял чемодан и выскочил из такси, хлопнув дверью.

— Всего доброго, — удивлённо пробормотал тот и, не задерживаясь, уехал обратно в сторону города.

Терминал аэропорта Свальбард снаружи казался просто серым металлическим ящиком, затерянным в ледяной арктической пустыне. Но внутри было очень тепло, слегка пахло авиационным керосином и кофе. Весь зал ожидания сжимался до размеров небольшого школьного спортзала, а по центру стояло чучело белого медведя, наблюдавшего за немногочисленными людьми, проходящими мимо него.

— Ближайший рейс с острова, пожалуйста, — нервно протараторил Хольм, подойдя к стойке регистрации. — Куда угодно.

— Добрый вечер, — девушка вежливо улыбнулась и повернулась к монитору компьютера, застучав по клавиатуре. — Ближайший и единственный самолёт на сегодня — это прямой рейс до Осло. Вылет в девятнадцать сорок пять.

Хольм посмотрел на часы и нервно улыбнулся.

«Восемнадцать десять. Я успею покинуть остров».

— Оформляйте, — с натянутой улыбкой и дрожащими губами произнёс Хольм.

— Мне понадобится ваш паспорт или национальное удостоверение личности, — приятным до раздражения голосом проговорила девушка.

Хольм достал паспорт, банковскую карту и протянул их ей.

— Всё в порядке. Оплата прошла, — через несколько минут сказала девушка и протянула бумажные прямоугольники доктору. — Вот ваши посадочные талоны. Пожалуйста, проходите на паспортный контроль и досмотр. Приятного полёта.

Хольм молча взял билеты и спешно направился в сторону своего спасения.

*******

Через полтора часа, пройдя досмотр и дождавшись посадки на самолёт, Хольм уже сидел на своём месте у окна, устало откинувшись на спинку сиденья.

Зашипели динамики, и прозвучал голос пилота — спокойный, уверенный, слегка вальяжный, как и подобает опытному полярному волку.

— Добрый вечер, дамы и господа. Говорит капитан корабля. Рад приветствовать вас на борту самолёта авиакомпании «Скандинавиан Эйрлайнз», выполняющего рейс Эс-Ка сорок четыре девяносто семь по маршруту Лонгйир — Осло, Гардермуэн. Погода в аэропорту Свальбард сегодня довольно капризная, дует сильный ветер и идёт снег, но как только мы возьмём курс на юг, полёт должен пройти спокойно. Время в пути до Осло сегодня составит ровно два часа и пятьдесят пять минут.

Шум за бортом усиливался. Из-за обезумевшего ветра, казалось, самолёт начинал раскачиваться. Хольм прикусывал губы, а ноги дрожали и почти не слушались. Веки слегка приопускались, но доктор всё ещё находил силы держать их открытыми.

«У меня ещё есть время».

Внезапно самолёт дёрнулся, и свет на борту замигал. На мгновение Хольм увидел тень рядом со шторкой, где прячутся стюардессы. Сердце больно ударилось о рёбра и замерло. Всего мгновение — и свет снова горел без перебоев. Немногочисленные пассажиры громко зашептались, а кто-то даже усмехнулся.

Спустя несколько минут снова зашипели динамики. Теперь голос пилота был твёрдым и серьёзным, с нотками извинений.

— Дамы и господа, говорит капитан корабля. Приношу свои извинения, но у меня для вас крайне неприятные новости. Наземные службы аэропорта Свальбард только что передали экстренное штормовое предупреждение. Снежная буря усилилась, видимость на взлётно-посадочной полосе упала практически до нуля, а порывы бокового ветра превышают допустимые нормы для безопасного взлёта. В целях вашей безопасности наш полёт до Осло сегодня отменяется. Рейс переносится на завтрашний день.

Дальше Хольм уже ничего не слышал. Все остальные слова смешались с белым шумом в его голове.

За иллюминатором крошечного «Боинга» расстилалась кромешная тьма. Доктор Стеллан Хольм прижался лбом к холодному двойному стеклу и с пустым, отчаянным взглядом смотрел в темноту.

