Ashenputel

пикабушница
поставилa 1 плюс и 0 минусов
420 рейтинг 45 подписчиков 0 комментариев 4 поста 3 в горячем
20

Ритуал (часть вторая, финальная)

[пост](Ритуал (часть первая))


По пути домой родственники усопшего делают небольшой крюк - в редакцию местной малотиражки «Светлая жизнь» и пристроенный (очень удачно!) к редакции гипермаркет «Три гуся».

За стихами и за водкой.

И там, и там их уже ждут.

В «Светлой жизни» нетерпеливый замглавреда Валентин Адамович уже накропал в порыве вдохновения несколько скорбных стихов.

Дело в том, что не разместить на последней полосе газеты фото покойного и пробивающие слезу стихи – моветон. Об этом будут помнить много-много поколений горожан, приговаривая:

- Агеевы-то! Даже в газете не напечатали… О тётке-то! А старушка их любила… Жлобы!

Фотографию покойного, по традиции, к стихам Валентина Адамовича выбирают лучшую – двадцатилетней давности.

Происходит быстрый скорбный выбор между слёпанными Валентином Адамовичем «Ушла! Безвременно… а так хотела жить!» и «Спи мой ангел – спокойно и сладко…» и, всё, вперёд – в «Три гуся».

В «Трёх гусях» закупается значительный объём водки в сочетании с незначительным количеством закуски – на помин.

Помин – это такой ритуал, но не поминальный обед. Помин происходит на смотринах.

Смотреть покойника после того как баба Луша уже совершила часть допогребальных ритуалов: обмыла, обрядила расставила свечи, хлеба, венки и даже, прочла часть книги (?) - святое дело.

Обычно на помин ходят группами по два-три человека, кооперируюсь по какому-либо признаку – родство, соседство. Причём предварительно созваниваются:

- Тань, соседушка, привет! Ты что делаешь?

- Да вот, борщ и стираю…

- Понятно … Юрца смотреть-то пойдёшь? Привезли, говорят…

- Я, Кать, уж была с Васильевной! Лежит как живой! Дети плачут, Ленка-вдова вроде не в себе…

- Ни-ни-ни, и не рассказывай! Я уж сама… Щас Женьке позвоню…


Калитка в дом покойного настежь открыта, пёс Тобик предусмотрительно привязан за сараем – всё для удобства смотрящих.

И вот, осторожной парой, созвонившиеся Маша и Женя, с максимально скорбными лицами заходят в дом.

В доме усопшего полным-полно людей, из самой большой комнаты, зала, вынесена вся выносимая мебель, осталась только чешская стенка, которую невозможно сдвинуть с места (Даже при окраске пола. Пол так и красили годами – вокруг.)

В центре комнаты, в гробе на двух табуретках, лежит покойник с горящей свечой в руках.

В самом лучшем наряде – в выпускном костюме. Костюм одевался при жизни дважды – на выпускной и на свадьбу, после покойный сильно увеличился в размерах, а костюм – нет. Моль синтетику не ест, да и повода не было.

У стен, на всех наличных стульях (свои и соседские) - люди.

У гроба ссутулилась баба Луша - у неё звёздный час: раскачиваясь и ни на кого не глядя она читает засаленную ветхую книгу (?):

- Бу-бу-бу-бу… Господи помилуй! Бу-бу-бу-бу…

Что читает баба Луша и зачем – не известно никому, но – так надо.

В зале одуряюще душно и пахнет ладаном, но вопреки здравому смыслу окна, форточки и зеркала закрыты.

Все сидящие крайне внимательны и напряжены, со стороны может показаться что происходит коллективное разгадывание невидимых кроссвордов. С призовым фондом не менее 1000000 рублей.

Единственное ничем не озабоченное существо в комнате – чёрно-белый кот. Он сидит в самом эпицентре зала, под выпускным костюмом и между двух скорбных табуреток. И - самозабвенно лижет заднюю лапу. Зовут кота странно – Рыжик.

Сесть пришедшим «смотреть» - негде. Поэтому скорбно потоптавшись у двух табуреток с содержимым и сделав вид что вот-вот зарыдают, они выходят на кухню.

(За непродолжительное время пребывания в комнате с неподъёмной чешской стенкой и чёрно-белым Рыжиком голодные до событий провинциальные глаза Маши и Жени успели заметить многое.

В смысле – всё.

Кто в чём одет, с кем рядом сидит, кто уже пьян, а кто только собирается.

И, даже, прочли надписи на венковых лентах в углу.

В общем – разведка ими бы гордилась.)

В кухне происходит самое интересное: там вдова.

Конечно, не одна, кто ж её оставит наедине с таким горем, с ближайшими из ближайших. Например, с кумой, которую она видела в последний раз на крещении своего уже женатого сына. Или с сестрой покойного – они общались ещё на свадьбе, тоже не менее двадцати лет назад.

Вдова вывязана чёрной тюлью и держит у рта плакательный платочек – вдруг не сдержит рыдания.

Эта та же самая женщина, которая ещё позавчера кричала во всеуслышание «Чтоб ты сдох, тварь!» пьяному мужу, ныне скромно лежащему на двух табуретках в выпускном костюме. Только в тюле.

- Горе то какое … - говорят Маша и Женя положенные слова, - Бедная!

Вдова в ответ начинает кивать головой (как в приступе Паркинсона) и ещё сильнее прижимать ко рту платочек.

Ближайшая из ближайших родственница опоминается и начинает нести ритуальное:

- Спасибо что пришли! Спасибо за поддержку! Все там будем…

На столе за спиной вдовы стоит поднос с бутылкой, крохотными рюмками, канапешными кусочками сыра-колбасы, солёными огурчиками и щедрыми ломтями хлеба – тоже часть ритуала.

Маша и Женя, делая вид что вот-вот разревутся (одна успешнее другой), пытаются всунуть в руку кивающей вдове денежку, сложенную вчетверо – так тоже положено:

- Держись милая, у тебя дети, - говорится при этом.

- Нет-нет, этого не может быть! - гундосит вдова и как будто отбивается от денежек. В тике.

Наиближайшая родственница совершает невозможное: просачивается между безутешной вдовой и деньгодавательницами, при этом сложенные вчетверо купюры сами по себе перекочёвывают в её руки:

- Не до чего ей … Мученица! Не в себе от горя… - говорит она при этом. Параллельно она наливает крохотные рюмашки Жене и Маше, - За помин души, соседи дорогие… Так надо…

Ни Маша, ни Женя совершенно не возражают. Ритуал!

Выйдя, наконец, вместе с чёрно-белым Рыжиком, из душно-ладанного дома покойного, на свежий воздух, к Тобику, они начинают:

- Нет, ну ты посмотри какая сука Соколова! С чужим мужем на похороны пришла! И уселась…

- Ага! А ты, Маш, видела Ленку из бухгалтерии? В декольте – на похоронах…

- Кобыла!


