Поздравляю тебя с 23 февраля. У меня такой же коврик с 2013 года. Годы его чище тоже не сделали. НО! ЧТО ты с ним такого делал, что у него бугорки смотрят в разные стороны?
Девочка сбежала из ложа дважды.
В первый раз — к роднику, проверить, все ли камешки на месте. Во второй — к полке с флаконами, потому что в голубом, если смотреть на свет, плавала серебряная точка, похожая на рыбку. Эйрвен вернула её оба раза — молча, за руку. На третий — просто села между ложем и полкой. Отрезала путь.
— Я не собиралась вставать, — сказала девочка.
— Я знаю. Я тут просто сижу.
— На полу?
— На полу.
Девочка натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок. Хрустальный свод светился изнутри — серебристо, мягко, с медленным смещением к голубому и обратно. Свет ложился на всё без теней, как зимнее утро, из которого вынули всё лишнее 🌿
— Он живой? — спросила девочка. — Он дышит. Вдох — серебряный. Выдох — голубой.
Эйрвен подняла голову. За все годы — а считать она давно перестала и мерила время иначе: в пациентах, в травах, в сезонах, когда родник теплее, — она так и не привыкла к своду.
— Может, и живой, — сказала она. — Я не проверяла.
— Мама говорит, я заболела, потому что ела снег за оградой.
— А ты ела?
— Ела. Но в этот раз снег был неправильный. Горький. Обычный — сладкий и рассыпается.
Эйрвен посмотрела на неё внимательно. Встала, подошла к полке. Флаконы в ряд — бледно-зелёный, золотистый, голубой. Связки трав, ступки. Взяла пучок, понюхала. Положила. Взяла другой.
— Тебе надо выпить отвар.
Тишина за спиной стала враждебной.
— Горький, — сказало одеяло.
— Не горький.
— Каждый раз так говоришь. И каждый раз горько. У меня память хорошая.
— На горькое — хорошая. А на сладкое?
— Тоже, — осторожно.
— После отвара дам мёд. Липовый. Из той банки, которую ты разглядывала вчера, когда думала, что я не вижу.
Из-под одеяла показались глаза — серые, настороженные:
— Целую ложку?
— Целую.
— Сначала мёд.
— Сначала отвар.
— Полложки мёда, потом отвар, потом ещё полложки.
Щёки бледные после лихорадки, волосы во все стороны — а глаза торгуются, живые, быстрые. Характер не болел ни минуты ✨
— По рукам, — сказала Эйрвен. — Но пьёшь до дна и не морщишься.
— Морщиться нельзя?
— Морщиться — пугает отвар. Он сомневается в себе и хуже действует.
Девочка засмеялась — тихо, хрипловато, горло ещё помнило. Эйрвен отвернулась к полке. Смех ребёнка в зале исцеления. Каждый раз — как первая птица после долгой зимы.
Заварила. Принесла. Поставила рядом с бронзовой лампой — единственным тёплым пятном в серебряном зале. Огонёк бросил отблеск на чашку, и отвар стал золотым.
Девочка взяла ложку мёда. Потом чашку. Зажмурилась. Выпила. Не сморщилась. Открыла один глаз:
— Вторую ложку.
Эйрвен дала.
Из арки в дальнем конце зала пришла мать — тёмноволосая, с лицом женщины, не спавшей третью ночь. Остановилась у ложа.
— Допила?
— И не морщилась, — сказала девочка. — Чтобы не пугать отвар.
— Пусть лежит до вечера, — сказала Эйрвен. — Лихорадка не вернётся. Пить часто, спать долго.
Мать наклонилась, убрала прядь с виска дочери — медленно, кончиками пальцев. Девочка дёрнулась по привычке, но не отстранилась. Мать ушла в дальний зал, где свет хрусталя был бледнее 🌙
— Эйрвен. А камешки в роднике — давно там?
— Дольше, чем я здесь.
— А они гладкие, потому что старые?
Эйрвен подошла к нише. Тонкая струя — ровная нить, мерная, непрерывная. Достала камешек со дна. Положила девочке в ладонь.