Впереди три месяца ночи — и уже хочется спать.

Уже через два часа Хольм сидел в мягком кресле в кабинете, который ему предоставил Университетский центр на Свальбарде. Запах свежепоклеенных обоев и новенькой мебели из ИКЕА вызывали дискомфорт. Единственное окно было завешено тяжёлыми, плотными шторами, а мощная яркая лампа под потолком, имитирующая холодный дневной свет, неприятно слепила. Всё это должно было каким-то образом помочь ему обмануть биологические часы.

— Вы часто пьёте кофе? — спокойным, монотонным голосом, каким их всегда и учили, проговорил Хольм.

— А вы как думаете, доктор? — нервным, дрожащим голосом просипел парень напротив.

На его бледно-сером лице были ещё не зажившие царапины, впавшие глаза хаотично бегали, зрачки расширены, а трясущиеся руки он то скрещивал на груди, то прятал в карманы. Подушечки пальцев и костяшки имели желтоватый оттенок, видимо, из-за переохлаждения. Под ногтями Хольм заметил что-то похожее на кожную ткань с кровью.

— Вы можете рассказать мне всё с самого начала? — доктор взял личное дело Эспена Нильсона — студента кафедры гляциологии, блокнот и перьевую ручку.

— Под руководством профессора Бакке мы отправились в двухнедельную экспедицию к горе Саркофаген, — Нильсон пытался говорить ровно и складно, но всё равно периодически запинался.

— Сколько всего человек было в группе? — Хольм наблюдал за каждым движением парня, то и дело оставляя заметки в блокноте.

— Вместе с профессором — семь, — студент зажмурился, достал руки из карманов и начал тереть ладони.

Резкий порыв ветра ударил в окно, и Нильсон дёрнулся, уставившись в сторону источника звука.

— Продолжайте, — Хольм заметил, что парень завис. — Эспен, — окликнул его доктор.

Парень вернул безумный взгляд обратно на Хольма.

— Из-за сильной бури мы расставили палатки прямо в ущелье, — Нильсон облизал высохшие губы и тут же вытер их рукавом. — Всё началось в первую же ночь, — почти шёпотом проговорил он.

— Что началось, Эспен?

Парень зажмурился изо всех сил, и в уголках его глаз скопилась влага.

— Я никак не мог разбудить его, — он начал заикаться ещё сильнее, и тряслись уже не только руки, а всё тело.

— Вы имеете в виду Руаля Берга? — сделав запись, спросил доктор.

Тот кивнул и вытер сорвавшуюся слезу.

— Что было дальше? — Хольм снова сконцентрировал взгляд на студенте.

— Он издавал такие звуки... — Нильсон замялся. — Будто ему наступили на горло. Такой... тихий, скрипящий стон. Руаль проснулся и рассказал, что кто-то сидел у него на груди и давил на неё, не давая вдохнуть.

— Вы говорите про сонный паралич? — спокойно уточнил доктор.

— Он так и сказал, — поспешил добавить парень. — Но он не должен длиться больше пары минут, так ведь?

— Сколько же он длился?

— На пятый день Руаль не просыпался до рассвета, — в голосе парня был неподдельный, почти животный страх.

Доктор выпрямился в кресле и внимательно посмотрел на студента.

— К седьмому дню его уже было не узнать, — продолжил Нильсон. — Он не мог уснуть днём, а ночью не выходило не спать. Начал слышать звуки, голоса. А после начались зрительные галлюцинации.

— Он упоминал, что видел в эти моменты?

— Да, кажется, — замялся парень. — Какие-то тени. Вроде бы. Сначала Руаль видел их лишь боковым зрением, мельком, а после они не покидали его ни на секунду.

Хольм после каждой фразы парня делал записи.

— В ночь мы дежурили по очереди. Каждый час сменяли друг друга. Кроме Руаля, конечно. Все дежурные наблюдали ещё и за ним, — Нильсон сделал короткую паузу и тяжело вздохнул. — Я проснулся, а передо мной стоял он, с карабином в руках.

