Часть цикла «Тёмная романтика»

Герман Осипович Лурье. Тридцать лет музыкальной теории. И за эти тридцать лет — никогда, слышите, никогда — не прослушивал студентов. Просто не слушал. Точка.

Почему? Да потому, что это была его система. Философия, можно сказать. Причуда — назовите как угодно, ему плевать. Он работал с нотами: точки на пятилинейке, паузы там, лиги там. Хватает и этого. Живой звук — ну, это интерпретация, а интерпретация вообще враньё. А вот партитура — это правда, неподкупная, чёрная-белая.

Студенты его считали чудиком. Коллеги — обычным снобом, ничего особенного. Бывшая жена? Та и вообще называла его (её цитата, дословно) «эмоциональным инвалидом». Развод был давно, двенадцать лет назад — он даже не возразил ей тогда, просто согласился со всем.

Возраст — пятьдесят семь. Кабинет на четвёртом этаже консерватории, два кактуса на подоконнике (не из какой-то там романтики, просто — эти засранцы не вмирают), расстроенное пианино, которое он не трогал вообще, и целая гора работ, проверку которых обещал закончить к понедельнику.

Пятница. Одиннадцать вечера. Консерватория — пустая как церковь.

Он засиделся. Проверял партитурный анализ у третьекурсников (впрочем, безнадёжное дело; путают, как обычно, доминанту с субдоминантой; тридцать лет — один и тот же бардак). Решил уходить. Пальто натянул. Портфель взял. И — стоп. Услышал.

Рояль. Снизу, со второго этажа, из большой аудитории. Двери там должны быть закрыты на ключ. Ночь. Пятница. Никого в консерватории.

Но кто-то, чёрт побери, играл.

Не само по себе это его остановило. Остановило — что мелодию эту он узнал. Его мелодия.

Тридцать два такта. Ля минор, шесть восьмых, медленно, чуть ли не медитативно. Тема проста; восходящая секвенция, которая на двенадцатом такте вдруг ломается — переход в фа-диез минор, совершенно неожиданный, а дальше — падение, нисходящее, как если что-то падает, как...

Он это написал. Двадцать лет назад. В тетради, карандашом, за одну ночь, при свечах, можно сказать. Никогда не играл. Никому не показывал. Тетрадь валяется у него дома, в ящике стола, под счетами за электричество.

Никто. Не мог этого знать.

Герман спустился на второй этаж — коридор совсем чёрный, только зелёные таблички на выходе светятся, аварийное там что-то мигает. Из-под дверей аудитории — свет просачивается, полоска жёлтая. Подошёл. Толкнул дверь.

Открыто.

Стейнвей. Концертный рояль, крышка поднята вверх. За роялем сидит девушка — волосы тёмные, прибраны наверх, на ней свитер не её размера (на два, может, размера больше), на педалях — босые ноги. Глаза закрыты. Играет.

Тридцать два такта. Его такты.

— Остановитесь, — сказал он.

Она не остановилась. Доиграла до конца, до последнего аккорда — того самого, который он, чёрт его знает, не дописал двадцать лет назад, потому что не знал, как его закончить, как завершить мысль. Она знала. Добавила два такта — неаполитанский секстаккорд, разрешение, красиво, логично, правильно, как оно и должно было быть.

Открыла глаза.

— Вы Лурье, — произнесла. Не вопрос был, а констатация.

— Откуда вам эта музыка известна? Откуда?

— Вы помните?

Он не помнил. Точно помнил, что видит её в первый раз.

— Мастер-класс. Саратов. Две тысячи четвёртый год. Я была в зале. Мне было семь лет.

Две тысячи четвёртый. Саратов. Мастер-класс — да, был такой, три дня, филармония, он ещё тогда иногда выступал. Но эту мелодию он не играл. Не мог играть — она только в тетради существовала.

— В перерыве, — продолжала она, — вы вышли в фойе. Стояли у окна и напевали. Тихо. Я рядом стояла. Вы меня не заметили.

— Вы запомнили? С семи лет? Двадцать лет храните?

— Абсолютная память. Не слух — память. Я помню всё, что слышу. Всегда. Навсегда.

Герман сел. Просто так — на ближайший стул. Ноги у него какие-то стали мягкие, чужие, ватные.