Наступает завтра - день похорон.

Ничего интересного в доме покойного не происходит, все домочадцы привыкли к новой роли за сутки и даже пёстрый Тобик – к новому месту за сараем.

В 12.00 приезжает батюшка, отец Онуфрий – отпеть раба божия Юрия (при жизни законченного безбожника Юрца).

В 12.40, накануне выноса тела в черный бус, приходят штатные сотрудники бабы Луши - квартет плакальщиц. Их услуги не только самые короткие – всего полчаса, но и самые дорогие.

Но, весь пенсионный квартет нарасхват!

Учительница сольфеджио, скандалистка-кондукторша и две плакальщицы-самородка из сферы советской торговли под суфлерским руководством бабы Луши периодически начинают:

- На кого ж ты меня покинул!! Ааааааа… Лежишь тут – не поднимешься! Ааааааа…Оставил детей сиротами!! Аааааааааааа…

Поют они и хором, и сольно – акапельно.

Весь квартет при пении заламывает руки и раскачивается из стороны в сторону как советская игрушка-неваляшка.

Но, если доплатить, то прима квартета, Матвеевна, бывшая кондукторша-скандалистка, может рвать волосы на голове, а Вере Сергеевне, бывшему педагогу, за дополнительную плату, очень удается эпилептический припадок от постигшего горя.

Концерт заканчивается и усопшего помещают в последнее такси.

На кладбище тоже ничего интересного не происходит: покойного тривиально погребают молодцы из «Вечности» или «Грааля» (кому повезло).

Следует отметить, что на погребение пришли все, все, кто смог - пообщаться. И, понятно, в процессе погребения ведут живые разговоры, обсуждается окружающий мир и присутствующие:

- Смотри-смотри, Ленк, Верка третьим беременна, а Вовка-то на заработках …

- Видите, Валентина Михайловна, у Незамальских ограда вся облузалась, а дом дети-сволочи продали…

- Так вы Лёшу к репетитору отдали?! Молодцы…

И т.д., и т.п.

Скорбящие наблюдают за процессом и переговариваются: делятся рецептами, достижениями народной медицины, лекарствами, осматривают чужие могилы («О! Рыжиков помер, а я и не знала…»). И убеждаются, что в их семейных кладбищах полным-полно погребального пространства – внукам хватит.

Главный распорядитель похорон (тот, у кого касса а-ля «Налёт на поезд») потихоньку протискивается между горюющими – приглашает на поминальный обед. Очень избирательно, поскольку мероприятие будет в заведении, не дома.

В «Блинной»!

Если поминальный обед проводят дома, самоприготовленный – это мезальянс и позор. Об этом тоже будут помнить несколько поколений:

- Сволочи Петровы! Дед помер, дом оставил – а они дома обед… Сами!

При избрании в «Блинную» учитываются многие факторы: степень родства (совершенно не с покойным), занимаемое социальное положение и – таланты.

Учителя физкультуры Виктора Михайловича, например, зовут ко всем – он дивно исполняет «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались» во второй (танцевальной) части поминального обеда. При этом сам себе аккомпанирует на баяне.

(Баян так и хранится – в «Блинной», под портьерами, до следующего раза).

Финал близится – на песочный холмик устанавливают лентастые венки, свечи, карамельки, рюмку с водкой – заботливо накрыв хлебом. Если покойный курил – кладут сигареты. Сейчас присутствующие разделятся на приглашённых и обиженных, и первые - пойдут поминать, а вторые – злословить.

Судя по надписям на траурных веночных лентах покойный был практически космонавтом: о нем скорбят как о «лучшем супруге в мире», «бесценном сотруднике вырванном смертью из рядов», самоотверженном родителе и великолепном друге.


«Блинная» притаилась у кладбищенских ворот со дня основания города. Никаких блинов тут нет и в помине, и никогда не было.

Как только она не называлась за последние сто лет!

И «Ивушка», и «Терем», и «Пельменная», и «Бистро», и «Weinglas» (при немцах).

Но все горожане знают истинное имя заведения – «Свинное рыло», которое прилипло к нему на века благодаря купцу Тузикову, основателю бизнеса.

Тузиков собственноручно намалевал на вывеске рюмочной «Версаль» розовую морду счастливой свиньи. Так и повелось.


Шеф-повар «Блинной» Мария Ивановна унаследовала свой пост от матери, а та от своей матери - и так до человекообразных обезьян. Все женщины в её роду были (и будут) поварами заведения у кладбища. В поварской кладбищенской династии – чистый матриархат: мужья не заводятся, мальчики не рождаются, откуда берутся девочки – неизвестно. Мысль о партеногенезе исключать не стоит.

Мария Ивановна знает многое. Она аксакал погребальной кулинарии.

За годы работы в «Блинной», «Ивушке» и «Бистро» Мария Ивановна пережила многое: народный контроль, ОБХСС, сухой закон – не говоря уже о прямом попадании молнии в заведение и ежедневных визитах скорой помощи и полиции.

С закрытыми глазами она сотворит канун и поминальный борщ, если напряжётся – «Оливье», с открытыми же - по лицу заказчика угадает бюджет банкета и количество горюющих.

В бумажном полуметровом колпаке (вместе с туфлями на многосантиметровых каблуках (ей кажется – это стройнит)) с поджатыми в нитку губами шеф Мария Ивановна встречает голодных до борща и событий избранных скорбящих.

Полуметровый колпак и каблуки действительно стройнят шефа – в натянутом на тушу белом халате она очень напоминает белотелый дайкон. Стройный.

Банкет готов.

Борщ, с позавчерашних поминок по Лене-закройщице, трижды прокипячён, «Оливье» безвредный – все положенные технологической картой 20 гр. варёной колбасы на порцию ещё вчера скушала внучка Марии Ивановны, Владочка. Водка, первые две рюмки, магазинная. Торт с хлебозавода привезли: вишенки и розочки – не помялись, надпись - «Вернуть нельзя, забыть невозможно!!!» - не расплылась.

Всё, как всегда.

- Ждём вас, дорогие. Горе-то какое, горе, - говорит Мария Ивановна губами-нитками входящим, - Рассаживаемся, рассаживаемся.

Избранные к поминанию, в режиме посадки в скорый поезд (время стоянки 1 минута), рассаживаются.

Как всегда, выясняется, что приглашено больше чем проплачено. Расщедрившийся обладатель кассы (см. «Налёт на поезд») смущенно суёт в руку заму (и дочери) Марии Ивановны Кате (полная копия шефа-дайкона, но на двадцать лет младше) денежку.

Приносят приборы и порционное. Всё утрясается.