За стеной громко загудела вентиляция, а ледяной ветер усиливался, и казалось, что вот-вот ворвётся сквозь стены прямо в кабинет.

— Дежурный задремал, и Руаль взял в палатке профессора оружие, которое мы используем против медведей, — Нильсон сглотнул, собирая в голове слова в правильном порядке. — Он сказал, что больше не хочет спать, улыбнулся и сунул ствол себе в рот, — парень зарыдал и обхватил голову руками.

— Мы можем сделать перерыв... — успокаивающим голосом начал Хольм.

— Помогите нам, доктор! — прервал его Нильсон, повысив голос.

Хольм замер, видя, как парень теряет контроль над собой.

— Мы вернулись из пещеры пять дней назад, и жизнь превратилась в ад, — он положил трясущиеся ладони на стол перед доктором, и костяшки пальцев словно отбивали чечётку на лакированном дереве. — Днём уснуть невозможно. Я перепробовал все седативные, которые только смог найти. Но как только солнце полностью уходит за горизонт... — он сглотнул и зажмурился. — Не уснуть тоже нельзя. Вчера я уколол себе лошадиный транквилизатор, — Нильсон закатал рукав, и Хольм увидел огромный синяк от очень грубо поставленной инъекции. — Но всё равно провалился в сон.

— Это небезопасно, Эспен, — кивнув на его руку, сказал доктор. — Вы могли нанести непоправимый ущерб здоровью или, что ещё хуже, умереть.

Свет в кабинете на мгновение замерцал, и парень уставился в потолок. Хольм не окликал его, наблюдая и записывая.

— Я не мог пошевелиться, хотя уже и не спал, — переводя взгляд с лампы на доктора, продолжил студент. — Он сидел у меня на груди и давил, давил, давил... Шептал. Не могу вспомнить что. Такое чувство...

— Кто сидел у вас на груди? — спросил Хольм. — Это был ваш друг Руаль? Или это была ещё какая-то сущность?

— Я не хочу больше спать, — с мольбой в глазах прошептал Нильсон. — Помогите мне.

Хольм отложил ручку и блокнот в сторону.

— Я пропишу тебе лекарство, которое поможет уснуть без всяких сновидений.

— Вы меня не слушаете?! — голос парня срывался на крик. — Я не хочу спать! Не хочу больше видеть и чувствовать это! Пока солнце не встанет, оно не уходит! Вы хоть представляете, каково это?! Через три дня солнечный свет исчезнет полностью, и ночь продлится три месяца! Понимаете?!

Хольм откинулся на спинку кресла и внимательно всматривался в лицо пациента. В кабинете повисла оглушающая тишина.

— Вы можете возвращаться в палату, — спокойно произнёс доктор. — Я вас навещу после того, как побеседую с остальными членами группы. Вам дадут сильное успокоительное, а вы попробуете просто отдохнуть.

— Какой в этом всём смысл?! — Нильсон вскочил, и стул опрокинулся на пол, глухо ударившись о мягкий ковёр. — Они вам скажут то же, что и я! Нам нужна помощь, а не слова!

В кабинет вошёл санитар и вопросительно посмотрел на Хольма.

— Проведите пациента в его палату, будьте добры, — доктор перевёл взгляд на Нильсона. — Я помогу вам, даю слово.

Парень отмахнулся и направился к двери. У самого выхода он остановился, повернул голову и через плечо посмотрел на Хольма.

— Совсем скоро помощь нам уже не понадобится, доктор.

Санитар пропустил вперёд Нильсона и вышел вслед за ним, тихо прикрыв дверь.

*******

Хольм тяжело выдохнул, протёр глаза и встал с кресла. Переваривая информацию, он направился к рабочему столу. Доктор положил на него свой блокнот с записями и достал из кармана старенький кассетный диктофон. Хольм зажал кнопку, и со скрипящим звуком плёнка в приборе закрутилась.