— Они гладкие, потому что вода трогает их каждый день. Не сильно. Не торопясь. Просто — каждый день.
Девочка прижала камешек к щеке.
— Тёплый.
— Вода идёт из глубины. А в глубине — тепло.
— Почему?
— Земля помнит, какой была молодой.
Девочка положила камешек на подушку. Закрыла глаза. Открыла.
— Можно оставлю? Пока лежу.
— Можно.
Закрыла снова. Дыхание выровнялось, рука расслабилась, камешек скатился в складку одеяла — но девочка уже спала.
Эйрвен разгладила полотно на соседнем ложе — медленно, ладонью. Жест, который руки знали сами, пока голова отдыхает. Убрала чашку. Подобрала ложку с каплей мёда.
Родник звенел. Хрусталь дышал — вдох серебряный, выдох голубой. В складке одеяла спал камешек. В ложе спала девочка.
Эйрвен села на скамью, сложила руки на коленях. Лампа бросала янтарный свет на одну щёку, свод ронял серебро на другую. Два света, тёплый и холодный, и между ними — руки, которые знают своё дело 🌿
✨ Хотите побыть в этом зале?
Полежите под хрустальными сводами — мягкий серебристый свет, тихий звон родника, запах шалфея и мяты, тёплый отблеск бронзовой лампы. Включите для сна, медитации, глубокого отдыха или просто чтобы оказаться в месте, где кто-то сидит рядом, пока вы засыпаете.
Ложитесь. Подушка мягкая, камешек тёплый, а хрусталь будет дышать, пока не проснётесь 🌿
Creator: 我思故汝永存
Илтариэль поднялась к себе, когда ночь уже перевалила за середину.
Весь вечер она просидела в Нижнем зале с Оллорэнь, старшей целительницей, перебирая засушенные стебли лунной мяты и раскладывая их по полотняным мешочкам. Работа нетрудная, но кропотливая: каждый стебель нужно осмотреть, отломить потемневшие листья, перевязать ниткой и сложить так, чтобы они не касались друг друга. Оллорэнь говорила, что мята, которая слежалась, теряет голос.
— Голос? — переспросила Илтариэль.
— Ты что, ни разу не слышала, как шуршит свежая мята, когда её заваривают? — Оллорэнь посмотрела на неё поверх очков, которые носила не потому, что плохо видела, а потому, что привыкла за четыреста лет и без них чувствовала себя голой. — Это и есть голос. Она разговаривает с водой. Если слежалась — молчит. А молчаливая мята лечит вполовину.
— Ты это сама придумала? — спросила Илтариэль.
— Моя бабка придумала. А её бабка, скорее всего, придумала то же самое, но другими словами. Перевяжи вон тот пучок, у него нитка ослабла.
Они проработали до тех пор, пока свечи в зале не оплыли до бронзовых блюдец, а корзина с мятой не опустела. Оллорэнь ушла первой, забрав с собой фонарь и оставив на столе керамическую чашку с настоем.
— Допей, — сказала она от двери. — Мелисса и мёд. Тебе полезно, ты сегодня бледная.
— Я всегда бледная.
— Вот и пей, раз всегда 🌿
Илтариэль допила, вымыла чашку, погасила свечи и пошла к себе наверх — на третий ярус, туда, где стены дома утончались, а потолок переходил в живые ветви ясеня, который рос сквозь камень уже так давно, что никто не помнил, кто был первым — дом или дерево.
На лестнице было темно. Она поднималась на ощупь, касаясь стены кончиками пальцев — камень тёплый, шершавый, с прожилками коры там, где ясень вплёлся в кладку. На предпоследней ступеньке она, как всегда, споткнулась. Эта ступенька была чуть выше остальных. Каждый вечер Илтариэль говорила себе, что запомнит. Каждый вечер забывала.
Она толкнула дверь.
Спальня встретила её лунным светом. Он лежал на полу косой серебряной полосой — от арки, открытой в ночь, до самой кровати. Широкая арка в дальней стене никогда не закрывалась: шёлковая занавесь, бледно-голубая, была отодвинута к краю, и за каменным порогом сразу начинался мир — серебристые кроны, звёздное небо, полная луна, низкая и близкая, словно кто-то повесил её специально для этого окна.
