И только лишь единицы знают, что капитан может отдать команду на самоуничтожение корабля. Стоит только вставить ключ-карту в щель считывателя, набрать простенькую команду, и гипердвигатель взорвётся, превратив корабль со всем его содержимым в облако горячей плазмы. А вот для чего это сделано, лучше даже не задумываться.

Развалившись в кресле перед пультом управления, капитан Келлог пил горячий крепкий кофе и смотрел в обзорник. Ключ-карта давно уже был вставлен в считыватель, три символа кода из четырёх уже были набраны, отчего окошко диагностера горело зловещим багровым светом. Оставалось ввести последний символ, и капитан Келлог пребывал в спокойной уверенности, что в нужный момент успеет сделать это. Должен успеть. Обязан.

Капитан Келлог очень любил Землю. Еще больше он любил жену и трёх своих дочек, а так же всех детей Большой Земли, которые не виноваты, что взрослые дяди и тёти затеяли опасную авантюру. И если ради их жизней надо пожертвовать своей… Что ж, он готов.

Капитан Келлог не колебался, он был готов умереть в любой момент, взорвав корабль. Главное, чтобы этот момент был выбран правильно.

Тут ведь в чём сложность, рассуждал капитан. В том, что, не дождавшись своих храбрых разведчиков, Земля обязательно организует поиск. Да, поисковый отряд, не зная, что случилось с нами, будет действовать медленно и с предельной осторожностью. Но они неизбежно войдут в туманность, найдут там проклятый планетоид и остатки нашей экспедиции. Да, изучение ситуации займёт какое-то время, но рано или поздно люди вновь вступят в контакт с Библиотекой и, скорее всего, повторят нашу судьбу. И найдётся ли среди них второй капитан Келлог, способный на крайние меры, большой вопрос. Поэтому выход у меня только один – уже меньше чем через двое суток я вывожу корабль из туманности, связываюсь со спасботом, передаю им подробнейший доклад и взрываю «Лаборанта» на глазах у наблюдателей. Тем самым я убью сразу двух зайцев. Во-первых, я не дам своим людям, которые, может быть, уже и не люди, причинить зло человечеству. И, во-вторых, подтвержу серьёзность своих слов. Земля получит всю необходимую информацию, за которой мы отправились, и останется в безопасности. По крайней мере, на какое-то время. А там… Кто предупреждён, тот вооружён, как говорится…

Капитан Келлог душераздирающе зевнул и налил себе ещё кофе.

А ещё можно посадить корабль на чёртов планетоид и взорвать его. Но этот вариант капитан всерьёз не рассматривал. Не только из-за морально-этических соображений – мол, как это можно уничтожить уникальное вместилище уникальных знаний! Просто капитан Келлог сомневался, что взрыв плазмы причинит хоть какой-то вред сфере Келлога.

Он сделал глоток и с отвращением отставил кружку в сторону. От кофе его уже мутило, а до очередного укола стимулятора оставалось чуть больше часа – умная аптечка строго следила за этим и не допускала передозировки. Надо было как-то прожить этот час и не уснуть, поэтому Келлог понизил температуру в рубке. Острый холодок коснулся его щёк, забрался под рубашку, пробежался колючими пальцами по спине и плечам. Капитан Келлог встряхнулся, встал, проделал несколько энергичных движений, чтобы разогнать кровь, и снова сел, уставившись на обзорник. Он не хотел пропустить ничего из того, что происходило в данный момент на планетоиде.

Около трёх суток назад он стал свидетелем интересного события – к профессору Ли Бао подошёл один из зеленокожих инопланетян, и между ними завязалась оживлённая беседа. Регистратор профессора работал без сбоев и исправно передавал информацию в командирскую рубку. Капитан ни слова не понял из этого разговора, но у него сложилось стойкое ощущение, что беседа эта была дружеская и принесла удовлетворение обоим оппонентам. После чего зеленокожий утопал по своим делам, а Ли вернулся на корабль.

Капитан Келлог не стал требовать от профессора отчёта. Знал – бесполезно. Власть на корабле больше не принадлежала ему, она целиком и полностью оказалась в руках нелюдей, в которых превратились его друзья. С этой минуты он больше не покидал рубки, переведя её в автономный режим.

Контакт инопланетянина и профессора был первым звоночком, который спровоцировал лавинообразное развитие событий. Сейчас, в данный момент, по планетоиду шлялись смешанные компании гуманоидов… чуть ли не в обнимку шлялись! Хуже того, вчера один из зеленокожих проник на земной корабль. Ну, что значит – проник? Сел в бот Белова, стартовал с планетоида и пристыковался к «Лаборанту». Команда приняла его радушно, устроила нечто вроде обзорной экскурсии; зеленокожий даже попытался проникнуть в рубку, но не смог, постоял немного возле задраенного люка и ушёл. И всё время, пока инопланетянин находился на «Лаборанте», капитан не убирал руку с пульта управления, готовый в любой момент ввести последний символ смертоносного кода.

Это была настолько дикая, невозможная ситуация, что капитана Келлога нисколько не утешал тот факт, что в это же самое время команда инопланетян принимала у себя Николая Белова.

Капитан Келлог не был ксенофобом, считающим контакт цивилизаций злом. Он так же не был замшелым ретроградом, восстающим против любого прогресса. Но ведь, ребята, прогресс прогрессу рознь! Когда тебя взяли за шкирку и буквально сунули мордой в прогресс; когда тебе не оставили права выбора; когда кто-то сильный и большой знает лучше, что принесёт пользу человечеству, и действует нагло, не спросясь…

То это не контакт, ребята, это завоевание!

Конечно, можно задать риторический вопрос: а зачем мы понадобились создателям сферы Келлога? И даже придумать на него ответы на любой вкус. Но будут ли они отражать реальное положение вещей? Много ли муравей в пробирке понимает в побудительных мотивах тех, кто его туда посадил?

Проваливаясь в сон, Келлог почти бессознательно нашарил рукой аптечку, запрограммированную на синтез стимулятора. Он не почувствовал комариный укус инъектора, просто ушла тяжёлая дрёма, а в глазах и в голове прояснилось.

- Ф-фух, - сказал он, встряхиваясь. – Хорошо-то как!

Он чувствовал себя на удивление бодрым, полным сил и знал, что это ненадолго. Час, максимум полтора, и надо провести это время с пользой. Во-первых, запустить чекап корабельных систем. Во-вторых, посмотреть, чем занята команда. И, в-третьих, поесть – как всегда после укола стимулятора, капитан Келлог ощущал зверский голод.

Он едва успел опустошить саморазогревающийся контейнер с мясным рагу, когда на пульте замигал огонёк – кто-то просился на связь с рубкой. Отложив ложку, капитан Келлог с тревогой смотрел на огонёк. Это было что-то новенькое! С тех пор, как он забаррикадировался в ходовой рубке, его ни разу не побеспокоили. Откашлявшись, Келлог тронул сенсор вызова.

- Капитан Келлог слушает!

- Надо говорить, - услышал он голос первого помощника Майеса. – Важно. Очень.

Ульрих Майес был единственным из команды, кто ещё сохранял остатки человеческой речи. Единственный, кто пытался общаться с капитаном – остальные вели себя так, словно Келлога вовсе не существует. Нет, они не игнорировали Якова Келлога, при встрече приветливо улыбались, дружески кивали, но не более того. Они вели себя с ним, как с собакой, которую можно походя ласково потрепать по морде, но вступать с ней в разговоры или, уж тем более, ставить в известность о своих планах – ну кому такое в голову придёт?

- Я слушаю, - повторил Келлог, не отрывая взгляда от монитора.

Майес стоял перед рубкой. Профессор Ли и когнитивный лингвист Фан находились в кают-компании, остальные были кто где, в том числе и снаружи корабля, на проклятом планетоиде. Но все они, все девять человек, вели себя как единое целое, как один организм. Девять разных, таких непохожих лиц, объединённых общей мыслью, общим чувством: напряжённое внимание, ожидание… готовность к чему-то…

Капитан Келлог понял, что близится развязка. И даже обрадовался – противник сделал свой ход, и теперь мяч, как говорится, на его стороне. На стороне единственного оставшегося человека, полномочного представителя Большого Человечества. Спокойствие и уверенность в своей правоте снизошли на него, он больше не колебался.

- Я выйду через пятнадцать минут, - сказал капитан. – Всем вернуться на борт и собраться в кают-компании!

Ему было наплевать, выполнят его приказ или нет. Даже если кто-то останется на планетоиде – не беда. И он не собирался покидать рубку. Эти пятнадцать минут ему нужны были для того, чтобы подготовить корабль к его последнему полёту, и он надеялся успеть.