— Пациент Эспен Нильсон, студент, 22 года. Жалобы на страх засыпать. Также невозможность уснуть днём и неконтролируемые провалы в сон ночью с удушьем и давлением на грудь. Тактильные галлюцинации — пациент ощущает, что кто-то сидит на груди. Вербальные галлюцинации в виде шёпота, неразборчивого содержания. Не исключаю зрительные галлюцинации, так как пациент периодически фиксирует взгляд на окне, потолке или других поверхностях.

Внешне отмечаю бледность, гипергидроз, тремор рук и всего тела, тахипноэ, расширенные зрачки, хаотичные саккады, нарушение контакта — периодически «зависает», эмоциональную лабильность с переходом в крик и рыдания, снижение критики. Также у пациента имеется гематома на локтевом сгибе от грубой инъекции и содержимое под ногтями — предположительно кожная ткань с кровью. Возможно — саморасчёсы.

Анамнез: травматический опыт — суицид коллеги на глазах, пятидневное ухудшение после возвращения из пещеры. Седативные неэффективны, использовал ветеринарный транквилизатор.

Состояние расценено как острое психотическое, с суицидальной настроенностью. Госпитализацию продлить обязательно.

Как только он закончил записывать мысли на плёнку, в дверь постучали и вошла молодая девушка. Хольм сразу же понял, что это очередной член группы. Внешний вид мало чем отличался от прошлого пациента.

— Здравствуйте, — поприветствовал её доктор и указал ладонью на кресло. — Располагайтесь, пожалуйста.

Девушка молча прошла мимо него, словно призрак, и бесшумно опустилась в кресло.

Хольм тяжело вздохнул, натянул лёгкую приветливую улыбку и пошёл к столу за блокнотом и ручкой.

*******

Через несколько часов все члены группы, кроме их профессора, побывали у него в кабинете. Тот не явился на приём, передав санитарам, что непременно заглянет завтра. Доктор, не вставая с кресла, нажал на диктофоне кнопку записи и монотонным уставшим голосом заговорил.

— У всех членов группы — синхронный сдвиг восприятия реальности. Началось всё не с психики, а с телесного ощущения во время сна: тяжесть, давление на грудь, невозможность вдохнуть. Затем — акустический феномен: шёпот без слов, который не воспроизводится по памяти. Потеря автономии сна. Человек перестал быть хозяином собственного засыпания. А суицид одного из группы — не депрессивный, а освобождающий. Он улыбнулся перед выстрелом. Это не отчаяние. Это — решение проблемы.

Хольм закрыл глаза, перебирая мысли. Он держал два пальца на виске, слегка массируя его.

— Я исключаю классический полярный психоз. При нём нет такой сохранности критики в бодрствовании. Также и отравление газом. Слишком избирательно — поражает только сон, не когницию. Массовая истерия не подходит. Слишком конкретные, одинаковые тактильные ощущения. Пока я останавливаюсь на посттравматическом стрессовом расстройстве с диссоциативными симптомами, осложнённом тяжёлой фобией сна на фоне полярной депривации и сбитых циркадных ритмов.

Хольм выдохнул и нажал кнопку, завершая запись. Он откинулся на спинку кресла, расслабив всё тело, одновременно выжимая всю впитанную информацию из головы, доверив кассете то, что не хотел держать в себе. После перелёта, обжигающего холода и выматывающей работы, Хольму хотелось быстрее лечь на свою одноместную кровать в стареньком, но вполне комфортном отеле. Он начал проваливаться в сон, но тут же вскочил, не желая проснуться утром в кресле с затёкшим телом и тяжёлой головой. Хольм снял пальто с крючка, открыл дверь и уже через десять минут был в отеле. Благо тот находился на соседней улице, так что ему не пришлось долго пробираться по заснеженным тротуарам сквозь ледяной ветер, сопровождаемый непроглядной метелью.

Ещё спустя двадцать минут, после горячего душа и чашки ромашкового чая, Хольм, укрытый почти с головой тёплым перьевым одеялом, погружался в долгожданный сон.

До полярной ночи осталось три дня.

*******

Хольм резко открыл глаза. Пробежав ими по комнате, он не заметил ничего необычного, что могло бы нарушить его сон. Да и мысли слишком ясные для такого резкого пробуждения. Доктор решил перевернуться со спины на бок, но тело даже не шелохнулось.