Илтариэль подошла к туалетному столику. Сняла жемчужную нить — одним движением, привычным и усталым, — положила рядом с зеркалом в бронзовой раме. Зеркало отразило не её лицо, а лунный свет и край балдахина. Она взяла серебряный гребень и начала расчёсывать волосы, стоя, — медленно, от макушки вниз. Волосы были длинные, светлые, до поясницы, и к вечеру всегда путались на кончиках от ветра.
Раз. Два. Три.
Она считала не вслух, а где-то внутри, в том месте, где живёт привычка.
На одиннадцатом движении до неё донёсся запах. Жасмин. Ночной жасмин на стене у арки раскрылся — белые цветы, маленькие, упрямые, те, что отдают всё только в темноте. Несколько лепестков уже лежали на полу, и на них — лунный свет, как на крошечных лодках.
На четырнадцатом движении снизу донёсся голос.
— Не спишь?
Илтариэль подошла к арке и посмотрела вниз. Во дворе, среди корней ясеня, стояла Нимрэль с фонарём. На ней был тёплый плащ поверх ночной рубашки и калоши, надетые на босу ногу, — одна левая, другая тоже левая. Илтариэль давно заметила, что у Нимрэль нет ни одной правой калоши. Куда они деваются, оставалось загадкой.
— Не сплю, — ответила Илтариэль. — А ты?
— Я шла спать и увидела свет в твоей арке. То есть отсутствие света. Одна луна. Значит, ты стоишь в темноте, а когда ты стоишь в темноте, значит, думаешь. А когда думаешь ночью — ничего хорошего обычно не придумаешь.
— Я расчёсывала волосы.
— В темноте? У тебя же свеча есть.
Илтариэль посмотрела на подсвечник у кровати. Свеча стояла на месте, незажжённая.
— Забыла, — сказала она.
— Вот, — Нимрэль подняла палец, как будто доказала что-то важное. — Забываешь зажечь свечу — первый признак. Я тебе завтра принесу яблочный пирог. С корицей. Не спорь.
— Я не спорю.
— И лавандового масла капни на подушку. У тебя же стоит на столике?
— Стоит.
— Тогда капни. Спокойной ночи 🌙
Она повернулась и зашуршала по траве. Одна левая калоша, другая левая калоша. Фонарь качнулся и уплыл за угол дома. Скрипнула калитка.
Илтариэль стояла у арки ещё некоторое время. Лунный свет лежал на ней — на лице, на волосах, на шёлке ночной сорочки, бледной, почти белой, длинной до пола. Она была так легка, что свет проходил сквозь ткань по краям, обрисовывая силуэт. Босые ступни на камне — прохладном, гладком, чуть влажном от ночной росы, которую приносил ветер из леса.
В одной руке — гребень. Забытый. Она и не заметила, что так и вышла с ним к арке.
Внизу, в саду, соловей пропел три ноты. Замолчал, будто передумал. Потом пропел ещё пять — уже увереннее. Потом целую фразу, длинную, переливчатую, с паузой в конце, словно ждал ответа.
Ответа не было. Но он всё равно запел снова.
Илтариэль вернулась в комнату. Зажгла свечу — и тёплый свет лёг ей на спину, на затылок, на плечи. Теперь их было два: лунный — спереди, от арки, холодный и серебряный; свечной — сзади, тёплый и золотой. Два света, две руки, одна тишина.
Она капнула лаванду на подушку. Провела пальцем по ткани, распределяя. Потом легла. Одеяло — тёмный шёлк с серебристым отливом — скользнуло по ногам. Подушка пахла лавандой: сегодняшней, и вчерашней, и всеми предыдущими вечерами, сложившимися в один долгий, тихий запах, который, может быть, и есть запах дома.
Она подумала о мяте.
О том, что мята разговаривает с водой. О том, что у Оллорэнь бабка придумала это, а у бабки — её бабка, и так далее, уходя вглубь, в те времена, когда ясень был ростком, а дом — ещё только мыслью кого-то, кто посмотрел на холм и подумал: здесь.