За столом, ещё до первой скорбной рюмки, происходит небольшая рокировка с заделом на будущее. К безутешной вдове, самого ягодного возраста, подсаживают невесть откуда взявшегося Славу.

Слава явно перспективный вариант: он не только только «откинулся», но и лирически ухаживал за вдовой в ещё в девичестве. Даже со стихами.

(В смысле: носил портфель в третьем классе и писал на доске «Ленка-дура хвост надула».)

От рокировки безутешная вдова - расцветает.

Как есть: прямо в чёрной тюли.

И, с лицом выигравшего в лотерею, предлагает незамедлительно помянуть усопшего. Стоя.

- Пусть земля ему будет пухом! – говорит она выдыхая.

Вставшие гости отвечают на выдохе положенное ритуалом:

- Все там будем, - и пьют.

За упокой принято пить всем – не то что на свадьбе!

Причём не менее трёх стопок.

Отказ не принимается от больных (со справками или удостоверением инвалида), от беременных (любой степени), от кормящих («лучше спать дитё будет»), от несовершеннолетних («Как это?! Деда не помянет?!») и т.д. и т.п. Отказ по идейным соображениям принимается окружающими за временное, но полное безумие, но и тут пить – обязательно.

Сразу после первой рюмки (всемирный закон старых дрожжей) часть присутствующих забывает о поводе и цели сбора.

После второй скорбной рюмки поминающие разбиваются по интересам:

- По телевизору сказали…

- А у нас на работе …

- Так вы гараж продаёте?! Я бы …

Виктор Михайлович, улыбаясь в усы, уже рассматривает баян под портьерой и разминает пальцы. Сейчас, сейчас он споёт «Как здорово, что все мы здесь»!

Но тут в верхнем кармане спортивного костюма, рядом со свистком, пиликает мобильный Виктора Михайловича:

- Да … Да ну!! Не может быть! Отчего? Ааа… Только что?

Скорбящие на мгновение затихают.

- Евграфов помер! – голосом Левитана объявляет Виктор Михайлович.

Показать полностью
22

Ритуал (часть первая)

Главным событием человеческой жизни является смерть.

Особенно – в провинции.

И - все связанные с ней ритуалы.


«Скорая помощь» только-только привезла в больницу гражданина, водитель ещё перекладывает его на каталку у приемного покоя, и дежурный врач не успел ещё поставить окончательный диагноз (отравление этиленовым алкоголем), а в похоронное агентство уже звонит фельдшер – осведомитель с благой вестью:

- Юрика с Заозёрной привезли! Да-да, незамерзайка. Есть шансы…

(Важную роль в смерти играют, нет, не покойник, похоронные агентства. Их, как правило, два и они борются за каждого клиента. Начиная конкурировать еще за здравствующих. Названия у агентств самые скорбные, например, «Грааль» и «Вечность».)


Вместе с последним вздохом усопшего – в информационном пространстве города происходит оживление. В ход идут все способы: обзвон, личный обход, посты в ОК и ВК, прогулки-оповещения по городским улицам:

- Лёня! Лёня, куда бежишь? Знаешь новость?

Лёня, ошарашенно суёт подошедшему руку-лопату:

- Про грозу завтра? Да, мне Васька уже…

- Да ты что друг - Юрец помер! Только что!! Траванулся насмерть…

(Тут оповеститель с превосходством сведущего смотрит на Лёню.)

- Какой Юрец? - новость о смерти окончательно сбивает Лёню с намеченного маршрута, - Майкин что ли? Или из ПМСа, так тот закодированный…

Ангел-оповеститель, довольный произведенным впечатлением, достаёт пачку сигарет, тем самым располагая Лёню к разговору:

- И не тот, и не тот! Хе-хе… С Заозёрной! Лысый такой, что первый раз на Любке из «Блинной» был женат …

- Погоди-погоди, Любка первый раз за моего соседа кумом была. Так он не лысый… - увлекается Лёня и берёт предложенную сигарету.

- Ну тогда не первый … - глубокомысленно произносит собеседник, - Их баб разбери… Да ты его знаешь!! Ты в токарном с ним должен был работать, вспомни?! Или, знаешь, в третьей школе учиться - он твоих лет!

- Ааа…

(В ходе затяжного доверительного перекура устанавливается степень знакомства Лёни с покойным незамерзайцем – ходили в один садик.

В детстве.

Но, это уже не важно.)

За прошедшее после смерти время (42 минуты) отравление обросло цветистыми подробностями, причём чем длиннее цепочка рассказчиков – тем ярче краски и детальнее подробности.

- ...так вот, купил Юрец за последние флягу и решил: От такой жены/жизни/детей …

Лёня дрожащей рукой сбивает пепел и согласно кивает.

А оповеститель продолжает:

- … а перед самой-самой смертью Юрец стал просить врача, да ты знаешь его, Корнелюк-хирург, здоровый такой, так вот, стал просить: Доктор, ты же клятву давал, спаси меня!!

И - Лёня уже отворачивается, стряхивая скупую слезу от собеседника.

В конце рассказа и Лёня, и оповеститель приходят к главному выводу:

- Хороший человек был Юрец! Мученик! Надо помянуть: не по-христиански! - и безотлагательно переходят к этому занятию, попутно разыскивая неосведомлённых о смерти Юрца горожан.


Одновременно, в местный гипермаркет «Три гуся» входит тётя Катя (тоже из касты Первых Узнавших) и, прямо у стеллажей с крупами, начинает горестно внезапно рыдать. Прочие тёти, созерцавшие перловую и манную крупы, в обсуждении завтрашней грозы, затихают.

«Неужели от подорожания гречи?»

Наконец, самая сердечная/любопытная участливо спрашивает:

- Кать, ты чо? Козлина твой что ль побил?

Остальные тёти сопереживающе вытягивают шеи - как гуси.

- Да какое там, девочки! – тётя Катя вживается в роль потерпевшей и начинает говорить нараспев, - Сосед мой, Юрец-то помер! Аааа! Одним мигом!

Самая глупая/откровенная из тётенек-гусынь сдуру крякает:

- Кать, дык он же алкаш был запойный…

И тётя Катя входит в амплуа страдалицы окончательно:

- А смерть на трезвость не глядит, Надька! Вжик – и нету… А главное – одним мигом! А у Юрца-то болезнь как моя – смертельнейшая была! Вот я плачу, Надька, в любой миг, в любой! На тот свет пойду!

Пристыженная Надька делает сопереживающие движения к Кате:

- Кать, прости! Кать! Слышь! – и поджимает губы, - А чем ты так больна, Господи?!

Наступает звёздный час Кати – во всех отношениях, и она торжествующе произносит:

- Гипертония у меня!