Вы не оставили мне выбора, думал капитан Келлог, в то время как его руки быстро порхали над пультом, набирая, вводя и подтверждая команды. Вы загнали меня в угол. Вы слишком быстро меняетесь, слишком быстро утрачиваете всё человеческое, и мне страшно даже представить, что с вами станется дальше. Может, вы обретёте такое могущество, что человечество окажется перед вами беззащитным.

Не думаю, что вы захотите нас уничтожить, думал капитан, влезая в противоперегрузочный костюм. Потому что – зачем? Уничтожать свой собственный ресурс глупо и расточительно, и не в этом ваша цель. Для вас гораздо интереснее сделать так, чтобы всё человечество от мала до велика, все люди, сколько их ни есть, стали такими, как вы.

Вряд ли вы хотите нам зла, думал капитан Келлог, пристёгиваясь к креслу пилота. Я даже уверен, что вы хотите нам добра и только добра. Но у нас слишком разные представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. Неужели вы не понимаете, что добро нельзя причинять? Его нельзя навязывать. Им нельзя размахивать налево и направо, как дубиной, потому что это воспринимается как агрессия, как нападение. А на агрессию инстинкт отвечает так: бей или беги.

Бежать я не собираюсь; значит, я буду бить. Кто-то должен остановить вас и ваше добро, и это сделаю я. Я уничтожу «Лаборанта» со всеми, кто сейчас находится на борту. Но умирать в одиночку скучно и непродуктивно, поэтому я захвачу с собой чужой звездолёт – взрыв гипердвигателя с образованием плазмы гарантированно уничтожит любую материю. Да, те, кто остался на планетоиде, выживут… но что они сделают, лишившись средства передвижения? И долго ли проживут? Да, Библиотека обзавелась пригодной для дыхания атмосферой, но она ни разу ещё не предложила своим «читателям» ни еды, ни воды.

«Лаборант», подчиняясь команде капитана, открыл малый шлюз и выплюнул в пространство буй. Капитан Келлог удовлетворённо улыбнулся – теперь буй будет болтаться на высокой орбите, посылая кодированный сигнал. Спасатели, которые рано или поздно войдут в туманность Щенка, обнаружат буй, возьмут его на борт и получат полный отчёт о погибшей экспедиции. А потом…

- А что будет потом, тебя не касается, - строго сказал капитан Келлог. – Ты своим делом занимайся.

Что-то коснулось его мозга – легко, невесомо, словно чуткие пальцы музыканта, пробующие незнакомый инструмент. Капитан Келлог стиснул зубы. Плохо дело, подумал он. Ели они научились воздействовать на мозг, на психику… Ой-ё-ёй, как плохо-то! Надо бороться, надо изо всех сил противостоять этим нелюдям, чтобы суметь до конца выполнить всё задуманное. А иначе грош мне цена.

Но бороться не пришлось. Не причиняя вреда, «пальцы» торопливо, с каким-то даже отчаянием, как показалось Келлогу, шарили у него в мозгу. Они что-то искали, что-то важное, что крылось в глубинах памяти капитана, и, наконец, нашли.

Перед мысленным взором капитана всплыл образ вавилонской башни. Древний библейский сюжет о том, как Господь обрушил свой праведный гнев на человеков, возгордившихся без меры.

Смотри, шепнул кто-то. Так было: разделение языков; боль, страх и отчаяние людей, в одно мгновение переставших понимать друг друга.

Смотри, шепнул он же. Так будет: единый язык; радость, счастье, надежда. Человечество никогда уже не будет одиноким, перед ним распахнётся вся Вселенная, озарённая светом Единого Разума.

- Вавилонский маяк? – криво улыбаясь, спросил капитан Келлог.

Да, сказали ему. Это хороший образ. Не точный, но единственный доступный тебе пока.

- А ты знаешь, что бывают ложные маяки? Маяки-предатели, ведущие к гибели.

Не надо, сказали ему, не бойся. Нет никакой гибели, потому что смерти не существует. Просто открой своё сердце, доверься. И ты убедишься, что это правда.

- Вкусный сыр! Нет, правда, очень вкусный сыр в твоей мышеловке!

Капитан Келлог расхохотался: от души, до слёз. Все сомнения и колебания разом оставили его… а страха у него никогда и не было! Не умел бояться старый вояка, когда речь шла о благополучии Земли.

- Ну, держитесь, гады! – с весёлой яростью сказал он и дал команду на форсаж.

Перегрузка вдавила его в кресло, взвыли алармы, заметались по рубке красные тревожные всполохи, и Келлог всем телом ощутил, как корабль сваливается в уклоняющийся маневр – это умная автоматика уводила «Лаборанта», пыталась предотвратить катастрофу. Келлог оскалился.

- А вот хрен тебе!

Зарычав, он изо всех сил ударил кулаком по пульту, отключая автопилот. «Лаборант» вздрогнул, послушно лёг на прежний курс и помчался к своей цели, наращивая скорость.

Корпус чужого корабля был совсем рядом, уже можно было разглядеть серую, с графитовым блеском обшивку, ряд коротких штырьков, напоминающих антенны, ажурную ферму непонятного назначения. Его команда предпринимала отчаянные попытки перестроиться и направить на земной звездолёт носовое орудие, но не успевала. Маленький одинокий бот вывернулся откуда-то сбоку и помчался наперерез «Лаборанту», желая своим самоубийственным маневром сбить его с курса.

- Ничего, - сказал капитан Келлог. – Можно. Разрешаю.

Он видел, что бот тоже не успевал. Бот врежется в «Лаборанта», когда до чужого корабля останется не более полукилометра, и это столкновение уже не сможет ничего изменить.

Улыбаясь, капитан Келлог протянул руку и ввёл последнюю цифру кода, отдав команду на уничтожение корабля. Он ещё успел ощутить дрожание палубы под ногами, когда гипердвигатель пошёл вразнос. Он успел почувствовать глубокое удовлетворение от хорошо выполненной работы. А потом ревущий плазменный ад поглотил оба корабля.

Жаль, подумал капитан Келлог. А может, это то-то другой так подумал.

-17-

- Я дам тебе «Лаборанта» - сказал Емельянов. – Экипаж подберешь сам.

Келлог удовлетворенно улыбнулся. «Лаборант», новейший разведчик исследовательского класса, был оборудован так, что многие лаборатории позавидовали бы ему. Точнее, он сам был большой современной лабораторией, мобильной и защищенной от большинства известных угроз. Помимо прочего груза, «Лаборант» мог принять на борт десять человек, включая трех членов экипажа.

- Отлично, - сказал первый помощник Ульрих Майес. Он потёр руки и подмигнул Якову Келлогу. – Прекрасный корабль, великолепный корабль. С ним легко управиться даже втроём.

- Пять, - сказал Емельянов. – Ты возьмешь пять человек команды.

Майес вздернул бровь:

- Ученые взбесятся. Поднимут бунт.

Емельянов отмахнулся:

- Плевать. Побунтуют и перестанут. А мне нужно, чтобы кто-то мог сдержать эту братию, когда они очертя голову кинутся в авантюру. Мне нужно, чтобы они вернулись и принесли информацию. И надеяться я могу только на тебя.

Они сидели на веранде дома Емельянова, пили легкое вкусное вино и смотрели на реку. В реке с визгом и хохотом ребятишки гонялись за парусниками с Мейры, но юркие разноцветные рептилии были неуловимы.

- Пойду я, - сказал Майер. – Дела.

Бывший первый помощник, а теперь капитан исследовательского судна «Лаборант» допил вино и встал. Отсалютовал Председателю Мирового Совета, пожал руку своему бывшему командиру и легко сбежал по ступенькам веранды. Он завернул за угол дома, и через минуту его флаер взмыл в небо. Келлог и Емельянов молча смотрели ему вслед.

- Как думаешь, парень справится? – спросил Емельянов; вид у него был озабоченный.

- Ну сколько можно? – возмутился Келлог. – Решили же уже всё, кажется! Ты что, мне не доверяешь?

- Тебе – доверяю, - мрачно сказал Емельянов.

- А я доверяю Ульриху, иначе бы не рекомендовал его.

- И как же тебя угораздило? – с досадой сказал Емельянов. – Что, седина в бороду – бес в ребро? Эх, Яша, Яша. Подвёл ты меня.

- Не трави душу, - огрызнулся Келлог. – И вообще, давай уже закроем тему! Не хочу я больше об этом!

Он и сам не понимал, как его угораздило. Какого чёрта он связался с этими молокососами, позволил втянуть себя в дурацкое соревнование? А ведь Клара отговаривала. Напоминала, что на горные лыжи он вставал лет десять назад, что он уже не молоденький. Нет, захотелось стариной тряхнуть, понимаешь, удаль свою показать! Тряхнул? Показал? Ну и сиди теперь в инвалидном кресле со сломанным позвоночником, старый идиот!