О том, что у Нимрэль две левые калоши.
О том, что соловей поёт, не дожидаясь ответа.
Балдахин над кроватью чуть колыхнулся. Ветер принёс запах жасмина, и свеча мигнула, и лунная полоса сдвинулась на ладонь — время шло, луна перемещалась, ночь делала своё тихое дело.
Лепесток жасмина оторвался от стены, проплыл через комнату на ночном сквозняке и лёг на простыню рядом с её рукой.
Она не заметила. Она уже спала ✨
И в саду внизу соловей наконец получил ответ — тонкий, далёкий, из-за реки. Два голоса сплелись на мгновение, разошлись и сплелись снова. Нимрэль, уже лёжа в своей постели через три дома, услышала их сквозь открытое окно и пробормотала: «Ну вот, хоть кто-то разговаривает…» — и заснула тоже.
Ночь была долгая. Тёплая. И никуда не торопилась 🌿
✨ Хотите уснуть в этой комнате?
Побудьте в спальне эльфийского дома среди лунного серебра и жасминовой тишины — шёпот ветра в ветвях ясеня, далёкая перекличка соловьёв, мягкое колыхание шёлкового балдахина и запах лаванды на подушке. Включите для сна, медитации, вечернего чтения или просто чтобы оказаться в месте, где ночь бережна и никуда не торопит.
Ложитесь. Подушка уже пахнет лавандой, а пирог от Нимрэль будет утром 🌙
Чай остывал уже третий раз.
Нэльвен заметил это, когда потянулся к чашке, не глядя, и пальцы тронули тёплый, но уже не горячий фарфор. Он мог бы подогреть — лампа рядом, и он знал простое слово для огня. Но тогда пришлось бы отвести взгляд от свитка, а свиток не отпускал.
Почерк был старый. Не старый как вчера, а старый как язык, на котором уже не говорят вслух — только пишут, и только те, кто помнит. Буквы — мелкие, острые, с характерным наклоном влево, какой бывает у тех, кто учился писать при свечах и берёг пергамент: строчки тесные, поля узкие, ни одного лишнего штриха ✨
Он разбирал третий свиток из связки, найденной утром на нижней полке у дальней стены — там, где стеллажи уходили в темноту и пыль лежала так давно, что стала частью дерева. Первые два были описями: перечни книг, которые когда-то стояли на этих полках. Названия, авторы, даты поступления. Почерк — один и тот же. Библиотекарь, который вёл учёт, ставил пометки на полях: «переплёт укрепить», «третья страница повреждена водой», «вернуть в восточное крыло».
Восточное крыло обрушилось так давно, что даже камни успели зарасти.
Третий свиток был другим. Не опись. Письмо — начатое и неоконченное. Тот же почерк, та же рука. Но буквы крупнее, свободнее, и строчки шли с пробелами, как будто писавшая не берегла пергамент, а думала 🌙
Нэльвен пододвинул лампу ближе. Бронза тёплая, огонёк ровный, круг света на столе — как маленький остров в подземной темноте. Над головой каменные арки уходили в высоту, и в прожилках камня тёк свет — голубоватый, тонкий, живой. Магия, вплавленная в породу теми, кто строил этот зал. Она пульсировала медленно, едва заметно, как далёкий пульс. Архив дышал. Ему не нужны были люди, чтобы дышать, — но с людьми ему было теплее.
Он начал читать.
«Сегодня приходила девочка из верхнего города. Спросила, есть ли книга, в которой написано, как разговаривать с рекой. Я сказала — нет такой книги. Она спросила — почему. Я сказала — потому что река не читает, и ей всё равно, что в книгах. Девочка подумала и сказала: тогда нужна книга, в которой написано, как слушать. Я посмотрела в каталог. Такой книги тоже нет. Но, может быть, должна быть».
Нэльвен перестал дышать. Потом — выдохнул. Потом перечитал.
Голубой свет в сводах мерцнул — чуть ярче, чуть ближе, словно архив наклонился посмотреть, что он нашёл.