— Как вас?

— Маша. Мария Дмитриевна Ковалёва. Аспирантура. Первый год. Кафедра ваша.

— Моя?...

— Я документы подавала. Лично вам. Вы утвердили список, даже не посмотрев; как всегда это у вас.

Улыбнулась. Без обиды в улыбке, без претензии. Просто факт.

— Из-за этой мелодии я сюда приехала, — сказала Маша. — Двадцать лет её несу. Играю по памяти, гармонию подбираю, достраиваю. Искала автора.

— Нашли.

— Нашла.

Тишина. Консерватория в ночное время — звенит, как пустая церковь. Каждый звук — эхо отскакивает.

— Два последних такта, — спросил Герман. — Неаполитанский. Это ваше?

— Моё.

— Как вы узнали, что я не дописал?

— Мелодия обрывалась. Без разрешения. Как вопрос, на который нет ответа. Мне семь было, а я уже чувствовала — не хватает чего-то.

Он встал. К роялю подошёл. По крышке пальцем провёл — чёрный лак, гладкий, холодный, идеальный.

— Сыграйте ещё.

Она играла.

Он слушал.

Тридцать лет — не слушал живую музыку. Тридцать лет ноты, партитуры, чёрные точки на белых линейках. И вот — стоит в пустой аудитории, пятница, полночь, и слышит то, что он написал в тридцать семь; слышит от девушки, которая запомнила его случайное напевание в фойе саратовской филармонии; слышит — и внутри, в груди, что-то начинает оттаивать, нет, не так, что-то, что казалось мёртвым, просто замёрзло на все эти годы.

Мелодия кончилась. Два такта Маши — неаполитанский, разрешение — повисли в воздухе.

— Талант у вас есть, — сказал Герман.

— У вас тоже. Вы его спрятали.

— Я его потерял.

— Нет. Потерянное не напевают в фойе.

Он смотрел на неё — и не понимал, что чувствует. Благодарность? Страх? Что-то вроде притяжения? Что-то такое, для чего музыкального термина нет, нет значка в партитуре, нет обозначения.

— Это... сложная ситуация, — произнёс он. — Вы же мне подчиняетесь. Аспирантка.

— Формально — да.

— И неформально.

— Герман Осипович.

— Что?

— Вы тридцать лет слушали бумагу. Может быть, пора послушать живого человека?

Он ничего не ответил. Пальто снял. За рояль сел — рядом с ней, на край скамейки. Руки положил на клавиши. Пальцы помнили. Двадцать лет прошло — а пальцы помнили.

Они начали играть. Вместе. Без нот, без партитуры, без предварительной договорённости — его тридцать два такта и её два, а потом дальше, импровизация, разговор молчаливый, и консерватория ночью слушала их — гулко, терпеливо, как слушает тех, кто, наконец, решился жить.

Подпишись, ставь 👍, Толстой бы не успел!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/tridtsat-dva-takta-do-tebya

В Париже, в районе Фабург-Сент-Оноре, состоялось феерическое исполнение Первого концерта Чайковского

Comité du Faubourg Saint-Honoré — организация, основанная в 1902 году, которая занимается защитой и сохранением наследия района Фабург-Сент-Оноре в Париже, проводит подобное мероприятие уже в третий раз.

И в этот раз выбор пал на произведение великого русского композитора Concerto n°1 Op. 23 de Tchaïkovski

Cet événement exceptionnel a réuni plus de 300 artistes et permis de présenter la composition devant 8 000 spectateurs lors d’un flashmob unique.
Un moment suspendu où la musique et la lumière se sont unies pour sublimer les façades haussmanniennes du Faubourg Saint-Honoré.

Это исключительное событие объединило более 300 художников и позволило представить композицию 8000 зрителям во время уникального флешмоба.

Застывший момент, когда музыка и свет объединились, чтобы подчеркнуть фасады в стиле Османа в Фобур-Сен-Оноре.

Для нетерпеливых сразу проматывайте на 6.30.

Гленн Гульд играет Гольдберг вариации. Запись 1981 года (в Яндекс музыке ее уже нет, там только запись 1955 года, но она мне нравится гораздо меньше).

Ничего лучше вы в этом году уже не услышите.