И, главное, никаких шансов выздороветь к старту «Лаборанта», Василенко заявил об этом весьма категорично. Никакого космоса в ближайшее время, сказал он, внушительно постукивая толстым пальцем по столу, даже в качестве пассажира. Месяца через два я разрешу тебе ходить в экзоскелете. И не надо на меня так смотреть, не разжалобишь. Я хоть и твой друг, но прежде всего я врач, и брать грех на душу не собираюсь. Иначе твоя Клара голову мне оторвёт.

А Клара, пожалуй, даже довольна, подумал Келлог. Она искренне мне сочувствует, но в глубине души рада, что я целых полгода буду дома. Планирует всей семьёй съездить на какие-то острова, сходить в театр и что-то там ещё.

Келлог тронул пальцами сенсоры на подлокотнике, и инвалидное кресло трансформировалось в удобный шезлонг. Закинув руки за голову, Яков Келлог стал смотреть в вечереющее небо.

Через три недели «Лаборант» стартует к туманности Щенка. А его несостоявшийся командир останется на Земле. И что он себе думает по этому поводу? Что чувствует? Ну, обиду на злодейку-судьбу, конечно. Злость на себя, старого дурака. Зависть к тем, кто уже очень скоро встретится лицом к лицу с неведомым. А ещё…

А ещё он чувствовал гаденькое стыдное облегчение. Словно спихнул на чужие плечи груз непомерной ответственности и теперь счастлив.

Никогда и никому, ни под пытками, ни под гипнозом, капитан Келлог не признался бы в этом. Но перед собой он всегда был честен. И сам себе честно и откровенно сказал: да, я рад, что остаюсь на Земле. Пусть другие идут вперёд, пусть забирают себе всю славу, которая только есть, а я буду годиться ими.

Перед собой капитан Келлог мог не кривить душой: он боялся. Да-да! Опытный космический волк, прошедший огонь, воду и медные трубы, боялся – как маленький мальчик боится Того-Кто-Сидит-В-Шкафу. Туманность Щенка с его М-полем вызывала у него необъяснимый безотчётный страх, причины которого он не мог объяснить, как ни старался. Конечно, любой психолог, даже начинающий, с лёгкостью докопается до этих самых причин, вытащит их на поверхность сознания, разложит всё по полочкам и в два счёта объяснит, что все его страхи полная чушь, ерунда на постном масле. Вот только ни к каким психологам капитан обращаться не собирался. Может быть потом, как-нибудь, при случае...

Хватит с меня мозгоправов, мрачно подумал Келлог и залпом допил оставшееся в бокале вино. Странным образом все психологи мира ассоциировались у него с тонкими невесомыми пальцами, шарящими в мозгу пациента.

- Тоже пойду, пожалуй, - сказал он. – Клара обещала на ужин какое-то сногсшибательное мясо. И тесть с тёщей собирались заглянуть.

- Кларе привет от меня, - сказал Емельянов. – Она у тебя молодец.

Инвалидное кресло с антигравподвеской заняло своё место в медицинском мобиле. Бесшумно закрылась дверца, отсекая звуки внешнего мира. Емельянов стукнул кулаком по мобилю, ободряюще кивнул, улыбнулся. Келлог помахал рукой в ответ.

- Домой, - приказал он, и мобиль плавно поднялся в воздух.

Дом встретил его волной вкуснейших запахов, отчего у Келлога сразу забурчало в животе, а рот наполнился слюной. Раскрасневшаяся Клара вышла из кухни, вытирая руки полотенцем, поцеловала мужа.

- Вот, - сказала она, кивая на прямоугольную плоскую коробку, стоящую на стуле. – Час назад доставили. Умираю от любопытства. Что там, дорогой?

- Сюрприз, - сказал Келлог. – Открывай.

Клара перебросила полотенце через плечо, нетерпеливо потянула за красный «язычок» на коробке, и саморазлагающаяся упаковка осыпалась невесомыми серыми хлопьями, которые быстро испарялись, оставляя после себя лёгкий запах озона.

- Ничего себе, - удивилась Клара. – Ты увлёкся живописью, милый?

- Да, - сказал Келлог, разглядывая картину. – В каком-то смысле.

- Неожиданно, - сказала Клара. – Но приятно. Это же Питер Брейгель-старший, кажется. Его знаменитая «Вавилонская башня». Кстати, очень хорошая копия. Мне нравится.

На берегу лазурного моря высилась тяжёлая приземистая громада спиральной башни – то ли еще недостроенной, то ли уже начавшейся разрушаться. Её верхняя часть, похожая на обкусанную верхушку свадебного торта, возносилась над облаками. И на фоне циклопического сооружения были почти незаметны крошечные фигурки строителей. Которые, бедные, даже не подозревали, какая судьба их ждёт в самое ближайшее время.

- Там ничего больше нет? – небрежно спросил Келлог.

Клара заглянула за картину.

- Есть, - сказала она, доставая длинный узкий пенал. – Что это?

- Да так, ерунда, - смущённо буркнул Келлог. – Краски там всякие, кисточки. Презент от фирмы. Сунь его куда-нибудь, чтоб глаза не мозолил.

Умница Клара не задала мужу ни единого вопроса, только кивнула:

- Я суну его к тебе в стол. Чтоб девчонки не добрались.

Рабочий кабинет капитана Якова Келлога был его личной территорией, куда даже киберуборщик имел строго ограниченный доступ. Разумеется, непоседливые любопытные девчонки то и дело нарушали негласный запрет, когда папы не было дома. Но они хотя бы не переворачивали там всё вверх дном – папин кабинет для них был чем-то вроде домашнего музея, в котором на всех экспонатах висели незримые таблички «Руками не трогать».

В это время во дворе раздался характерный свистящий шелест приземляющегося флаера. Клара встрепенулась.

- Родители, - сказала она. – Я попросила их забрать детей из школы. Унести картину?

- Я сам, - сказал Келлог. – Ты пока иди, встречай. А я быстро.

Он взял у жены пенал с красками, с некоторым трудом уместил на коленях картину, и кресло плавно понесло его в кабинет. Ну и куда её, подумал Келлог, озираясь в поисках подходящего места для «Башни». На пол? Неудобно. На стол? Мешать будет. На подоконник разве что?

Капитан Келлог жалел, что не додумался заказать и мольберт заодно. Очень бы он сейчас пригодился. Ну, ничего, это можно сделать в любой момент, хоть завтра.

Водрузив картину на подоконник, он откинулся на спинку кресла и задумался. Хорошая картина, многозначительная. Но какая-то незавершенная, что ли? Чего-то в ней явно не хватает. Например, шпиля на вершине недостроенного здания. Да, именно высокого тонкого шпиля, вроде маяка! И чтобы яркий зовущий свет во все стороны!

В последнее время этот образ часто снился капитану, и по утрам он просыпался разбитый и в дурном настроении. И весь день его не оставляло ощущение какой-то ужасной безвозвратной потери.

Келлог открыл пенал и с сомнением поглядел на ряд тюбиков с краской. Весь его опыт живописца ограничивался космической баталией, которую он нарисовал в детском саду. Мама, помнится, была в восхищении. Но будет ли в восхищении этот, как его, Бургер-старший, если какой-то там возомнивший о себе дилетант внесёт коррективы в его замысел?

Из-за неплотно закрытой двери в кабинет доносились звуки: басовитая воркотня тестя, весёлый детский смех, звяканье тарелок и столовых приборов – это Клара накрывала на стол.

- А где же Яшенька? – услышал он голос тёщи. Клара что-то неразборчиво ответила.

Да плевать, подумал Келлог. Какое мне дело до этого Бургера-старшего, который давным-давно умер? И вообще, это будет уже совсем другая картина, с совсем другим смыслом! И назову я её… ну, скажем, «Вавилонский маяк». Да, именно так!

Прекрасное название, удовлетворённо подумал Келлог. Ёмкое, точное. Как раз то, что требуется. И будет это не просто картина, а картина-предупреждение! Моё личное послание миру. А то, понимаешь, расслабились мы слишком, добрые стали, на всё смотрим сквозь очки братской любви. И напрочь игнорируем одну простую, тривиальную даже истину: всё, что встретится в Космосе, считается враждебным человеку, пока не доказано обратное.

Капитан Келлог чтил Устав и знал, что тот написан кровью.

- Папка! – пронзительный голосок младшенькой вывел его из задумчивости. – Ну ты где? Иди уже скорей!

- Иду, мои хорошие! – крикнул Келлог. – Бегу!

Он положил пенал с красками на подоконник, выбросил все посторонние мысли из головы и поспешил к столу. Его ждал прекрасный мирный ужин в кругу семьи.

- Так будет лучше, - горячо убеждал он своих коллег. – Во-первых, это будет справедливо. А, во-вторых, если мы будем скакать туда-сюда по сфере, если будем, где попало, вскрывать ячейки, то мы рано или поздно столкнемся с чужаками и возникнет конфликт. Наверняка возникнет. А так мы сразу обозначим свои границы.