Дальше — другим цветом чернил, гуще, позднее:
«Начала писать. Не книгу о том, как слушать. Книгу о том, почему мы перестали. Пока — только заметки. Складываю в нижний ящик стола. Если кто-то найдёт после меня — значит, кому-то понадобилось».
Нэльвен положил перо. Посмотрел на стол — старый, тёмного дерева, с бороздками от чужих перьев. Нижний ящик. Он не проверял — за все месяцы работы в архиве открывал только верхние, где лежали чистые листы.
Ящик не поддался сразу — разбух, или заклинило, или просто врос в тишину. Потом поддался. Внутри — стопка листов, исписанных тем же почерком, мелким, острым. И поверх стопки — засушенный лист дерева, бледный, почти прозрачный, как будто его положили вместо закладки и забыли.
Или не забыли. Положили, чтобы тот, кто найдёт, понял: здесь было живое.
Он вытащил стопку. Сел. Пододвинул чашку — совсем остывшую — и на этот раз не стал пить, а просто держал обеими руками, грея пальцы о фарфор, который уже не грел. Привычка. Тело помнит жест, даже когда жест теряет смысл.
Начал читать.
Свитки на полу у стола — те, что он разбирал раньше — лежали свёрнутые, перетянутые потемневшими шнурками. Книги стопками по краю стола. Канделябр за спиной — три свечи, оплывшие, но ровные. Всё это было здесь до него и будет после. Но записки в нижнем ящике ждали именно его. Не потому, что он особенный. А потому, что пришёл, сел и не поленился открыть 🌿
За арочным проёмом, в глубине, где ступени спускались к ещё одному залу, стояли два кресла — кожаные, старые, рядом. Он видел их каждый день и думал: здесь сидели двое и разговаривали. Теперь он знал, что одна из них — та, которая писала эти строчки. Библиотекарь, которая вела учёт книг, укрепляла переплёты и однажды задумалась о книге, которой нет.
Голубой свет в сводах тёк тихо. Лампа горела. Чай остыл.
Нэльвен взял перо и начал переписывать — аккуратно, на свежий лист, своим почерком. Не потому, что старый выцветал. А потому, что некоторые слова нужно написать дважды, чтобы они не ушли 🌙
✨ Хотите побывать в этом архиве?
Сядьте за старый стол, зажгите лампу, разверните свиток, который ждал вас. В сводах мерцает тихий голубой свет, пахнет пылью и сухим пергаментом, чай стынет в чашке, а где-то в нижнем ящике — записки того, кто был здесь до вас.
Читайте. Всё, что записано с любовью, рано или поздно находит того, кому это нужно 🌿
Эларин ткала по ночам. Не потому что днём не хватало времени — времени у неё было больше, чем у кого-либо. Четыреста двенадцать лет. Достаточно, чтобы соткать плащей на целую армию, и ещё осталось бы на скатерти. Она ткала по ночам, потому что ночью нити вели себя иначе.
Она не могла это объяснить. Пыталась — однажды, давно, когда к ней пришла ученица из Верхнего яра с блокнотом и серьёзным лицом. Эларин сказала: «Днём я тку ткань. Ночью ткань ткёт себя сама, а я только помогаю». Ученица записала. Потом спросила: «Это метафора?» Эларин ответила: «Приходи ночью — увидишь» ✨
Ученица не пришла. Но плащ, который Эларин закончила той ночью, потом носил капитан лесной стражи двадцать лет — и ткань не потёрлась, не выцвела, не порвалась. Когда его спрашивали, в чём секрет, он пожимал плечами: «Старуха Эларин. Она что-то делает с нитями. Не спрашивайте что — она сама не знает».
Он был неправ. Она знала. Просто не умела сказать.
Сейчас — ночь. Полная луна висит в арочном окне, как медальон в раме. Второе окно — чуть левее — ловит кроны деревьев, тёмные на фоне звёздного неба. Лунный свет входит в мастерскую косыми полосами, и в них видно всё, чего не видно днём: шерстяная пыль, парящая в воздухе, медленная, невесомая, как подводный снег. Каждая пылинка — крошечная, серебристая в лунном свете, золотистая у свечи.
