DolceVita891

Когда рисуешь человека, всегда задаешься вопросом, что находится в том или ином месте под кожей, почему форма именно такая, под кожей находится мышца, она и обуславливает форму, а форму мышцы обуславливает кость. Зимой на людях появляется еще одна оболочка - одежда. С одеждой алгоритм такой же, как и с кожей. В итоге, когда рисуешь людей, начинаешь воспринимать их как сложных, многооболочных существ. Это безумно красиво и приятно. Что-то кастанедовское в этом даже есть...

Я упал лицом в траву, сначала на колени, словно в молитве, а потом лицом, на правую щеку. Мой глаз едва различил жука, ползущего по тоненькой тропинке и еще рядом с ним что-то сбоку.

А за ним по тропинке той миниатюрной,

бежала жучиха в шляпе ажурной,

догоняла она жука, держала себя за бока, видимо то, что было у него на боку,

нужно было не только этому жуку.

В бутылочке той он нес нектар удивительный,

собранный с цветов в нем был элемент растительный.

Жучиха догоняла жучка, чтобы снять этот флакон с крючка.

Дотянулась, открыла бутылочку, хлебнула и ощутила вкус молочка.

Остановилась, отдышалась, улыбнулась, вспоминая свою шалость,

а в то время уже в ней пламя разгоралось.

Из центра жучихиного живота

полилась какая-то теплота,

она разливалась по дороге,

намочила ей платье и ноги, вытекала она наподобие речки,

смывая на своем пути мелкие камушки, становясь горячее печки.

Вот уже эта река стала полноводной,

и видит жучиха себя как бы со стороны - душой бесплотной.

Взлетает она над всем миром травяным, поднимается до самых небес,

ощущает себя так, словно она не жучиха, а демон какой-то или бес.

Выше поднимается в заоблачные высоты,

над облаками она замечает пчелиные соты.

Мед из этих сот сочится,

чувствует всем телом жучиха, что сейчас что-то случится!

Волнение достигает предела, нет больше сил лежать мне лицом в траве без дела.

Пробую я приподняться, упираюсь руками в землю, голову от травы отнимаю

и улыбкой своей радугу обнимаю.

Глаза сощуриваю так, чтобы слеза в слезном мешочке скопилась

и по щеке моей в виде ручейка скатилась.

Встаю уверенно на левую и правую ногу и продолжаю свой путь-дорогу.

У птиц такая анатомия:

почки как холодные черные камни, под которые даже вода не течет,

по анатомии птичьей не каждый может получить зачет.

Печень как кусок сухого зеленого сукна,

студенты, изучающие эту анатомию обычно прыгают из окна.

Сердце у птиц, как маленькое солнце,

то самое, которое утром светит в оконце,

то самое, которое раскаленное небесное светило,

что дня и ночи мерило;

которое светит, как костерок в ночном лесу,

костерок, к которому лесные призраки несут,

завернутые в листья дары,

чтобы погреется у этого костерка и на время избежать дыры,

той самой дыры голодной,

через которую черная Вселенная продувает воздух холодный.

Призраки рассаживаются вокруг этого костерка,

руки потирают, в лесу ни ветерка,

ни души нет в этот момент в лесу,

призраки в который раз этому костру дары несут.

Который раз, призраки этими дарами костер питают,

вокруг огня дымные ароматы витают,

вдыхают ароматы эти дымные, существа бесплотные,

и чувствуют себя немного лучше, чувствуют, что ни не такие уж обездоленные и голодные.

И это все нужно студентам про птичье сердце рассказать,

в анатомическом атласе длинной указкой показать.

Не у каждого студента это может получиться,

скорее всего, что-то неожиданное случится.

Как, например, рассказывал студент про птичьи глаза,

в которых подобно роднику зарождается слеза,

слеза эта по клюву на траву скатывается,

а у самого студента ответ не складывается.

Не может он никак сосредоточится на этих сферах небесных,

преследуют его муки призраков бестелесных,

что у сердца птичьего свои конечности согревают,

о несчастьях своих бесконечно переживают.

Такая у птиц анатомия,

не каждый студент может выучить этот предмет,

а из тех, кто смог выучить, не на каждый вопрос может дать ответ.