(Следует оговориться, что покойный действительно страдал гипертонией, правда – иногда, и по утрам, но только до тех пор, пока не находил сосудорасширяющее.)

Далее идёт эмоциональный рассказ о четырёхзначных цифрах скачущего давления у здравствующей Кати и о последних непомерных страданиях мнимого, но усопшего гипертоника Юрца (с позиции лично бывшей у смертного одра).

Всё сопровождается презрительной коллективной критикой бездействия врачей, фармацевтов, родственников, властей и т.д. и т.п.

Наконец, вся компания крупосозерцательниц во главе с трёхгусёвой продавщицей (она давно оставила и кассу, и прилавок) доходит до главного:

- Когда ж хоронят-то?


Параллельно со сценой в «Трёх гусях» родственники Юрца, всех степеней родства, включая кумовство, сватовство и своячничество, со скорбными лицами бегут на работе к начальству:

- Михал Михалыч, горе у меня! Страшное, - закатывая глаза и с лёгким подвыванием обращаются они к руководителю.

(Степень родства с покойным растёт с каждой секундой пребывания в кабинете у начальника.)

- Говори! – сострадательно отвечают михалмихалычи.

- Дядя мой, любимый-родной, одним мигом в реанимации сейчас… того. Помер!!! Отпустите меня дня на три, а то кроме меня некому дяденьку… Ууу! И помощь по контракту положена мне, по случаю кончины наиближайших …

И, уже спустя пять минут, бегут домой - с материальной помощью в кармане и высохшими слезами скорбного счастья.


Пока незамерзайца-Юрца везут на каталке с четвертого этажа (реанимация) на нулевой (морг), а дежурный врач разыскивает в телефонном справочнике номер родни усопшего (там, где это происходит есть ещё бумажные справочники) весть о смерти продолжает ураганное распространение.

По описанному выше сценарию, но - одновременно происходит естественный отбор: между «Граалем» и «Вечностью».

Ошарашенная родня усопшего, выслушав «Время смерти 13.50, тело можете забрать уже сегодня», кладёт трубку и с ужасом видит у крыльца два черных буса. С нарисованной Девой Марией – «Граалевский» и без Девы Марии, но с надписью вязью «Прощальный кортеж» - «Вечности».

В обоих автомобилях сидят плечистые люди со скорбными бандитскими мордами.

(Обычно обходится без полиции. Но – бывают недоразумения.)

Родственник покойного делает выбор: либо он доволен качеством предыдущих услуг по погребению, либо знает владельца «Грааля» или «Вечности» лично: учился в одной школе или работал в токарном.

В крайнем случае - доходит до разговоров.

Словарный запас нормативной лексики у менеджеров по работе с клиентами «Грааля» (Вован) и «Вечности» (Лёха) небольшой, а потому они его бережно расходуют:

- Это: соболезнуем… Ну дык что?

Родственник усопшего делает пару суетливых опасливых движений (как кролик в силке) и молча тычет пальцем в менеджера.

Выбор сделан!

Избранное и окрылённое похоронное агентство уезжает в морг за добычей.


А родственник покойного идёт к единственному в городе специалисту по допогребальным ритуалам – бабе Луше.

Именно она последние тридцать лет моет покойничков, руководит расстановкой венков и гостей в доме, читает ночью погребальные книги (?), запечатывает землю и т.д. и т.п . И - располагает квартетом старух-плакальщиц, что делает смерть близкого поистине незабываемой.

Договориться с бабой Лушей непросто: она уже знает о предстоящем визите, как, впрочем, и все горожане, и твёрдым голосом говорит:

- Нет!! Старая я стала. Больше не берусь, сама помирать собираюсь. Вот-вот, - и смотрит заигрывающе.

Родственник усопшего выбирает правильную стратегию и употребляя (многократно) фразы «Больше некому!», «Баба Луша – Христа ради» и «Пожалуйста!» сулит различные материальные блага, включая одежду покойного, деньги, водку, место на поминках в центре зала и т.д.

Причём - постепенно наращивает ставки.

Баба Луша играет в эту игру не первый десяток лет, а поэтому, сухонькая и жилистая, эпично вывязанная цветастой гаруской, смотрит на собеседника умными как у овчарки глазами.

Наконец баба Луша сдаётся:

- В последний разок …


И остаются мелочи: получить свидетельство о смерти, пособие на погребение и разрешение на захоронение (на местном закрытом для похорон в 1931 году кладбище «Дубы»).

Получить справку о смерти просто – в ЗАГСе у Елены Александровны, динозавра этого ЗАГСа. Если ЗАГС закрыт – то на дому, там заведующая более раскована. Тем более Елена Александровна профессионал: делает это бессменно много десятков лет.

Но - на двух бланках. Первый, по традиции, она портит, выписывая свидетельство на лицо пришедшее за ним. Это считается добрым знаком и предзнаменованием долгой жизни. Второй – на усопшего, правильный.

Пособие на погребение дают без проблем – на почте.

Но – серебром и мелкими купюрами. После получения суммы родственники покойного чувствуют себя героями рассказа О.Генри «Налёт на поезд» только без шестизарядного кольта.

Разрешение на захоронение на закрытом кладбище – чистая фикция.

Каждый уважающий себя горожанин уже пригородил себе похоронные метры. Причём не только себе, но и детям, и внукам. Рядом с настоящими могилами предков – поэтому кладбище и закрылось для захоронения.

Некоторые, особенно предусмотрительные граждане, даже поставили себе памятники – с открытой датой смерти. В интрижных целях.

Но, смотритель кладбища Елисеич – важный элемент смертельной игры. Он либо пьян, либо пишет городскую летопись. По усопшим.

В дом Ивана Елисеевича родственник усопшего ломится долго – так надо.

Стучит кулаками в калитку и по клямке ворот до тех пор, пока от нетерпения не перелезет через палисад – к окнам.

Стук кулаком в окна кажется панацеей.

От бьющегося стекла и криков визитёра:

- Иван Елисеевич! Елисеич!! Оглох ты что ли старый хрен?! - выходят на улицу все соседи.

И - ободряюще спрашивают:

- Ты к Елисеичу? Помер кто-то? За бумажкой? Ааа… Кричи громче – он глухой как камень…

Наконец крики услышаны: старый бельмастый и глухой дворовый пёс Елисеича Бобик проснулся. И готовится разбудить хозяина лаем, раскашливаясь:

- Кхе-кхе-кхе… Гав!

Соседи успокаиваются:

- А, ну вот, щас его Бобик разбудит… - и расходятся по домам.

Бобик действительно будит смотрителя мерно и монотонно гавкая:

- Гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав!

Недолго – минут сорок.