Эларин сидит перед станком.
Плащ на станке — наполовину готов. Основа натянута вертикально, нити ждут. Тёмно-зелёные, серебристо-серые, глубокий индиго. Сотканная часть — плотная, с узором, который не рисовался заранее, а проявился сам, нить за нитью, ряд за рядом: переплетение ветвей, текучее, живое, без повторов. Эларин не использовала эскизов. Четыреста лет за станком — и пальцы знали узор раньше, чем голова.
Она взяла челнок. Провела нить — серебристую, с едва заметным металлическим блеском. Нить легла в основу, и лунный свет нашёл её мгновенно — мягкая точка света, как капля росы, появившаяся из ниоткуда.
Вот. Вот это. То, что она не могла объяснить ученице. Днём эта нить была бы просто нитью — красивой, серебристой, но мёртвой. Ночью, в лунном свете, она начинала отвечать. Не светиться — отвечать. Забирать свет луны и отдавать его иначе, мягче, как будто пропуская через себя и добавляя что-то своё 🌙
Эларин работала молча. Челнок — туда, обратно. Нить — зелёная. Нить — серая. Нить — серебристая. Пальцы — синеватые от индиго, зеленоватые от растительной краски — двигались уверенно, не глядя. Она смотрела не на руки, а на ткань. На то, как узор проявляется — медленно, неизбежно, как рассвет.
На полках справа мотки пряжи лежали в полумраке. Свеча на краю полки освещала их неровно — ближние мотки светились тёплым золотом, дальние уходили в тень. Индиго. Бордо. Цвет мокрого мха. Цвет грозового неба. Каждый цвет Эларин делала сама. Индиго — из листьев вайды, собранных на рассвете. Зелёный — из коры и мха, вываренных трижды. Серебристый — самый сложный — из лунной пыльцы. Не настоящей лунной пыльцы, конечно. Из пыльцы ночных цветов, тех белых, мелких, что растут у воды и раскрываются только в темноте. Их лепестки имели свойство — собирать лунный свет и удерживать его. Краска из них давала нитям тот самый отклик, то мерцание, которое нельзя было подделать.
— Ты опять не спишь.
Голос — от двери. Эларин не обернулась.
— А ты опять подсматриваешь.
Финнар вошёл — внук, тридцать два года, высокий, тонкий, с тем нетерпеливым блеском в глазах, который Эларин помнила по себе в его возрасте. Он учился у неё третий год. Днём. Ночью она его не допускала.
— Я хочу понять, — сказал он, прислонившись к дверному косяку. — Почему ночью.
— Я тебе объясняла.
— Ты сказала, что ночью ткань ткёт себя сама. Это не объяснение. Это поэзия.
— Может, это одно и то же.
— Бабушка.
— Финнар.
Он помолчал. Потом подошёл ближе и посмотрел на станок. Лунный свет лежал на ткани, и серебристые нити мерцали — мягко, неравномерно, как рябь на воде, до которой никто не дотронулся.
— Они светятся, — сказал он тихо.
— Нет. Они отвечают. Разница.
— Какая?
Эларин остановила челнок. Положила руки на колени. Посмотрела на внука — и свет свечи упал ей на лицо сбоку, тёплый, золотистый, а с другой стороны — лунный, серебристый.
— Светиться может что угодно. Поднеси к свече — засветится. Отвечать — это другое. Это когда нить берёт свет и возвращает его не таким, каким взяла. Добавляет. Меняет. Как разговор. Ты говоришь слово — и тебе отвечают не эхом, а другим словом. Понимаешь? 💫
Финнар сел на пол у станка. Скрестил ноги. Посмотрел на ткань снизу вверх — и с этого угла увидел то, чего не видел раньше: узор ветвей на ткани не был плоским. В лунном свете, при взгляде снизу, ветви казались объёмными — одни ближе, другие дальше, как будто ткань имела глубину. Как будто внутри плаща рос лес.
— Я вижу, — прошептал он.