Профессор Ли согласился с этим предложением и разработал определённую схему, где ячейки получили обозначения по первым буквам фамилий своих исследователей: «B» - Белов, «F» - Фань, « L» - Ли и так далее. Он же порекомендовал своим коллегам не слишком увлекаться содержимым Библиотеки, а сделать упор на количество вскрытых ячеек.

- Всё равно мы не сможем как следует разобраться в этих подаренных знаниях, - сказал он. – Тут нужны серьёзные специалисты в разных областях, большие научные коллективы. Наша же задача – разведка, сбор первичных сведений. Ну и самое главное – чётко обозначить интересы Земли. Застолбить, так сказать, территорию.

Гонка за раздел Библиотеки была в самом разгаре, когда случилось неожиданное. Николай Белов совершал очередную высадку на сферу Келлога, и все шло штатно. Он встал на «соту» В-31, согласно утвержденной схеме, и… ничего не произошло! Библиотека отказалась принимать своего «читателя».

- Это еще что такое? – с изумлением спросил Белов.

Он несколько раз с силой топнул по серой поверхности «соты», подпрыгнул, наклонился и постучал кулаком – ноль эффекта.

- Ничего не понимаю, - растерянно сказал Белов. – Наверное, сбой какой-то.

- Встань на другую, - сказал Ли Бао.

- На какую?

- На любую.

Белов послушно сделал несколько шагов вперед, остановился. Огляделся, пожал плечами.

- Ерунда какая-то, - сердито сказал он.

- Дальше, - сквозь зубы сказал профессор Ли.

Белов, что-то бормоча себе под нос, двинулся вдоль импровизированного меридиана, останавливаясь в середине каждой следующей «соты». Десять шагов – пауза, десять шагов – пауза…

На шестой «соте», которая не открылась точно так же, как и предыдущие, капитан Келлог нашарил сенсор связи.

- Хватит, - приказал он. – Возвращайся на корабль.

Белов помотал головой.

- Нет, - упрямо сказал он. – С какой стати? Тут явно какой-то сбой, и я…

- Старший исследователь Белов! – рявкнул капитан. – Приказываю вам немедленно покинуть объект! Иначе я вынужден буду арестовать вас.

У капитана научно-исследовательского судна «Лаборант» были самые широкие полномочия, и Белов с неохотой подчинился. Он знал, что это не пустые угрозы.

- Ну почему? – со слезами на глазах твердил он, сидя в кают-компании в окружении молчаливо сочувствующих коллег. – Что я сделал не так? Или я настолько тупой, что Библиотека во мне разочаровалась?

Никто не мог дать ответ на эти вопросы, но с этого дня дальнейший раздел сферы Келлога проходил без него. Нет, Николай Белов мог по-прежнему погружаться в те «соты», в которых уже побывал, но вот открыть новую – увы, не получалось. Несчастный Белов потерянно бродил по кораблю, душераздирающе вздыхал и с завистью наблюдал за своими более удачливыми коллегами. Он чувствовал себя ужасно одиноким.

Впрочем, в одиночестве он оставался недолго – на следующий день к нему присоединился потрясенный такой несправедливостью когнитивный лингвист Фан.

- F-31, - задумчиво проговорил профессор Ли.

- Что? – не понял капитан.

- F-31, - повторил профессор и ткнул пальцем в схему «сот», предназначенных для погружения. – Видите, Белову удалось вскрыть тридцать ячеек, прежде чем его… гм… скажем так, допуск был аннулирован. Фану – тоже. И мне интересно, это такая их личная особенность, что-то вроде природного ограничителя на способность воспринимать информацию? Или этот ограничитель заложен в самой Библиотеке? Но – зачем? Для чего?

- Не знаю, - подумав, сказал капитан.

- И я не знаю, - со вздохом сказал профессор. – Ладно, посмотрим… Кстати, капитан, как там обстоят дела у наших… гм… друзей? Вы же за ними наблюдаете, не так ли?

Земляне и в самом деле следили за чужаками день и ночь, даже не скрываясь; впрочем, чужаки поступали точно так же.

- Шустрые, зар-разы, - с чувством сказал капитан. – Они все еще отстают от нас по количеству вскрытых «сот», но совсем ненамного. И отставание это сокращается.

Ли Бао махнул рукой.

- Я не об этом… Скажите, капитан, вы не заметили ничего необычного в их поведении?

Вопрос профессора позабавил капитана, он даже позволил себе снисходительную усмешку.

- Ну вы и скажете тоже! Как я могу заметить что-то необычное, если я понятия не имею, что для них норма? Может быть, все их поведение сейчас – одно сплошное отклонение от нормы?

Ли Бао с досадой поморщился.

- Я неправильно выразился… Я имею в виду вот что: нет ли у них такого же ограничителя на вскрытие ячеек, как у нас? Может, вы обратили внимание, в каком составе они высаживаются на поверхность сферы? Он меняется или остается неизменным? И сколько их вообще сюда прилетело, этих чужаков? Вы можете их идентифицировать?

Капитан Келлог лишь выразительно пожал плечами. Ну и вопрос! – говорил его вид. Какой на него может быть ответ, если для человеческого глаза эти ребята все на одно лицо? Конечно, если наладить личные контакты, да пообщаться подольше, то в каждой из этих зеленых морщинистых физиономий обязательно отыщутся индивидуальные черточки. Но капитан Келлог пока не планировал столь тесное сближение двух цивилизаций. Да и чужаки, насколько он мог понять, тоже к этому не стремились.

Впрочем, корабельный компьютер, лишенный человеческих недостатков, легко справится с этой задачей.

- Отличная мысль, капитан, - одобрил профессор Ли. – Займитесь этим. Это будет для нас полезно.

Ишь, раскомандовался, мысленно огрызнулся капитан Келлог. Кто ты такой, чтобы указывать мне, командиру корабля? Но вслух ничего не сказал, потому что профессор был прав.

Через короткое время «клуб отверженных», как метко выразился Белов, пополнился еще на одного человека – экзобиолог Джалали тоже не смог вскрыть свою тридцать первую «соту». И профессор Ли Бао собрал экстренное совещание. Особенно он настаивал, чтобы на нем присутствовали весь экипаж «Лаборанта», включая команду. Капитан дал добро, и уже через несколько минут тесноватая кают-компания «Лаборанта» была битком набита взволнованными людьми. Только штурман Бжески оставался на вахте, но он слышал все по внутренней связи.

- Итак, предлагаю подвести предварительные итоги, - начал профессор Ли. – Мы можем с определенной степенью уверенности утверждать, что сфера Келлога, она же Библиотека, установила ограничитель на количество ячеек памяти, которые может вскрыть один человек. Их всего тридцать, и это, как вы все понимаете, ничтожно мало. Как обстоят дела у наших… гм… инопланетных друзей, мы пока не знаем, но над этим сейчас работают. И что-то подсказывает мне, что они столкнулись с точно такой же проблемой. Ну, или столкнутся в самом ближайшем будущем, так что насчет паритета мы можем быть относительно спокойны. Дело не в этом. Дело вот в чем…

Ли Бао замолчал, оглядывая притихших людей, вид у него был слегка смущенный и вызывающий одновременно. Капитан Келлог почувствовал беспокойство – с таким выражением лица обычно совершают всякие глупости. Ну, или высказывают идею, которая заведомо не встретит поддержки.

- Приоритет Земли, - медленно проговорил профессор. – Это серьезно, друзья мои, это очень серьезно. Нас – пять человек исследователей; трое из нас уже достигли своего предела в тридцать ячеек, двоим – осталось немного. Итого – сто пятьдесят «сот»… мало, очень мало!

Капитан Келлог мысленно усмехнулся – он уже понял, к чему клонит профессор Ли. И не ошибся.

- Капитан! – с отчаянной решимостью человека, которому уже нечего терять, сказал Ли Бао. – Я прошу… я настаиваю!.. Позвольте вашим людям поучаствовать в этой важнейшей миссии!

И все посмотрели на капитана. А капитан смотрел на обзорник.

Сто пятьдесят бирюзовых, слегка опалесцирующих «сот» среди миллионов таких же, но серых. Если он даст разрешение, их будет триста – крошечный яркий штрих на обширном нетронутом холсте. Есть ли разница: сто пятьдесят или триста? И стоит ли ради этого рисковать жизнеспособностью корабля, подвергая его команду испытаниям, которые еще неизвестно чем кончатся?

Капитан Келлог переключил обзор на территорию конкурентов. Работа там кипела вовсю, и вскрытых ячеек памяти Библиотеки у них насчитывалось уже сто три – на три больше, чем накануне.