После получасового объяснения похмельному и глухому Ивану Елисеевичу кто вы, зачем пришли и кто помер (в подробностях: от чего, как, где работал и где жил – для летописи) родственник покойного получает тетрадный листик со словами «Захоронение разрешаю. Иван Елисеевич».

Который … больше нигде не пригодится, но - в обмен на бутылку.

Показать полностью
215

Необычная работа

Кем только в своей жизни я не работала!

И всё в корыстных целях – ради денег.

Не то чтобы сколотить состояние, так – прокормиться. До следующей работы.

Если честно, а врать не хочется, мне не довелось работать врачом, любого профиля, но не ввиду отсутствия образования (теперь, говорят, это не препятствие), а потому что нет вакансий.

Хороший, выдержанный, врач в провинции (а я оттуда) к тридцати-сорока годам совмещает в себе уйму профилей. И не только близлежащих, но и далеко расположенных: взрослый, матёрый ЛОР - не только окулист и стоматолог, но, если надо, и гинеколог, и проктолог и т.д.

Ещё я не работала капитаном дальнего плаванья, и напрасно -интересная работа, но на родине просто негде плавать. Сплошные леса и поля.

Основную часть своей жизни я выдавала кредиты (который сама никогда не возьму), продавала чужую недвижимость (ввиду отсутствия своей), писала анализы (которые никто не прочтёт, но это здорово поддержит производителей бумаги) и заполняла офисное пространство иными интересными способами. Конечно торговала, преподавала и т.д. В рамках квалификации присвоенной ВУЗом («Менеджер» или «Маркетолог» - надо поискать диплом).

К сожалению, прикладных навыков во мне не было.

Но, съёмное жильё в Санкт-Петербурге толкает на личностный рост – и я взрастила в себе повара ленинградского, обыкновенного. По понятным тараканьим причинам – тепло, еда и, наверное, заплатят.

Повара в СПб нарасхват! То ли дела менеджеры…

Главное - разместить резюме и выделиться в нём среди иных универсалов-открывателей с «0» фешенебельных заведений в Тульской, Свердловской, а особенно Читинской губернии. И начинается:

- Добрый день! Вы ещё в поиске работы?

- Да!

- Нам нужен повар!

(Кому только не нужен повар! Сухогрузам на всю навигацию, буровикам в районах крайнего Севера, ресторанам, театрам, кафе при автосалонах, ВУЗам…

Да что там! Одна моя коллега, Жанна, утверждала, что в тюрьме повар – второй человек после начальника. А она знала о чём говорила.)

Ветхие, отставшие от жизни учебники по пищевой промышленности врут, что повара бывают холодные, горячие и универсалы.

Нет!

Прогресс неумолим и рынок труда (Авито) требует повара-блинопёка, повара-пельменолёпа, повара-этника и повара-сушиста.

Вакансии колосятся перлами вроде: сырникосотворитель, завтрачный и ланчевский повар, повар-пекарь-салатник, повар раздачи и напитков. Часто специализация стирается полностью и наниматель хочет экзотики – повар-кассир-мойщица (с местами общего пользования).

Телефонные вопросы работодателей выбивают из колеи:

- Алло, вы ещё в поиске работы?

- Ну, да…

- Это Ленинградский зоопарк.

- ?

- Нам нужен повар!

- ?

- У нас на территории кафе…

Или:

- А у вас есть передние зубы?

- Ну, да…

(Спешу унять праведное негодование: ресторан просто искал опытного повара открытой кухни, славянской внешности, с зубами каннибала – сотворять и рекламировать стейки степени прожарки Rare (с кровью), аппетитно откусывая их в рамках публичной дегустации.)

Так вот, о нанимателях - каких только документов не требуют от повара!

В основном, конечно – санитарную книжку (которая у меня есть) и диплом кулинарного училища (которого у меня нет, но вот-вот возникнет. Если правильно подождать). Но, чаще справку о несудимости, безучастности к алкоголю и наркотикам, липовую регистрацию.

(В любовь к кулинарии и трудолюбие обычно верят на слово.)

Особенно приветствуются приезжие с кредитами и съёмным жильём – им очень подходит график 7/0 и смена бесконечной продолжительности.


Сразу хочу сказать: не хочу никого обидеть или задеть чьи-то чувства, и это не кощунство/святотатство – просто рассказ о необычной работе. Тем более – я сама верующая. Во что-то.

Да, с верой у меня проблем нет. Никаких.

Я точно знаю - надо верить.

Иначе – всё, случится страшное.

(Религиозное воспитание мне дала бабушка-коммунистка действенным методом – запугивания. До пяти лет меня пугали Бабаем, а после – богом.

И он всё видит! И если что – обязательно покарает.

В качестве основных аргументов бабка приводила картинки бога и граждан, настолько послушных и прилежных что их даже нарисовали. Потом, с нимбом. И ещё храмы: нечто вроде таможенного пункта между небом и землёй.

Зазубренные к радости бабки - наставницы белые стихи «Отче наш» окончательно сделали из меня христианку.)


Мужчина с бархатным баритоном, однажды позвонивший по размещённому резюме, задавал удивительные вопросы:

Вроде:

- А вы православная?

- Окрещены?

- Можете предъявить свидетельство о крещении? Или - нательный крест?

(Впоследствии оказалось, что всё нормально, мне не кажется: он вовсе не мужчина, а отец Павел и спрашивает не от безделья, а по работе – он заместитель руководителя монастыря по АХЧ, а при монастыре есть кафе. И оно (кафе) ищет повара. Православного. На подмену.

Потому, что основной повар временно уехал на родину. В Самарканд, на месяц, делать «выезд». Вместе с остальным кухонным персоналом.

И отцу Павлу интересно – не увеличатся ли продажи ланчей и а-ля-карт при православном поваре. Вдруг дело в вероисповедании?)

Период моей безработицы в сочетании с маршрутом движения автобуса №№ ясно указывал – на то воля высшей силы.

(Заплатят и ехать полчаса.)

А найденный дома алюминиевый крестик на капроновом шнурке – стал пропуском в мир общественного питания РПЦ.

После непродолжительного собеседования на библейские темы мне позволили приступать. С послезавтра.

И ещё – спасибо бабушка! Выученные с тобой в детстве белые стихи мне наконец пригодились. В первый раз в жизни.


В помощь мне, новому повару, дали трудницу Аллу.

(Трудники – это религиозные волонтёры, уверенные что за бесплатный самоотверженный труд в обители их непременно настигнет благодать.

Но – потом.)

С ней рабочая смена в монастыре начиналась весело.

Отстоявшая заутренню Алла радостно здоровалась:

- Радуйся, сестра! Мир тебе!

На что мне, оказывается, надо было отвечать:

- Во веки слава!

И она уходила окроплять святой водой кухонное оборудование и посадочные места в зале. Ненадолго – на час.