«Так, понятно».

На грудь опускалась невидимая тяжесть, не дающая сделать нормальный вдох. Вместо этого поступала лишь тонкая струйка воздуха, вдыхаемая с тихим свистом. Сердце ускоренно билось о грудную клетку, отдаваясь стуком в висках и расплываясь эхом по черепной коробке.

«Классический сонный паралич. Атония мышц. Резкое пробуждение на фазе быстрого сна. Сердцебиение учащённое — около ста двадцати ударов. Всё сходится».

Взгляд Хольма упал в тёмный угол. В нём, почти полностью сливаясь с темнотой, стояла человекоподобная тень. Никаких точных очертаний. Только тёмный непрозрачный силуэт.

«Гипнагогическая галлюцинация. Зрительный образ, порождённый переходным состоянием между сном и явью. Частое явление при сонном параличе. Полная проекция страха».

Грудь сдавливало всё сильнее, а тень медленно приближалась к его кровати и смотрела на него. У неё не было глаз, и вообще, самого лица, но её взгляд он ощущал каждым сантиметром своей кожи.

Желание глубоко вдохнуть, чтобы наполнить сдавленную грудную клетку, Хольм тут же отогнал.

«Попытка сделать глубокий вдох непременно приведёт к панике, что сделает выход из состояния паралича более продолжительным и дискомфортным. Фокус только на диафрагмальном дыхании. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Так я быстрее успокою нервную систему».

Хольм знал механизм и объяснял его сотни раз своим пациентам. Он даже лекцию читал на эту тему в Тромсё. Доктор с юности не испытывал сонный паралич, и ему казалось, что выходить из данного состояния было тогда гораздо проще.

Тяжесть на груди не уходила, а только нарастала. Хольм услышал, как хрустнули рёбра — негромко, противно.

«Показалось? Галлюцинации ведь могут быть и тактильными. Да, конечно. Всё в пределах нормы».

Доктор водил глазами по кругу и безуспешно пытался моргать. Попытка подвигать языком или сглотнуть провалилась. Горло словно сдавило невидимой рукой. После нескольких попыток он всё же смог подвигать пальцами ног. Затем дёрнулись пальцы рук. Хольм услышал бессвязный шёпот, вперемешку с белым шумом, но тот раздавался не снаружи, а будто у него в голове. Наконец-то получилось моргнуть, но, подняв веки, доктор увидел тень, стоящую перед ним уже в упор. Она плавно наклонялась ближе к лицу, а шёпот в голове становился всё громче. Собрав всю волю в кулак, доктор с трудом закрыл глаза.

*******

Хольм дёрнулся, словно падал во сне, и резко сел на кровати, жадно хватая ртом воздух. Болезненный стук в висках оглушал его. Он посмотрел в угол комнаты, затем огляделся. Никого. Доктор вытер мокрое от пота лицо уголком одеяла и встал с кровати. Он бросил взгляд на часы, стоявшие на прикроватной тумбочке, и если им верить, то сон продлился не более нескольких минут.

«Перелёт, усталость, пять пациентов за полдня с одинаковыми проблемами. Ничего необычного. Сонный паралич в таком случае — это норма».

Хольм открыл кран и набрал стакан воды. Залпом осушив его, он лёг обратно в кровать и уже через несколько минут без проблем уснул. Без каких-либо сновидений.

*******

Настойчивый, громкий стук в дверь номера разбудил Хольма. Он приподнялся, опираясь на локти, и бросил взгляд на часы.

«Ещё только пять утра. Кому я вдруг понадобился?»

Доктор спустил ноги на пол и нащупал ими тапочки. Стук не прекращался и начинал вызывать раздражение. Хольм взял телефон с тумбочки и разблокировал экран.

«Чёрт побери! Тринадцать пропущенных! С каких это пор я не слышу, когда звонит телефон?»

Он быстрее пошёл к двери, понимая, что это может быть чем-то важным.

Не успел Хольм открыть дверь, как в проёме показалась голова одного из санитаров.