И капитан Келлог принял решение. Наверное, само трудное в своей жизни… если не считать предложения руки и сердца обожаемой Кларе.

- Двести семьдесят, - сказал он.

- Что? – растерялся Ли Бао.

- Я разрешаю вскрыть не триста, а двести семьдесят ячеек, - железным голосом отчеканил капитан. И пояснил, видя непонимание в глазах окружающих: - Я не буду погружаться в эти ваши «соты». Я остаюсь на корабле и заступаю на бессменную вахту. Надеюсь, никому не придет в голову оспаривать мое решение!

И он грозным взглядом обвел кают-компанию. Только попробуйте! – говорил его вид. Только осмельтесь мне возразить, штафирки штатские, и я вас в порошок сотру!

Профессор Ли шумно выдохнул; на лице его явно читалось облегчение.

- Вы – мой герой, капитан, - с признательностью воскликнул он, хватая руку капитана и с чувством сжимая её. – Поверьте, Земля вас не забудет!

- Вот этого-то я и боюсь, - проворчал капитан Келлог, но так тихо, что никто, кроме профессора Ли, его не расслышал.

-13-

Дни шли за днями – напряженные, до отказа заполненные работой. Все пятеро научников уже исчерпали свои лимиты в тридцать ячеек, и за дело взялась команда «Лаборанта».

Собираясь в кают-компании за ужином, люди делились своими впечатлениями. Они пытались изложить полученные знания человеческими словами, но слов катастрофически не хватало – все равно как у дикаря, который попытался бы рассказать соплеменникам о самолете: птица, гигантская металлическая птица, которая заглатывает людей и перевозит их по воздуху на огромные расстояния. Аэродинамика? Атмосферное давление? Турбины, элероны, шасси? Нет, не знаем, что это такое и даже слов таких не слышали. А почему металлическая птица летает? Колдовство. Очень сильное колдовство. Ну а что же еще это может быть?

В положении таких дикарей оказался весь экипаж «Лаборанта»; только, в отличие от дикарей, они понимали, насколько же они ничего не понимают! И это приводило землян в отчаяние.

- Мы надеялись, что Библиотека раскроет нам все свои тайны, - как-то признался профессор Ли. – Во всяком случае, я надеялся. Погружаясь в очередную ячейку, я ждал, что вот прямо сейчас мне все станет ясно и понятно. Огромный комплекс знаний перестанет быть для меня абстрактным понятием, сформирует для меня новую картину мира, и я стану другим человеком. Не скажу – лучше, не скажу – умнее. Просто другим. Увы, мне не повезло. Нам не повезло. Может быть, кто-то из ваших людей окажется более удачливым? Хотя лично я на это не рассчитываю. Мне представляется, что только объединенные усилия всего человечества позволят нам овладеть знаниями древней цивилизации. Но вот так, поодиночке… Мы, капитан, похожи на дошколят, которым вместо сказки на ночь читают курс университетских лекций: приятный голос, отдельные знакомые слова, но общий смысл ускользает от понимания.

Этот разговор заставил капитана Келлога посмотреть на проблему с другой стороны.

Мы вернемся домой, думал он, на Большую Землю. Мы расскажем обо всем, что видели и слышали, мы ничего не утаим. Каждый из нас составит самый подробный, честный и правдивый рапорт об этой экспедиции. Но что толку в этих рапортах, если самое главное – то, чего не описать словами – просочится сквозь них как вода через решето? И потом – память. Несовершенная человеческая память, она подобна бездарному копиисту, до неузнаваемости искажающему картину великого мастера.

И капитан отдал приказ о поголовном ментоскопировании.

-14-

Это случилось, когда до окончания экспедиции оставалось девять дней. Все возможные «соты» были вскрыты, все ментограммы сняты и заархивированы; команда «Лаборанта» готовилась к возвращению на Землю, а научники вплотную занялись изучением чужаков, фиксируя малейшие нюансы их поведения. Даже простое визуальное наблюдение могло очень многое рассказать о природе пришельцев из неизученного сектора Галактики, о социальном устройстве их общества и так далее, по списку. А когнитивный лингвист Фан, изучив перехваченные радиопереговоры чужаков, утверждал, что язык их не представляет особых трудностей для расшифровки.

- Еще день-два, - заявил он, возбужденно блестя глазами, - и мы, капитан, можем попробовать вступить с ними в контакт.

Впрочем, чужаки к контакту не стремились, занимались своими делами в своем секторе сферы Келлога и старательно игнорировали землян. Это было удивительно, это было необычно, и капитан Келлог не знал, радоваться этому или огорчаться. Ли Бао только плечами пожал, когда капитан поделился с ним своей озабоченностью.

- Не вижу никаких проблем, - сказал он. – С их точки зрения мы тоже не слишком общительны. Но это легко объяснить. Оба наших народа были заняты самым важным, ради чего мы все тут появились – Библиотекой. На полноценный контакт у нас не оставалось ни времени, ни сил. Подождите немного, капитан, и - я уверен – очень скоро все изменится.

… Была уже глубокая ночь, когда капитан сменился с вахты и, по сложившейся традиции, заглянул в кают-компанию, чтобы перекусить и поболтать с какими-нибудь полуночниками. В последнее время капитан Келлог полюбил такие разговоры. В этот раз в кают-компании был один Белов – сидел, навалившись грудью на стол, положив подбородок на сжатые кулаки, и рассматривал какую-то запись. На записи один из зеленокожих пришельцев неторопливо шел к своему боту. Вдруг он остановился, взглянул прямо в камеру зонда, кружащегося над ним, улыбнулся жутковатой улыбкой, что-то сказал и пошел дальше.

Запись была поставлена на циклическое воспроизведение: чужак идет, чужак останавливается, что-то говорит и идет себе дальше. Раз за разом: два, три, десять раз подряд. И что-то в этой записи не давало покоя Белову, раз он изучал ее с таким напряженным выражением лица.

Ну уж конечно не то, что чужак шляется по планетоиду без скафандра, подумал капитан, набирая на панели меню свой заказ – легкий диетический ужин. Мы, земляне, в плане безалаберности ничем от них не отличаемся. И если команду мне еще удается держать в руках, то научники, с молчаливого попустительства профессора Ли, уже давно игнорируют любые средства защиты. С одной стороны – непорядок, конечно, а с другой – кому он нужен, этот скафандр, если воздух на планетоиде ничуть не хуже, чем на корабле? Даже лучше, потому что сфера Келлога заботливо очищает свою атмосферу от микроорганизмов, которых приносят с собой земляне.

- Нашли что-нибудь интересное? – спросил капитан, устраиваясь за столом напротив Белова.

Белов неопределенно пожал плечами и что-то сказал. Капитан Келлог нахмурился. В последнее время Белов стал частенько использовать русские словечки и даже целые фразы в разговоре с другими членами экипажа. Не то, чтобы это было запрещено, просто это было не принято в многонациональной компании. Есть же унилингва, привычная и понятная всем с детства, придуманная специально для межнационального общения; роскошный, богатейший язык, с помощью которого можно выразить любую мысль. Но нет, Белов, словно издеваясь, говорит по-русски, заставляя собеседников чувствовать себя неловко.

Капитан сердито посмотрел на Белова, который не отрывал глаз от своего зеленокожего приятеля.

- Вы это прекращайте, Николай, - не скрывая раздражения, сказал капитан Келлог. – Вы понимаете, что будет, если я, например, начну говорить по-датски? А профессор Ли – по-китайски? Давайте будем уважать друг друга, ладно?

Белов с удивлением взглянул на капитана и что-то спросил. Капитан Келлог отчетливо уловил вопросительную интонацию, но опять ни словечка не понял.

- Издеваетесь, да? – закипая, спросил он. – Или это у вас шуточки такие? А если я вас – под арест? До конца экспедиции? И отражу в рапорте ваше возмутительное поведение? Вы понимаете, что это крест на вашей дальнейшей карьере?

На лице Белова удивление сменилось беспокойством. Он встал и разразился взволнованной речью. Он преувеличенно артикулировал, подчеркивая свои слова выразительными жестами; он искательно заглядывал в глаза капитану и словно пытался его в чем-то убедить, но капитан по-прежнему ничего не понимал.

- Прекратите! – холодея от каких-то ужасных предчувствий, крикнул капитан Келлог. И даже стукнул кулаком по столу. – Я вам приказываю! Извольте говорить по-человечески!

Он вскочил, сжимая кулаки. Наверное, вид его не сулил ничего хорошего зарвавшемуся научнику, потому что Белов вдруг попятился, со страхом глядя на капитана. А капитан Келлог круто развернулся и почти бегом покинул кают-компанию.

-15-

- Это не русский язык, - категорически заявил штурман Бжески. – И вообще не славянский.

Капитан Келлог кивнул. Он смотрел на Белова – помещенный в изоляцию (уже второй раз!), тот расхаживал по тесноватому медотсеку, время от времени раздраженно пиная ни в чем не повинную мебель.