Эларин улыбнулась. Не повернулась — но он знал, что она улыбается. За три года учишься читать спину своей бабушки. По тому, как чуть расслабляются плечи. По тому, как голова наклоняется на полградуса вправо.
— Приходи завтра ночью, — сказала она. — Будешь подавать мне нити.
— Правда?
— Только не разговаривай. Ткань не любит болтовни.
— А сейчас мы что делаем?
— Сейчас мы не ткём. Сейчас мы разговариваем. Это разные вещи.
Она снова взяла челнок. Финнар замолчал. Смотрел, как нить ложится в основу — зелёная, потом серая, потом серебристая. Как узор растёт. Как лунный свет находит каждую новую нить и здоровается с ней — маленькой мягкой вспышкой, которая тут же гаснет и становится ровным, спокойным мерцанием.
На стене между окнами висел готовый плащ — тёмно-зелёный, с капюшоном, с серебристой каймой по краю. Он был закончен три ночи назад. Для кого — Эларин не сказала. Финнар подозревал, что для него. Но спрашивать не стал. Бабка не любила прямых вопросов о подарках. Она любила, когда человек сам догадывается. И ждёт. И молчит. Как нить — которая не светится, а отвечает.
Свеча на полке оплыла наполовину. Воск стекал по бронзовому подсвечнику медленно, как время в этой мастерской. Стакан с водой на рабочем столе отражал луну — маленькую, круглую, покачивающуюся.
Финнар уснул. Прямо на полу, прислонившись к ножке станка, голова на скрещённых руках. Эларин заметила, не повернувшись — по дыханию, ставшему ровным и глубоким. Она не стала его будить. Сняла с крюка готовый плащ — тот, тёмно-зелёный, с серебристой каймой — и накрыла внука.
Ткань легла мягко, бесшумно, как легла бы тень.
Эларин вернулась к станку. Взяла челнок. Нить — серебристая. Луна в окне сдвинулась на ладонь. Пыль в лунном свете плыла медленно, как маленькие далёкие миры.
Она ткала. Ткань отвечала. Ночь слушала 🌙
--------------------
✨ Хотите побыть в этой мастерской?
Я создала для вас видео с атмосферой эльфийской ткацкой ночью — лунный свет на станке, мерцание серебристых нитей, тишина и мягкий свет свечи. Включите для глубокого сна, медитации, спокойной работы или просто чтобы побыть в тишине.
Садитесь у станка. Нить знает дорогу.
🎵⬇️
О зачарованном озере рассказывали разное. Что вода в нём никогда не движется. Что отражения в нём живут своей жизнью. Что если прийти в полнолуние и посмотреть в воду достаточно долго, увидишь не своё лицо, а чужое — того, кого потерял, или того, кого ещё не встретил.
Нимрэль не верила в это. Она была картографом — рисовала карты для Лесного совета — и привыкла доверять измеримому: расстоянию, глубине, высоте. Озеро для неё было озером. Координаты, площадь, примерная глубина — три с половиной метра в центре, полтора у берегов. Она нанесла его на карту два года назад и с тех пор не возвращалась.
Но сейчас она сидела на валуне у берега и смотрела на воду. И не могла отвести глаз 🌙
Она пришла сюда случайно. Шла через лес, возвращаясь с дальнего хребта, где наносила на карту новую тропу. Устала. Решила срезать через котловину. Тропа вывела к берегу — и Нимрэль остановилась.
Потому что озеро было другим.
Днём, два года назад, оно было обычным. Красивым — да. Тихим — да. Но обычным. Вода, деревья, камни. Сейчас — ночь, полнолуние, и озеро стало зеркалом. Не метафорой зеркала — настоящим зеркалом, в котором мир отражался с пугающей точностью. Луна в воде была такой же яркой, как в небе. Звёзды в воде были такими же чёткими. Деревья — теми же деревьями, только перевёрнутыми, уходящими в глубину, и их отражённые кроны переплетались с отражёнными звёздами, и было невозможно понять, где кончается дерево и начинается небо.
Нимрэль села на валун. Камень был тёплым — дневное солнце, сохранённое в нём до ночи. Мох под ладонями — мягкий, влажный. Рядом, у самой воды — мелкие белые цветы, ночные, раскрытые, их лепестки забирали лунный свет и отдавали его обратно, мягче, теплее.
