Маления и Мортарион
Своды Эльфаэля уходили в непроглядную высь, напоминая ребра давно издохшего левиафана. Здесь, на самом дне мира, переплетенные корни Святого Древа образовывали исполинскую чашу, висящую над бездной. Древняя древесина сочилась мутной, стоячей водой, поверх которой лежал ковер из мертвенно-белых лепестков.
Когда Мортарион ступил под эти своды, вековое дерево застонало. Тяжелые сабатоны Барбарусского доспеха раздавили хрупкие цветы, вгоняя их в черную жижу. Авточувства шлема тут же взвыли тревожной рунической вязью на внутренней стороне забрала: воздух был густым от спор, некротических штаммов и чего-то еще — чужеродного, неправильного, пульсирующего за гранью законов физики.
— Гниль, — глухо пророкотал Повелитель Смерти сквозь забитую копотью вокс-решетку. Он втянул тяжелый, сладковатый воздух через трубки респиратора, смакуя букет распада на языке. — Но здесь нет дыхания Варпа. Этот смрад... Иной. Фальшивый.
В центре корневой чаши, там, где из пролома в кроне падал бледный луч света, шевельнулась тень. Фигура в багряном плаще медленно поднялась с колен. Раздался сухой механический щелчок — латная рука из тусклого золота встала в паз на плече. Следом на голову лег крылатый шлем, скрывший изъеденное коростой лицо.
— Я Маления, Клинок Микеллы, — голос женщины прозвучал тихо, но в мертвой тишине корней он звенел, как натянутая струна. — И я не знала поражений.
Мортарион не удостоил ее ответом. Пафос воинов, гордящихся своими титулами, всегда вызывал у него лишь глухое раздражение. Он поднял «Лампион» и без предупреждения выстрелил. Луч чистой энергии прожег воздух.
Атака ушла в пустоту — женщина исчезла в рывке, возникнув сбоку. Мортарион, ожидавший сверхчеловеческой скорости, всё же был удивлен плавностью её движений. Он крутанул «Безмолвие», создавая зону смерти вокруг себя.
Но там, куда пришелся удар, уже никого не было.
Атака ушла в пустоту. Авточувства Мортариона с опозданием зафиксировали смазанный золотой росчерк у него по левому флангу. Примарх обладал реакцией полубога, но даже для него эта скорость граничила с невозможным. Он резко развернул корпус, заставляя сервомоторы брони натужно взвыть, и повел «Безмолвием» по широкой дуге, отсекая пространство вокруг себя.
Лязг!
Катана Малении встретилась с древком косы. Золотые искры против грязного зеленого свечения силового поля. Маления была быстрее. Намного быстрее. Она скользила вокруг громоздкого Примарха, нанося десятки ударов. Искры летели от Барбарусского доспеха. Керамит трескался, золотой клинок находил уязвимые сочленения.
Длинный изогнутый клинок Малении скользнул по древку косы, высекая снопы золотых и грязно-зеленых искр. Не гася инерции, женщина крутанулась на месте и обрушила на гиганта шквал ударов. Она двигалась как ртуть, как ветер, гуляющий среди могильных плит. Маления взмыла в воздух, и ее клинок превратился в сплошное размытое пятно, гудящее от невероятной частоты выпадов.
Мортарион оказался внутри стального смерча. Острие катаны с пугающей точностью находило мельчайшие зазоры между плитами терминаторского доспеха. Брызнула серая керамитовая крошка. Один удар перерубил силовой кабель под коленом, второй вспорол многослойный прометиевый шланг на груди, третий пробил кольчужную сетку под мышкой, глубоко войдя в плоть.
Примарх зарычал, отступая на шаг, и мощным взмахом косы попытался разрубить навязчивую тень пополам. Лезвие «Безмолвия» срубило трехметровый узел корней, подняв фонтан гнилой воды и щепок, но Маления уже скользила у него за спиной. Новый росчерк — и по тыльной стороне его бедра потекла густая, почти черная кровь.