- Более того, - вмешался когнитивный лингвист Фан, - я убежден, что это вообще не земной язык! Анализ еще идет, но я готов поспорить на что угодно, что моя догадка окажется верной!

Фан Минь Чинь сиял. Час назад он, с разрешения капитана, провел маленький эксперимент: каждый член экипажа «Лаборанта» поговорил с Николаем Беловым на своем родном языке. Капитан Келлог – на датском, Фан – на вьетнамском, Джалали – на фарси, и так далее. В ходе эксперимента выяснилось, что Белов прекрасно понимает обращенные к нему слова, на каком бы языке они ни звучали. Он выполнял предложенные действия – взять, например, чашку, повернуться направо, сесть на стул, лечь на кровать… Ему задавали вопросы, на которые можно было ответить с помощью «да» и «нет», и Белов или согласно кивал или отрицательно мотал головой и ни разу не ошибся. Создавалось впечатление, что Николай Белов каким-то невероятным образом выучил все языки мира разом. Точнее, он их понимал, эти языки, но говорить на них не мог – разговаривал Белов все на том же странном, никому не понятном наречии.

- Не земной? – переспросил капитан Келлог. – А какой же? Только не говорите мне, что это язык вашей распрекрасной Библиотеки, будь она неладна.

- Именно! – в полном восторге вскричал Фан и от избытка чувств хлопнул капитана по плечу. – В самую точку! Я еще в свой первый раз сказал, что вроде бы улавливаю некую лингвистическую структуру… и я не ошибся! Капитан, то, что мы слышим сейчас – это же уникальный, совершенный инструмент коммуникации. Что-то вроде нашей унилингвы, только мощнее. Этакий вселенский универсальный язык, понимаете?

- И Белов вот так запросто выучил его? – недоверчиво спросил капитан Келлог. – Единственный из всех?

- Еще не вечер! – жизнерадостно откликнулся Фан. – Кто знает, может, мы все сподобимся этого чуда? Николай был первым, кто вскрыл ячейку Библиотеки… и, разумеется, он же стал первым, кто заговорил на языке сверхцивилизации. – Фан засмеялся и возбужденно потер руки. - Я был вторым… и очень надеюсь, что скоро сравняюсь с Беловым! Иначе это будет вопиющая несправедливость, если мне, лингвисту, будет отказано во владении этим языком! Но я уверен, что все будет в порядке. Мы все заговорим на нем! И поверьте, капитан, это будет величайшее событие в истории человечества! Новый виток развития, понимаете? Революционный прорыв!

- Все, значит, заговорим? – хмуро переспросил капитан Келлог.

Проклятая Библиотека, с ненавистью подумал он. Проклятая сверхцивилизация. Нас заманили в ловушку, это ясно. Нас изменили, переделали под неясные нам цели и задачи, не спрашивая нас, не ставя нас в известность… а это значит, что создатели Библиотеки заранее предполагали, что мы, земляне, этих целей не поймем и не одобрим.

Капитан представил, как «Лаборант», набитый оборотнями, только внешне напоминающими людей, возвращается на Землю, и ему стало страшно.

- Скажите, док, - спросил он. – Я слышал, есть такая болезнь, при которой человек начинает говорить на несуществующем языке. То есть он сам все понимает, а вот его понять никто не может.

Капитан Келлог хватался за соломинку. Пусть Николай Белов окажется болен, твердил он про себя. Пусть даже смертельно болен… мальчишку жалко, конечно, но болезнь или смерть одного человека лучше, чем угроза всему человечеству.

Доктор Джалали в пух и прах разбил все надежды капитана.

- Так называемый птичий язык, - кивнул он. – Да, такое бывает. При травмах мозга, например. При всякого рода органических поражениях мозговых структур. Но Белов абсолютно здоров, это я заявляю категорически. Я бы сказал, что он образчик здорового человека, своего рода эталон.

- Хорошо, - сквозь зубы сказал капитан Келлог. На самом деле он не видел ничего хорошего.

Через девять дней истечёт контрольный срок, думал он. И вопрос стоит так: вернёмся мы домой или нет? Имеем ли мы на это право – рисковать самим существованием человечества, неся с собой неведомую угрозу? Или это не угроза, а подарок, навязанный нам сверхцивилизацией и предназначенный для того, чтобы мы быстрее прошли свой путь?

Только это уже будет не наш путь, думал капитан Келлог. Мы изменимся, сами не заметив этого, как Белов, и в любом случае прежнему человечеству придёт конец. Да, возможно, в результате этой трансформации мы обретём то будущее, о котором мечтали и к которому стремились. Человечество, объединённое одним языком, вооружённое подаренными знаниями, отправится к новым горизонтам, о которых раньше и помыслить не могло. А если нет? Если это невообразимо прекрасное сверкающее лучезарное будущее окажется приманкой, смертельно опасной ловушкой, из которой нам не выбраться?

И виноват в этом буду я! Потому что я единственный, у кого есть право и обязанность выбирать.

Сунув руки в карманы, капитан Келлог смотрел на Белова, а пальцы его правой руки оглаживали гладкий прохладный пластик ключ-карты. Стоит его вставить в считыватель на командном пульте и набрать простенький код…

Рано, сказал себе капитан Келлог. Я ещё ничего не решил, у меня слишком мало данных. А Белов… ну что – Белов? В конце концов, он действительно может быть болен. Мало ли что говорит Джалали! Он ведь не столько врач, сколько биолог, исследователь. И медсканер «Лаборанта» не идёт ни в какое сравнение с аппаратурой любой земной больницы. Вернёмся домой, мальчишку как следует обследуют, поставят диагноз и быстренько вылечат. И будет нам всем счастье, и будем мы все герои…

Господи, с тоской подумал он, ну за что мне всё это? Почему именно мне выпал такой невыносимый жребий – решать и выбирать? Клянусь, я был бы счастлив, если бы мы встретились с откровенной враждебностью или даже агрессией каких-нибудь высокоразвитых инопланетян! Я бы сражался плечом к плечу со своими верными товарищами и с радостью бы умер на боевом посту, до конца выполнив свой долг. Простая, понятная ситуация; простое, понятное решение. Но что делать, если агрессии никакой нет, враждебность сомнительна, а всё, что сверх того, я себе напридумывал?

Надо убираться отсюда, подумал капитан Келлог, и как можно скорей. Выйти в целевую точку, дождаться спасбота, передать через него подробный доклад, а там уже пусть Земля решает, как и что. На Земле Мировой Совет, на Земле специалисты, они-то уж точно разберутся во всём и примут самое взвешенное, самое правильное решение!

А я уйду в отставку. В отставке хорошо, спокойно, никакой ответственности. Клара будет рада. Переедем за город, заведём собаку… Капитан Келлог испытал такое облегчение, что сам себе удивился. Да он трус, оказывается!

И в этот миг случилось страшное – когнитивный лингвист Фан заговорил. Он заговорил на языке Библиотеки, обращаясь к Белову, и тот ответил - с той усталой покорностью, как отвечал, когда к нему обращались на земных языках. Но Фан не унимался, и Белов вдруг вскинул голову и подался вперёд, жадно вслушиваясь в слова Фана, а потом вскочил и пустился в пляс, смеясь и плача одновременно. Он хлопал в ладоши, выкрикивал чужие слова на чужом языке, и лицо его сияло сумасшедшей радостью. А Фан всё говорил, говорил…

Казем Джалали попятился.

- Эй, - с подозрением сказал он. – Ты что, выучил их язык? В самом деле? Или придуриваешься?

Фан обернулся. Лицо его сияло от счастья, он кивал, жестикулировал, и всем своим видом давал понять – да, в самом деле выучил. Хотя это и так уже было понятно.

- Ничего себе! – изумился Джалали. – Как быстро! Прям раз – и всё! Не то, что Коля.

Когнитивный лингвист Фан и в самом деле миновал ту стадию, которую проходил Белов. Не размениваясь на отдельные слова, Фан заговорил уверенно и сразу целыми фразами. И оставалось только гадать, связано ли это с профессией Фана, или Библиотека, разобравшись с особенностями мышления землян, сумела оптимизировать процесс.

- Интересно, - задумчиво протянул Джалали. – Это что же получается? Выходит, мы все так сможем, да?

Да, кивали Фан и Белов. И очень скоро, руками показывали они. Не надо бояться, не надо сопротивляться.

- Да я и не боюсь, - сказал Джалали. – Мне только вот что интересно…

Капитан Келлог развернулся и вышел из медотсека. В этот миг он принял окончательное решение – «Лаборант» не должен вернуться на Землю.

- Угу, - сказал Белов.

Капитан усмехнулся – штатские штафирки, что с них взять! Никакого понятия о рапортах и докладах, болтают, словно у себя в лаборатории. Впрочем, меня это не касается.