Туман стелился по воде. Тонкий, низкий, молочно-голубой. Он двигался сам по себе — ветра не было, ни малейшего — и в его движении была странная осмысленность, как будто он знал, куда идёт ✨
На мелководье у её ног, между камнями, светилось дно. Голубовато-зелёное, мягкое, пятнами — как будто кто-то рассыпал горсть звёзд в воду и они легли на песок. Нимрэль знала, что это биолюминесценция, мелкие организмы, ничего сверхъестественного. Но знание не мешало красоте. Она наклонилась и увидела дно — светлый песок, мелкие камешки, нитевидные водоросли, и между ними — эти точки света, живые, пульсирующие.
И тогда она посмотрела дальше. В глубину. Туда, где мелководье кончалось и начиналась тёмная вода.
И увидела лицо.
Нимрэль вздрогнула. Потом поняла — своё. Конечно, своё. Отражение. Тёмные волосы, распущенные, кончики касаются мха. Серебристое платье. Лицо в тени, только глаза блестят, отражая воду.
Но что-то было не так.
Отражение улыбалось. А она — нет.
Нимрэль моргнула. Отражение моргнуло. Улыбка исчезла. Или не было никакой улыбки — просто рябь, мгновенная, крошечная, прошедшая по воде и исказившая черты. Рябь на воде, которая не движется. На воде, на которой нет ветра.
Она отодвинулась от края.
— Три с половиной метра в центре, — сказала она вслух. — Полтора у берегов. Площадь — примерно двести на сто пятьдесят шагов.
Цифры помогли. Ненадолго.
Потому что потом она посмотрела на дальний берег — и увидела фигуру 💫
Силуэт. Тёмный на фоне тумана. Стоял у самой кромки воды. Плечи, опущенная голова, длинный плащ. Отражение фигуры в воде было чуть длиннее, чем сама фигура — как будто озеро тянуло его вниз, удлиняло, превращало в нечто большее.
Нимрэль замерла. Сердце стучало. Картограф в ней сказал: просто путник, вышел к берегу, стоит, отдыхает. Что-то другое в ней — что-то, что она обычно не слушала — сказало: нет. Не путник. Озеро его позвало. Как позвало тебя.
Фигура не двигалась. Нимрэль не двигалась. Между ними — вода, туман, луна. Два берега. Два одиночества. И озеро, которое отражало их обоих — точно, подробно, со всеми деталями, которые они сами о себе не замечали.
Нимрэль просидела на валуне до рассвета. Она не знала, когда ушла фигура с дальнего берега — в какой-то момент она отвела глаза, а когда посмотрела снова, берег был пуст.
Туман поднялся и растаял. Луна ушла за деревья. Звёзды погасли — сначала в воде, потом в небе. Биолюминесценция на мелководье потускнела, как будто дно закрыло глаза.
Озеро стало обычным. Вода, деревья, камни. Три с половиной метра в центре.
Нимрэль встала. Ноги затекли, камень остыл, мох на валуне промок от росы. Жёлтый лист, лежавший рядом с ней всю ночь, прилип к камню намертво — маленький, яркий, как метка на карте.
Она достала из сумки блокнот. Открыла на странице с картой озера — той, двухлетней давности. Координаты, площадь, глубина. Всё точно. Всё правильно.
Она взяла перо и внизу страницы, под цифрами, написала одно слово: «вернуться». 🌙
--------------------
✨ Хотите побыть на берегу этого озера?
Я создала для вас видео с атмосферой зачарованного лесного озера в полнолуние — неподвижная вода, туман, мягкое свечение на дне и тишина, которая сама по себе звук. Включите для глубокого сна, медитации или чтобы побыть в месте, где отражения знают о вас больше, чем вы сами.
Садитесь на берег. Камень ещё тёплый.
🎵⬇️
А вот такой костюм на Али, на Яндекс.Маркет
Реклама: ООО "АЛИБАБА.КОМ (РУ)" ИНН: 7703380158