— Доктор Хольм! — встревоженно затараторил тот. — Вас срочно вызывают в клинику!

— Что случилось? — спросил доктор, морщась от яркого света.

— Несчастный случай, — санитар вдохнул, набирая больше воздуха в лёгкие. — С вашим пациентом. Там полиция...

— Как имя пациента? — прервал его Хольм.

— Эспен Нильсон, доктор.

«Господи! Надеюсь, он не сделал этого».

— Через пять минут буду готов.

— Я подожду вас на парковке у отеля, — кивнул санитар и побежал к выходу.

Хольм спешно умылся, почистил зубы и, надев вчерашнюю одежду, выбежал из номера. Вчера ему не хватило сил разбирать чемодан, а сегодня уже на это нет времени.

Доктор быстро сбежал вниз по лестнице, пробежал мимо ресепшена, распахнул двери и вышел из отеля. Ледяной ветер сразу же ударил ему в лицо. Хольм натянул капюшон на глаза, опустил голову, пряча лицо от ветра, и направился к заведённой машине.

*******

— Вы сможете передать нам личное дело погибшего и всю информацию, связанную с ним? — полицейский закрыл блокнот и спрятал его в нагрудный карман.

— Конечно, — согласно кивнул Хольм и тяжело откинулся на спинку кресла.

— Спасибо за содействие, доктор, — офицер опёрся руками о стол и успел привстать.

— Извините, — вдруг остановил его Хольм. — Я понял, что Нильсон покончил с собой, — доктор слегка замялся. — Но как именно он это сделал?

Полицейский замер, оглянулся через плечо на дверь и сел обратно в кресло.

— Он разбил кружку и одним из осколков вырезал свои глаза, — тихо начал говорить офицер.

— Господи, — с ужасом в голосе прошептал Хольм.

— Именно вырезал, а не выколол, — продолжил полицейский. — Будто хотел не просто лишить себя зрения, а избавиться от самих глаз. — Рядом с дверью послышались шаги, и офицер снова обернулся. Спустя несколько секунд он вернул взгляд на Хольма. — После этого парень вскрыл вены. И всё это произошло вечером, когда в клинике полно народа и персонал регулярно осматривает палаты. Обычно такое совершают ночью, когда никто не сможет остановить.

— Верно, — согласился Хольм, сидя с задумчивым и испуганным видом.

— Мне пора, — офицер встал с кресла и направился к выходу. — Я вам ничего не говорил, доктор.

— Да, конечно, — Хольм встал из-за стола. — Спасибо вам.

Офицер вышел из кабинета, и доктор упал обратно в кресло.

«Всё намного серьёзнее, чем я предполагал. Нужно срочно взять всех остальных членов группы под круглосуточный контроль, чтобы не допустить подобного снова. Когда они узнают о Нильсоне — это раздавит их, сделает ещё более уязвимыми».

Хольм отвлёкся от своих мыслей из-за непривычно трясущихся ладоней. Он удивлённо уставился на них, а после поспешно сцепил их в замок, будто пытаясь скрыть от себя волнение и страх.

Четверо оставшихся членов группы проспали до самого рассвета. Попытки разбудить их раньше не увенчались успехом. Во время беседы Хольм заметил ухудшение состояния у каждого из них. Но смерть Нильсона, вопреки мнению доктора, никак не повлияла на студентов, будто они знали, что так и должно было произойти. Видно, что они сдались и бороться дальше не собираются. Но Хольм даже и не думал опускать руки. Персоналу клиники он поручил проверять состояние студентов каждые пятнадцать минут.

Профессор Бакке так и не появился в кабинете доктора. Для полноты картины беседа с ним была крайне необходима. Хольм решил сам навестить его в университете на следующий день. А на сегодня уже достаточно. Доктор довольно поздно вернулся из клиники в свой номер. Голова казалась невероятно тяжёлой, а всё тело ватным. Ему хватило сил только снять с себя одежду и сразу же лечь в кровать. Комната перед глазами завертелась и медленно погрузилась во мрак.

До полярной ночи осталось два дня.