Его это и вправду не касалось – впервые в жизни капитан Келлог больше не был командиром на своем корабле, отвечающим за все и всех. Сейчас ответственность целиком лежала на плечах Ли Бао, начальника научной части экспедиции, а Келлог и его команда обеспечивала связь и безопасность.

Таково было решение Мирового Совета – на данном этапе руководство экспедицией переходит к профессору Ли, и капитан Келлог не имел права оспаривать его распоряжения. Избавившись от военной диктатуры, научники радовались, как дети на каникулах. И совсем позабыли о том, что полномочий капитана хватит, чтобы своей волей свернуть экспедицию. Правда, для этого у него должны быть веские причины - настолько веские, что даже думать об этом не хотелось.

- Выхожу, - сказал Белов.

Откинулся прозрачный фонарь бота, облаченная в скафандр фигурка неуклюже выбралась наружу, потопталась возле бота, сделала несколько подпрыгивающих шагов, остановилась. Гравигенный скафандр надежно удерживал отважного исследователя на любой поверхности, а тонкий прочный фал, соединяющий скафандр с ботом, служил дополнительной страховкой. Фигурка наклонилась, провела рукой по поверхности сферы.

- Очень похоже на пластик, - сообщил Белов. – Такой, знаете, пористый, низкого качества.

- Как ты себя чувствуешь? – озабоченно спросил Казем Джалали, экзобиолог и, по совместительству, корабельный врач. – Не тошнит? Голова не кружится?

Капитан Келлог снова усмехнулся. «Как ты себя чувствуешь?» Такая фраза резала слух военного человека, она была попросту невозможна. Доложить о самочувствии! – вот единственно возможная форма обращения в условиях выполнения задания.

- Нормально, - чуточку раздраженно сказал Белов. – Ну, и что мне теперь делать? Как с этой штукой общаться?

- Если объект рассчитан на контакт, он сам проявит инициативу, - рассудительно заметил профессор Ли. – А ты пока прогуляйся, что ли. Туда походи, сюда. Попробуй встать в центр какого-нибудь шестигранника.

- Ладно, - сказал Белов. – Похожу.

Все внимание капитана Келлога было приковано к инопланетному кораблю, неуклонно приближающегося к объекту, за Беловым он приглядывал вполглаза, рассчитывая позже просмотреть запись. Поэтому сначала он увидел, как инопланетный корабль рванул вперед, включив форсаж, а потом уже услышал дружный изумленный вздох.

- Смотрите! – закричал кто-то. – О, Господи!

Капитан так стремительно повернул голову, что в шее громко хрустнуло. И вовремя! Он успел увидеть, что шестигранник, в центре которого стоял Белов, стал прозрачным, что в нем образовалась какая-то черная глубина, и что в эту глубину стремительно падает Белов. Миг – и все пропало, только серая поверхность соты-ловушки из серой стала светло-бирюзовой, да стоял неподалеку одинокий бот с откинутым фонарем. Идущий от него сверхпрочный фал, казалось, врос в эту слегка опалесцирующую бирюзу.

- Связь? – быстро сказал капитан.

- Связи нет, - коротко доложил старший помощник Ульрих Майес.

Он включил внешний динамик, и несколько секунд они вслушивались в гробовую тишину, надеясь уловить хотя бы дыхание провалившегося в преисподнюю Белова.

- Сколько у него воздуха?

- На двенадцать часов. Плюс инъекция рекупиратора. Думаю, часов пятнадцать он продержится.

Капитан Келлог кивнул, катая желваки на скулах. Ему приходилось терять друзей, и всегда это было невыносимо больно. И всегда была глупая, иррациональная, сумасшедшая надежда, что это ошибка, что друг выкарабкается из передряги и вернется живой. Пусть раненый, искалеченный, но – живой.

Была такая надежда и сейчас.

Глупо, подумал капитан Келлог. Глупо и нерационально тратить такие мощности, чтобы устроить подобную высокотехнологичную ловушку для одного-единственного человека. Ведь всякому ясно, что этот капкан одноразовый, что ни одна добыча больше в него не попадется.

Впрочем, что мы знаем о мощностях? Как можем судить о рационализме разума, о котором не знаем ничего, кроме того, что он есть? И вообще, может, все эти мои рассуждения сродни рассуждению муравья, помещенного в пробирку?

И все-таки капитан верил, что Николай Белов жив.

-9-

Твердым шагом капитан Келлог вошел в кают-компанию, переоборудованную в командно-наблюдательный пункт. Одну стену занимал большой обзорный экран, обеденный стол был заставлен научными приборами и завален рулонами распечаток. За пультом сидел биоинженер Рори Сушэ, прижимая к уху черный кружок наушника.

- Как слышишь меня, Белов, как слышишь? – монотонно повторял он. – Ответь, Белов. О, Господи…

Научная братия выглядела подавленной; все, кроме профессора Ли – тот, растопырив локти на столе, яростно строчил какие-то формулы в блокноте. Оскаленный, с черными длинными волосами, разметавшимися по плечам, он напоминал демона со средневековой китайской гравюры. На вошедшего капитана он не обратил никакого внимания, зато другие уставились на него глазами побитой собаки.

С непроницаемым лицом капитан промаршировал к пульту, переключил рацию на автоматический вызов, обернулся к научникам.

- Я объявляю военное положение, - железным голосом отчеканил он. – И принимаю командование на себя.

Вздернув подбородок и глядя поверх голов, он ждал. Ждал возмущений, открытого бунта и готов был его подавить. Но ничего этого не было. Напротив, лица научников словно бы просветлели, на них отчетливо читалось облегчение. Выждав томительную пазу, капитан удовлетворенно кивнул. Одернул китель, откашлялся.

Он собирался обратиться к экипажу с небольшой речью, но не успел. Ожили спящие приборы, застрекотали регистраторы, с шелестом полезли из их щелей узкие полоски распечаток с данными, поступающими с бота.

- Ай-яй-яй! – закричал Сушэ, пятясь и тыча пальцем в обзорник. – Ай-яй-яй!

Сфера Келлога, будь она неладна, преподнесла очередной сюрприз – теперь ее окружала легкая, еле заметная дымка, поднимающаяся от поверхности метров на сто в высоту.

- Что это? – сквозь зубы спросил капитан.

Один из научников бочком пробрался к столу, схватил одну распечатку, быстро проглядел. Потом вторую, третью. Потом уронил их на пол и уставился на коллег с выражением бесконечного изумления.

- Этого не может быть! – заикаясь, проговорил он. – Я не верю. Этого просто не может быть.

- Что там? – повысив голос, повторил капитан, проклиная про себя чувствительные натуры всех штатских в мире. Тут, может быть, счет идет на секунды, а этот умник с нервами не может справиться!

Научник расплылся в идиотской улыбке.

- Воздух, - сказал он. – Понимаете, друзья? Там – воздух!

И зашелся истерическим смехом.

Остальные научники, кроме Ли Бао, набросились на распечетки, как шакалы на падаль. Они выхватывали узкие полоски пластика друг у друга, они возбужденно галдели, размахивали руками и никто никого не слушал. Профессор, оторвавшись от своих записей, с интересом наблюдал за ними.

- Напоминает обезьяний вольер во время кормежки, - приятно улыбаясь, сказал он. – Не правда ли?

И капитан вынужден был согласиться с этим в высшей степени точным сравнением.

Когда научники охрипли и слегка успокоились, они вынесли свой вердикт: на объекте искусственного происхождения, именуемым сферой Келлога, появилась своя атмосфера. Причем ее состав в точности копирует состав воздушной смеси в скафандре Белова. Никаких бактерий, вирусов и прочих вредоносных агентов обнаружено не было. А, значит, этим воздухом вполне можно дышать.

Бортинженер «Лаборанта» Брэндон Цэнг, проведя независимую экспертизу, подтвердил правильность выводов своих ученых коллег.

- Вы хоть понимаете, что это значит? – кричал экзобиолог Джалали, возбужденно бегая по кают-компании и сшибая со стола разные предметы. – Какое открытие, Боже мой, какое открытие!

- Тоже мне открытие, - хладнокровно сказал капитан Келлог. – Человечество вот уже сколько веков терраформирует планеты. И какие сложные планеты! А тут какие-то жалкие сто метров консервированного воздуха. Было бы из-за чего шум поднимать.

Капитана немедленно обозвали солдафоном с тяжелой степенью умственной недостаточности, в самых черных красках обрисовали перспективу его дальнейшей карьеры и на пальцах объяснили, в чем конкретно капитан Келлог ошибается.

- Ладно, - сказал капитан. – Убедили. Высший разум готов к контакту с нами, он устраивает для нас комфортные условия для переговоров и все такое прочее. Не спорю, такое может быть. Но вы вот о чем подумайте на досуге – Николай Белов исчез, и его судьба нам неизвестна.