Как можно отвлечь помощника повара на какую-то чистку картошки - если слайсер не окроплён!

Зачем Алла прыскала святой водой на плиту, кастрюли и столы – мне интересно и сейчас. Но, точно, не от тараканов.

Тараканы, выдержанные и уверенные в себе, как и остальные обитатели монастыря, ни в чём себе не отказывали. По крайней мере в передвижении: ходили спокойно, по одиночке и семьями.

Но при первом же взмахе тряпкой (в направлении гуляющей у плиты влюблённой тараканьей пары) Алла закричала:

- Что вы! Это божья тварь!

И божьи твари продолжили жить по писанию – плодиться и размножаться.

(Божьих тварей в монастыре жило множество, к примеру, скромные крысы и мыши в кладовой.

При включении света они замирали, стесняясь, на мешках с морковью и картошкой. И телепатически вежливо говорили: «Нет-нет, вы не мешаете! А вы ещё долго?».

Ещё в монастыре жили коты. Православные я полагаю, потому что мусульмане-коты живут в мечети на Горьковской.

Монастырь как мог поддерживал в котах праведный образ жизни, в смысле – берёг от искушений.

Три раза в день, в строго отведённое для котиной трапезы время, в монастырском дворе появлялся бывший алкоголик, а ныне трудник, Валера. С необъятным пластмассовым тазом.

Коты с чувством времени уже ждали его у двух деревянных корыт, а для котов без чувства времени Валера произносил тихое и лаконичное:

- Кыс-кыс.

И - вываливал в корыта стаф-питание.

Мгновенно сбежавшиеся коты жрали кашу – перловую и гречневую, овощные котлеты – гороховые, морковные и капустные. С аппетитом жителей голодающего Сомали.

Кормили котов только постным – уберегали от чревоугодия.

По всему монастырскому двору были расклеены плакаты - «Голубей не кормить! Грех!». Так монастырь помогал соблюсти котам заповедь «Не убий».)


Помощник повара Алла была очень хорошим человеком.

Очень.

Нет, работала она как могла, в меру последних сил человека, отстоявшего утреннюю, вечернюю и промежуточную службы.

Но, зато, она пела - тоже как могла. Для создания трудового настроения. Разные, интересные песни, но в основном акафисты и тропари. В особо лирические моменты – кондаки:

- … от всяких мя бед освободи… радуйся, всего мира наслаждение … вопиющим таковая …

Припев всегда был одинаковым:

- Аллилуия! Аллилуия! Аллилуия!

По прошествии времени я абсолютна уверена: ничто так не повышает работоспособность повара как песни! Очень хочется сделать всё быстро. И бежать, бежать.

Еще, между отдачей бизнес-ланчей и а-ля-картов, Алла старательно меня развивала. Посредством красочных и эмоциональных пересказов житий святых. Ооочень интересно!

(Житие среднестатистического святого пересказывается по законам жанра: жил обычным грешным гражданином – уверовал – жил (недолго) необычным гражданином (не пил, не курил, не интересовался противоположным полом и материальными благами, много и самоотверженно работал) – умер.

И тут начинается, по словам Аллы, самое интересное:

- И он вознёсся, понимаете – вознёсся! - размахивая руками и создавая потоки ветра на монастырской кухне радостно кричала Алла.)

Меню в монастырском кафе было самое обыкновенное, ленинградское: тефтели, ёжики, котлеты, рыба. Но, для придания атмосферы, и тут я согласна с о. Павлом, в название включались необычные слова. Вроде «благословенные», «постные», «поломничьи», «трапезные» и даже ленивые голубцы отпускались не просто, а «по-монастырски».

Рассольник «Ленинградский монастырский» продавался значительно лучше простого «Рассольника ленинградского». На 30 %.

(С заместителем по АХЧ о. Павлом монастырю повезло, кроме положенного духовного образования он имел ещё и дополнительное, светское – экономическое. А поэтому практиковал маркетинг и учёт.

Монастырское кафе не то что бы не вело учёта до о. Павла.

Нет, вело.

Но – своеобразный.

Вместо всяких приходных ордеров, журналов реализации, заборных листов – писался безымянный журнал (синяя клеёнчатая тетрадь). Колонок учёта в журнале было две - «Бог дал» и «Расходы».

После прихода на пост зам. по АХЧ о. Павла повар Халима вынуждена была, в меру знания языка, вести заборные листы-исповеди: «Зделала 40 ланчей, прадали – 36, адин сьела я, адин Фируза, астатки и копустный салат снёс Валера котям»)

Питались в кафе обыкновенные люди – приезжие: паломники и туристы, ленинградцы: случайные голодные прохожие и постоянные гости из соседних учреждений – все, кто мог заплатить за ланч 200 рублей.

Персонал монастыря ел в трапезной, с которой светское кафе объединяли только скромные мыши и общий подвал с картошкой.

Точно за пять минут до конца смены сверху (но, не с неба) в кафе спускался казначей монастыря, очень худой и сосредоточенный человек с именем одного из архангелов, со всей дневной выручкой – или как? В общем со всем что точно соответствовало первой колонке синей тетради – «Бог дал», скрупулёзно разложенным по файлам-конвертам.

(Светский экономист в о. Павле распорядился раскладывалась поступления по иконам-источникам – «Троица», «Спас», «Умиление» и т.д. – для анализа доходов.

Меня оплачивал фонд «Неупиваемая чаша».)

Пока я писала расписку в получении ежедневного расчёта казначей-архангел отсчитывал мне деньги.

Платили мне много.

Очень.

Если по весу.

По дороге домой, в автобусе №№ я чувствовала себя поваром-миллионером – целый пакет монет. Крайне редко, иногда, попадались купюры номиналом в 50 рублей.


Вакансия «монастырский повар» не была самой плохой работой в моей жизни – нет-нет, просто Халима вернулась из солнечного Самарканда в дождливый Петербург – на насиженное место.

И – всё кончилось.

Но – печалится не о чем, ведь в Санкт-Петербурге ещё есть мечети, синагоги, кирхи, обители Будды, соборы и другие интересные объекты.

И при некоторых – кафе.

Показать полностью
77

Четверг

В нашу аптеку, крайне оздоровительно расположенную, как раз между алкомаркетами «Норман» и «РосАл», прямо напротив кафе «Рюмочная», требуются сотрудник. На вакансию «Усиление» и только по четвергам.

Отчаявшаяся аптека не только дала объявление об усиленце на сайты поиска, но и наклеила на двери объявление:

«Нам нужен сотрудник!

Терпеливая и сострадательная студентка/нт последнего курса (неважно) на усиление, на четверг.

Оформление по ТК.

Обращаться к заведующей.

Очень ждём!»

По четвергам в аптеке, нет, не рыбный день, скидки. Для льготников.