Для любого легионера Астартес эта круговерть стала бы смертным приговором за три удара сердца. Но Мортарион был выкован из иной плоти. В местах разрезов ларрамановы тельца мгновенно образовывали плотную рубцовую ткань, запечатывая раны прежде, чем кровь успевала капнуть на белые цветы. Он был монолитом, утесом из серого камня, о который яростно, но тщетно билась штормовая волна.
— Хватит этих плясок, — прохрипел Жнец.
Когда Маления ушла в очередной низкий вираж, метя в сочленение шейного горжета, Мортарион намеренно замедлил замах косы, открывая левый бок. Воительница мгновенно воспользовалась брешью. Она вложила весь свой вес в колющий выпад.
Золотой клинок с визгом пробил покатую броню наплечника, прошел сквозь керамит, псевдомышцы и со скрежетом уперся в ключицу примарха. И застрял.
Маления дернула рукоять на себя, пытаясь освободить оружие для нового пируэта, но в этот миг левая рука Мортариона сомкнулась на ее золотом запястье.
Фибромышцы доспеха вздулись, выдавая запредельную нагрузку. Примарх сжал пальцы. Древнее, не знающее порчи золото тонкой работы жалобно заскрежетало и смялось, словно дешевая жесть. Из лопнувших пазов протеза посыпались мелкие шестерни и пружины. Маления рванулась назад, но для Жнеца ее вес ничего не значил.
Он резко дернул ее на себя и, не разжимая захвата, сокрушительным движением ударил лбом в крылатый шлем.
Грохот удара напоминал взрыв. Металл шлема Малении вогнулся внутрь, золотые крылья надломились. Полубогиню оторвало от земли и швырнуло через всю арену. Она пропахала борозду в гнилой древесине, сбивая белые бутоны, и замерла у самого края пропасти.
Хруст металла. Сила Примарха была чудовищной. Он сжал золото, деформируя механизм. Маления попыталась вырваться, но Мортарион ударил её лбом. Удар, способный пробить танковую броню, был подобен взрыву.
Малению отбросило. Она покатилась по корням, теряя ориентацию. Шлем погнулся.
Мортарион тяжело переступил с ноги на ногу. Перехватив «Безмолвие» обеими руками, он двинулся вперед, намереваясь закончить бой одним ударом.
Но у самого обрыва изломанная фигура вдруг пришла в движение. Маления не опиралась на корни — неведомая сила оторвала ее тело от земли, поднимая под самые своды. Вокруг ее сгорбленного силуэта начал сгущаться багровый туман, от которого на зубах примарха осел вкус протухшей меди и старой крови.
— Познай же... — ее голос больше не принадлежал одной женщине; в нем звучал хор тысяч умирающих голосов. — Алую Гниль.
Она рухнула вниз. В миг касания с землей ее тело обратилось исполинским бутоном цвета воспалённой плоти. Цветок распахнулся с глухим, влажным взрывом, и ударная волна концентрированной чумы накрыла арену от края до края. Эония.
Мортарион принял удар прямо в грудь. Впервые за многие десятилетия его отбросило на шаг назад. Густое, маслянистое облако спор облепило его доспех, и металл, выдерживавший плазменные штормы, начал сдаваться. Неокрашенный керамит пошел глубокими кавернами, латунная окантовка почернела и осыпалась трухой. Фильтры его респиратора захлебнулись густой биомассой, с треском лопнула левая зрительная линза, впуская ядовитый туман прямо к лицу.
Примарх судорожно вдохнул. Огонь — жгучий, раздирающий изнутри — мгновенно заполнил оба его легких. Ткани начали распадаться, превращаясь в кровавую кашу. Это была боль, которую он почти забыл со времен своей юности на отравленных вершинах Барбаруса.
Лепестки гигантского цветка опали, сгнивая на лету, и из эпицентра заразы шагнула она. От прежней воительницы не осталось почти ничего. Обнаженная, покрытая коростой и живой плесенью, она парила над водой на огромных крыльях, сотканных из тысяч бабочек. В ее руке снова сверкал клинок, но теперь он буквально сочился алой смертью.