Заманчивевейшие – до 50 %. В зависимости от степени льготности.

Простые (не комбинированные) льготники, к примеру – пенсионеры, вместе с пенсионным удостоверением, могут приобрести в четверг, простые лекарства, вроде аспирина и андипала, со скидкой в 30%.

Но, если пенсионер ещё и многодетная мама-сирота перенесшая лучевую болезнь, и ветеран труда, и участник боевых действий награждённый медалью «За победу над Японией» - то скидки на непростые препараты (вроде «Виагры») просто зашкаливают.

О том, что к открытию у двери аптеки собирается очередь из заслуженных граждан – говорить не стоит. Количество скидочников превышает количество желающих похмелиться у «Нормана», «РосАла» и «Рюмочной» (вместе взятых) в разы.

Милые девушки фармацевты-провизоры, наблюдая разрастающуюся очередь страждущих подлечиться, надевают каменные лица, молятся о терпении и об окончании смены. Заведующая Лариса Ивановна подбадривает коллектив:

- Ничего! Ничего! В десять закроемся…

Именно сегодня, в четверг, работают все четыре окошка выдачи, мало того, в зал вытаскиваются все резервные стулья и скамейки. Всё для удобства ожидающих льготников.

Аппаратов для замера давления в зале сегодня три, а не один, как обычно (к вечеру их будет два, потому что обладательница персикового пуделя и медали «За победу над Японией» из третьей парадной, старушка с голубыми волосами, в приступе девичьей памяти, унесёт один домой.

Правда, забудет пуделя).

Мало того, авантажно разложено бессчётное количество термометров и блокнотики с ручкой – для уточнения симптомов льготникам. И – чтобы они эти симптомы не забыли (по пути к окошку).

Пришедшая на усиление студентка уже обласкана коллективом по полной – главное, чтобы не сбежала. Ей уже выделили лучший шкафчик в гардеробе. С дверью. Напоили чаем, сводили в туалет. И Лариса Ивановна, и девочки обращаются нежно: Мариночка-девочка. Всё потому что ей сейчас в зал, на передовую. Именно она до конца смены будет принимать на себя первую ударную волну – консультировать.

Лариса Ивановна (с нотками опытной бандерши в голосе) увещевает новенькую:

- Мариночка – не робей! Всё будет хорошо! Ты главное много и убедительно говори. Много, запомни! И уточняй без конца – они забывают, что хотели.

С круглыми как у кота в лотке Мариночка-девочка жалеет. Жалеет, что пришла на «усиление», что хотела денег, что закончила три курса фармацевтического и целый химико-биологический лицей.

Лариса Ивановна прозорлива и понимает – больше не придёт, но по-христиански говорит:

- С Богом, Мариночка! Если будешь падать в обморок – иди за стекло. Таня тебя под кондиционер посадит и чего-нибудь накапает.

Проснувшиеся в 6 утра льготники к открытию аптеку успели переделать уйму важных, а главное, неотложных дел: сделали зарядку, помолились, выгуляли собаку, полили цветы, сварили овсянку, пополнили стратегические запасы круп в рано открывающихся магазинах, взбудоражили звонком работающих детей и т.д., и т.п. Теперь они отчаянно торопятся. Куда – неизвестно.

Ровно в 10 часов 00 минут и 32 секунды двери аптеки распахивает храбрая Таня-фармацевт с лицом укротителя тигров. У всех льготников часы спешат – у кого на сколько; причём чем старше льготник – тем больше спешат: у деда в бифокальных очках, отпраздновавшего девяностый юбилей - на сорок минут, у бабули с гематитовой брошью, посвятившей сорок лет ленинградской торговле – всего на пятнадцать. И поэтому, расталкивая клюшками-тележками слабейших собратьев, они возмущённо кричат:

- Заставили меня ждать!

- Чая никак не напьётесь!

- Сталина на вас нету…

- Да я прямо сейчас к Беглову… и т.д. и т.п.

Терминал электронной очереди за период с 10 часов 00 минут 32 секунды по 10 часов 03 минуты 15 секунд успевает выдать 92 талончика. И – гибнет.

Тонометры и термометры расхватаны самыми проворными (инвалиды самой высокой группы инвалидности), скамейки и стулья заняты – одеждой, сумками, собаками и, даже, болящими.

Мариночка-девочка, у витрины с гомеопатическими средствами окружена плотным многорядным кольцом требующих немедленных разъяснений волшебного действия «Липостопа». С глазами всех 28 героев-панфиловцев она много и уверенно говорит. Держится!

Не дай Боже обыкновенному гражданину заболеть насморком в четверг! Или порезать палец, к примеру. И - ошибочно прийти в аптеку.

Все четыре окошка аптеки работают в авральном режиме: девушки в белых халатах слушают-кивают, читают списки накарябанные стариковским куриным почерком, рассматривают вырезки из газет – пытаясь по картинке определить что это.

Срочное, аварийное, немедленное лечение – не требуется никому из пришедших. Все пришли за здоровьем утраченным в молодости: вернуть давление к двадцатилетней норме, аппетит и интерес к противоположному полу, сгладить лицо, на худой конец – пополнить запасы клея для зубных протезов.

Или - пообщаться.

Стоящие рядом внезапно узнают в ветхой старухе - одноклассницу, которую, к сожалению, не видели пятьдесят лет, или - бывшую начальницу, которую, к радости, тоже долго не видели.

Возникают диалоги, вроде:

- Жанночка – вы?! С Басенькой! Уси-пуси, Бася! А я думаю – давно вас не видела, схожу в аптеку, может встретимся…

- Михал Иваныч, добрый день! Супруга моя привет вам передаёт. Не дозвонился – так как насчёт завтра…

Или:

- Девушка! Да-да, вы… Скажите, а норматенс вам действительно помог?

- Спасибо за девушку (бабуля розовеет)… О! Конечно, я и до него была бодрой (кокетливо моргает глазками), а уж после…

- Надо купить! А то я как овдовел … А вы - давно вдовеете?

- Три года (улыбается).

- О!! У меня предложение: давайте обменяемся телефонами, поговорим о норматенсе…

Вдовцы – особая категория посетителей. Бедной двадцатилетней Мариночке-девочке за усиленческую смену спели три романса различной продолжительности (без аккомпанемента), посвятили два сонета (своих) и одну поэму (чужую). Мало того, особо галантный покупатель «Виагры» предложил ей руку, сердце или удочерение (на выбор), упирая на свои 83 года и отдельную квартиру на Ланском шоссе.

Льготники страшно одинокий народ.

Сегодня аптека продаст всё. Всё, что есть на витринах, по пятницам – привоз товара. Девочки-фармацевты выполнят личный план продаж по БАДам, СТМам и «товарам месяца», а список лекарств с истекающим сроком годности (приклеенный на двери в туалет) - аннулируется.

Прорвавшийся к окошку фармацевта-первостольника льготник имеет либо желания, либо список. И список – не наилучший вариант, накарябанные названия чаще всего являются плодом воображения или, пока стоял, он уже передумал:

- Нет-нет, корвалтаб мне не давайте!

- Но тут написано…

- Мало что там написано! Это моё дело… Дайте мне лучше … (тут наступает бесконечная пауза-размышление).

С желаниями дело обстоит сложнее. Тут первостольнику пригодится наука телепатия, ошибочно не включённая в учебный план специальности «Фармация».

Желания всегда взаимоисключающие:

- Дайте мне от бессонницы и обще возбуждающее…

- Мне нужно для быстрого похудения и улучшения аппетита, но лучше если это будет один препарат. И – отечественный.

Льготники бывают двух видов: патриоты и импортники.

Патриоты требуют:

- Мне только отечественного производства, своё, рассейское! Ещё лучше ленинградской компании, ну в крайнем случае – область.

Приверженцы лучшего, импортного, тоже хотят невозможного:

- Что вы мне дали? Аспирин за 18 рублей? Производства Новосибирска? Вы что?!

- Ну, вы же сказали…

- Мне лучший! Швейцарский!!

- Там действующее вещество одинаковое, - лепечет Таня-фармацевт, - А цена…

- Что мне цена! Я заслуженный …

И покупает самый дорогой – сообразно заслугам перед отечеством.

Спорить – бесполезно.

Особенно следует отметить, что у каждого льготника дома – аптечный склад, равный товарному запасу большого аптечного пункта. Не меньше!

Самых «покупающих» фармацевты знают. И, улучив минутку, комментируют:

- Тань, она снова взяла 6 вольтаренов!

- Тебе то чё! Мой опять 10 омепразола хапнул.

Ровно в три часа, в четверг, в аптеке происходит чудо. В виде приходящей уборщицы бабы Вали.

Баба Валя, льготнейшая из льготниц (список медалей и заслуг перед Родиной прилагается) спускается из квартиры на четвертом этаже на первый, в аптеку, исполнить свой священный долг. Помыть зал.

- Граждане! Блокадники и ветераны! – громогласно кричит баба Валя распахивая двери, - Ленинградцы! Будьте сострадательными – мне работать надо. И они, - тут она размахивает руками, роняя инвентарь, - тоже люди: перерыва хотят.

Авторитет бабы Вали непререкаем и курящие льготники, вместе с некурящими выходят на улицу – подышать свежим загазованным воздухом многополосного проспекта. Баба Валя распахивает аптечную дверь на максимум и запах нафталина, «Красной Москвы» и разбитого корвалола – выходит следом. В аптеке остаётся только персонал и условно неходячие – по ожидательным скамейкам, и те - опасливо поджимают ноги.

Моют же.

Шесть тысяч зарплаты не делают в бабывалином бюджете никакой погоды, зачем она каждый день сюда ходит – не понятно даже ей самой. Наверно из привитой Советским Союзом жажды деятельности.

А может потому, что её ждут.

Тщательно помыв 35 м.кв. аптечного зала баба Валя прощается, как на века – до завтра, и уходит – потому что её ждут.

На углу, у магазина «Инженерная сантехника», под раскидистым дворовым каштаном, бабу Валю, а особенно полдника, ждёт группа котов, немногочисленная – человек двадцать. Именно на них уходит аптечная зарплата.

Котов баба Валя любит – как умеет, ласково обращается «Беженцы», лечит-стерилизует и совершенно неправильно, по-вегетариански, кормит. «Беженцы» не менее пяти раз в день обжираются овсянкой на цельном молоке, творогом и сметаной, иногда похрустывая вредным «Китекетом». Недостаток животного белка в организме коты добирают голубями, чайками и даже бургомистрами с ближайшей мусорки. Мелкая птичность, вроде воробьёв и синичек, полностью истреблена отрядом «Беженцев» давным-давно.

Домашние коты района наблюдая за жизнью двадцати «Беженцев» из квартирных окон тайно мечтают попасть в их ряды, но – лимит: Боливар в лице бабы Вали больше не прокормит.

Поговаривают, баба Валя вписала своих «Беженцев» в историю города навечно – ведь именно она составляла тепловую карту Приморского района. И теперь каждый гражданин может узнать места гнездования, степень родства, вредные привычки и хобби любого из бабывалиных котов.

От цельномолочной каши, посыпанной «Китекетом», вся бригада «Беженцов» выглядит угрожающе хорошо – самый мелкий, серый Барсик, практически догнал в размерах путинского лабрадора Кони, а по весу – определённо перегнал.

- До пяти - все свободны. Режим, - говорит баба Валя котам выходя из аптеки и идёт к себе домой, на четвертый этаж.

Живёт баба Валя одиноко – в восьмидесятиметровой трёшке; котов в дом не берёт, ссылаясь на острейший дефицит свежего воздуха и тесноту в квартире. Но в разговорах с знакомыми старательно подчёркивает своё одиночество:

- Живу одна-одинёшенька, - и скорбно вздыхает.

После ухода бабы Вали четверг в аптеке принимает совершенно другое течение: бурный Терек превращается в спокойную Чёрную Речку.

Нет, льготники идут и покупают, но уже другие – добрые и никуда не спешащие.

Теперь в аптеке полным-полно места и Мариночка-девочка на усилении может спокойно упасть в обморок.

Диалоги между фармацевтами и льготниками приобретают новый, игривый характер:

- Что для вас?

- Милая, на улице дождь, а я без зонта! Давайте поговорим о чём-нибудь хорошем… Лекарственном.

Возвращаются и утренние льготники, но уже по другому поводу:

- Вот эта синяя коробочка, я утром брал, от чего?

- Если вашим полисорбом запить коньячёк – совсем другой эффект…

- Меня утром обслуживал высокий брюнет с воооот такими плечами. Вы не знаете, он не хочет снять комнату? Недорого. У приличной пожилой леди…

- Я утром просил мягкое слабительное, вы мне дали зенаде. Так вот, от лица и меня, и супруги – хочу вас поблагодарить. Куда написать благодарность?

Уставшие как рабы на урановых рудниках девочки-фармацевты механически отвечают, сиротски улыбаются и тоскливо смотрят на циферблат над входными дверями:

«Скорей бы!»

Где-то после 22 часов, когда у «Нормана», «РосАла» и «Рюмочной» горожане уже ведут интересные диспуты на тему «Ты меня уважаешь?», Лариса Ивановна закрывает аптечную дверь и говорит девочкам-первостольникам:

- Вот и пережили четверг-то!

И – радостно улыбается.

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!