Богиня Гнили сорвалась с места.
Удар пришелся сверху. Мортарион едва успел подставить древко косы. От столкновения по рукам примарха пробежала судорога, а с крыльев Малении осыпался рой насекомых, тут же принявшихся вгрызаться в уплотнители его брони. Она била без устали, и каждый ее выпад сопровождался волной едких спор, прожигавших плоть до самых костей.
Под натиском этой ярости и пожирающей его изнутри агонии левое колено Мортариона подломилось. Он рухнул в грязную воду, пробив тяжелым наколенником трухлявое дерево.
Маления зависла прямо над ним. Пустые, выгнившие глазницы смотрели в его лицо. Она отвела клинок назад, целясь точно в открытую шею, где прогнивший горжет больше не давал защиты.
Но она не учла одного. Мортарион вырос в аду. Он дышал ядом с рождения. Его физиология была создана Императором, чтобы отрицать смерть. Его иммунная система вступила в тотальную войну с Гнилью. Генетическая алхимия Повелителя Человечества, закаленная десятилетиями жизни в токсичном аду Барбаруса, встретила чужеродную заразу в штыки. Мультилегкое с хрипом переключилось на замкнутый цикл, изолируя пораженные доли. Органы-фильтры заработали на пределе, впрыскивая в кровь ударные дозы лейкоцитов и нейтрализующих ферментов. Его тело пожирало Алую Гниль, разбирая ее на молекулы и выжигая на клеточном уровне.
Лезвие Малении опустилось. В миллиметре от шеи примарха его бронированная перчатка метнулась вверх и намертво перехватила ее живое, покрытое язвами запястье.
Кости полубогини сухо хрустнули в стальной хватке. За разбитой линзой шлема горел желтый, налитый кровью глаз Мортариона, полный первобытного презрения.
— Я вдыхал яды, от которых умирали миры, ведьма, — прохрипел он, кашляя черной слизью. — Твоя болезнь... слаба.
Не отпуская ее руки, Мортарион рывком поднялся во весь свой исполинский рост. Плиты брони на его спине треснули, сбрасывая наросты гнили. Он дернул дезориентированную Малению на себя, лишая ее опоры в воздухе, и одновременно с этим правая рука с «Безмолвием» пошла снизу вверх.
Древний клинок, окруженный мерцающим ореолом расщепляющего поля, с гулом вошел в живот Богини Гнили, перерубил позвоночник и вышел из спины, рассекая одно из крыльев в тучу издыхающих бабочек.
Мортарион поднял косу над головой, вздергивая нанизанную на лезвие женщину к сводам древа. Маления беззвучно открыла рот, из которого хлынула алая жижа. В последнем отчаянном порыве она полоснула своим клинком по нагруднику примарха, оставляя глубокую, шипящую борозду, но силы уже покидали ее.
Большой палец Мортариона лег на руну активации у основания древка и вдавил ее до упора.
Генератор силового поля взвыл на запредельной частоте. Лезвие «Безмолвия» вспыхнуло нестерпимым зеленым светом. Раздался глухой удар расщепляемой материи, и тело полубогини разорвало изнутри. Ошметки гнилой плоти, золотые осколки и мертвые насекомые дождем просыпались в темную воду.
Мортарион опустил косу и брезгливо стряхнул с лезвия остатки биомассы. Несколько долгих секунд он стоял неподвижно, тяжело и сипло дыша. От его великолепного доспеха осталась лишь изуродованная груда металла: керамит облез, обнажая серую подложку, трубки жизнеобеспечения висели оборванными плетями. Кожа на лице и шее под разбитым шлемом вздулась багровыми волдырями, но прямо на глазах они уже лопались, стягиваясь новой, мертвенно-бледной тканью.
Примарх посмотрел на расплывающееся в воде пятно багровой жижи, которое медленно пожирало белые лепестки.
— Колдовство, — глухо бросил он и сплюнул черную кровь в гнилую воду. — Мерзость.