Эти слова подействовали не хуже стакана холодной воды, вылитой за шиворот. Огорошенные, растерянные научники, сбившись в кучку, с горькой обидой смотрели на капитана Келлога. Еще бы! Одним упоминанием о без вести пропавшем коллеге этот железный лоб, этот начищенный сапог сумел разрушить ту сияющую праздничную картину мира и дружбы, которую они себе нарисовали.

Профессор Ли Бао смотрел в обзорник и задумчиво постукивал карандашом по столу.

- Что там с инопланетным кораблем, капитан? – спросил он.

- Летит, - коротко ответил капитан Келлог. И с удовлетворением увидел, как вытягиваются лица научников – в пылу дискуссии они совсем позабыли про это обстоятельство, отягощающее и без того непростую ситуацию.

Испортив таким образом всем настроение, капитан Келлог покинул кают-компанию. Он терпеть не мог горячечного энтузиазма, необоснованного оптимизма и восторженной веры в светлое будущее. Он знал, что научная братия, отдав дань первым сильным эмоциям, возьмется за ум и начнет мыслить критично и здраво. Просто ему хотелось, чтобы это произошло как можно скорей. Просто у них у всех почти совсем не осталось времени.

Инопланетный корабль стремительно приближался к людям.

… Николай Белов вернулся через семь часов восемнадцать минут после своего исчезновения. Сота-ловушка, в которую «провалился» отважный первопроходец, вдруг снова налилась черной прозрачной пустотой, и из этой пустоты медленно, как на лифте, всплыл Белов. Оказавшись на поверхности сферы Келлога, он сделал несколько неуверенных шагов в сторону бота, остановился, поднял руки. Пальцы в перчатках неуклюже ощупывали защелки шлема, и капитан Келлог вдруг понял, что сейчас произойдет.

- Отставить! – рявкнул он. – Стой, дурак!

Он опоздал – раздался щелчок, Белов стащил шлем и сделал глубокий вдох. Люди на «Лаборанте» замерли, во все глаза глядя на Белова, а тот стоял ошеломленный, растерянный, счастливый, и восторженная улыбка делала его похожим на ребенка, увидевшего настоящего Деда Мороза.

- Ребята, - сдавленно проговорил Николай. – Ребята, вы не представляете, что это было!

-10-

- Ну не томи, Коля - простонал Рори Сушэ. – Ну давай уже, рассказывай!

Николай Белов закивал, яростно работая челюстями. В одних трусах он сидел на больничной койке, сложив ноги калачиком, и жадно ел. В одной руке он держал ложку, в другой – саморазогревающуюся коробку с рагу. Две пустые коробки, выскобленные до блеска, валялись на полу, еще одна, непочатая, ждала своей очереди.

- Док, такой аппетит, это нормально? – спросил капитан Келлог.

Казем Джалали неопределенно пожал плечами.

- Стресс, - не слишком уверенно сказал он. – Нервы. К тому же, мы не знаем, какие у него там были энергозатраты. Да и вообще он юноша крупный; таким, как он в армии полагается двойная порция.

… Три часа назад Николай Белов вернулся на борт «Лаборанта». Он был страшно возбужден, выкрикивал какие-то бессвязные фразы и норовил всем и каждому броситься на шею. Капитан Келлог быстро пресек это безобразие. Четко следуя инструкциям, он приказал поместить парня в медотсек. И железным голосом объявил, что тот останется в изоляции до тех пор, пока он, капитан, лично не убедится, что исследователь Николай Белов не несет никакой угрозы окружающим. Как ни странно, возражений не последовало.

Два часа умная аппаратура вдоль и поперек изучала «живой организм внеземного происхождения» - такой режим задал медсканеру доктор Джалали. Для полноты картины, как объяснил он. А потом еще час вручную, скрупулезно и дотошно, проверял результаты, не обращая внимания на изнывающих от нетерпения коллег. После чего доктор Джалали объявил, что ничего внеземного в «представленном образце» обнаружено не было, и что Николай Белов является Николаем Беловым вплоть до сотого знака после запятой в ген-индексе.

- Выпускайте его, капитан, - сияя, сказал он. – Я хочу первый пожать руку этому замечательному парню!

Капитан Келлог доверял выводам доктора, у него не было причин сомневаться в его высокой квалификации. Но все же решил оставить Николая Белова до поры до времени в изоляции – для собственного душевного спокойствия, так сказать.

В детстве капитан обожал фантастические фильмы: космические пираты, взрывающиеся миры, отважные герои, успевающие в последний момент прийти на помощь гибнущему человечеству… Ну и, конечно же, всякие там ксеноморфы, захватывающие тела ничего не подозревающих космонавтов. Повзрослев, он перестал верить во всю эту космическую чушь, но осадочек, как говорится, остался.

Профессор Ли Бао поддержал это его решение.

- Конечно, все эти термосиловые бронированные переборки хорошо и даже отлично, но они не помогут, если за нас возьмутся всерьез, - сказал он. – И все же это лучше, чем ничего.

Наверное, профессор в детстве смотрел те же фильмы, что и капитан.

Итак, Белов пребывал в медотсеке, научники собрались в кают-компании, а команда несла вахту согласно боевому расписанию. Капитан Келлог тоже находился на боевом посту – в рубке, рядом со вторым бортинженером Робертом Фелпсом, в данный момент исполняющим обязанности стрелка. Стрелок держал на прицеле инопланетный звездолет, и капитан был готов в любой момент отдать приказ открыть огонь.

«Лаборант» не был боевым кораблем, но противометеоритная пушка – это противометеоритная пушка. Это, ребята, серьезно, думал капитан, мало вам не покажется, если что. Так что советую вам не делать резких движений.

Чужие звездолетчики, судя по всему, были телепатами: их корабль не предпринимал никаких подозрительных маневров, он мчался по прямой, держа курс на сферу Келлога, и капитан чувствовал беспокойство.

- Почему они не тормозят? – сквозь зубы спросил он. – Им уже пора начинать торможение.

В самом деле, если корабль не сбросит скорость, он рискует врезаться точно в сферу. Они – идиоты? Охваченные азартом дилетанты? Или это и есть их цель – ценой собственной жизни уничтожить объект?

- Самоубийцы, - буркнул Фелпс.

- Следи за ними, Боб,- сказал капитан Келлог. – Следи, дружище. Это может быть автомат.

Стрелок кивнул. Корабль без экипажа, ведомый только автоматикой, мог совершить внезапный, резкий и очень опасный маневр – беспилотникам не страшны перегрузки, от которых люди теряют сознание. А капитан засунул в левое ухо горошину наушника, увеличил изображение в сфере и стал смотреть на Белова.

Николай Белов облизал ложку и, отдуваясь, откинулся на подушки. Удовлетворенно улыбнулся и кивнул.

- Я понял, что это такое – сфера Келлога, - торжественно сообщил он. – Это – Библиотека!

… С точки зрения исследователя Николая Белова все происходило не так, как для стороннего наблюдателя – никуда он не проваливался, не падал, а просто появилось вокруг него некое пространство, собранное в вертикальные складки, и каждая складка представляла собой бесконечно длинный извилистый ход, ведущий неизвестно куда.

- Как пещерный лабиринт, понимаете? Огромный, запутанный… но чувствовалась в нем какая-то система!

Морщинистая ворсистая поверхность каждой складки едва заметно вибрировала; от этой вибрации прилегающее пространство искажалось, клубилось прозрачным стеклистым маревом, и в этом мареве тут и там светились тусклые огонечки.

- Такие, знаете, маленькие разноцветные шарики, словно рассыпанные в густой невысокой траве!

Поколебавшись, Белов протянул руку и осторожно прикоснулся к ближайшему огоньку. Ничего не произошло. Ободренный, он взял огонек в ладонь, и тут же на него обрушилась лавина – лавина знаний, состоящая из множества фактов, логических связей между этими фактами и выводов из этих фактов.

- Я ни черта там не понял! Осталось только смутное ощущение, что это было как-то связано с биологией живого существа, с кардинальной перестройкой его метаболизма под конкретные условия окружающей среды.

Второй огонек нес знания, связанные с природой пространства-времени и свойствами каких-то основополагающих констант мироздания. Это было чрезвычайно захватывающе, но, опять же, совершенно непостижимо.

- Я чувствовал себя средневековым ученым, которому в руки попал наш школьный учебник по квантовой физике. Понятно, что это научный трактат, но разобраться, о чем там идет речь, невозможно. Просто не хватает знаний, понимаете? Но вот это ощущение огромных возможностей… это чувство, что еще чуть-чуть, и ты все поймешь, во всем разберешься… Нет, ребята, это невозможно описать словами! Это надо испытать самому!

С описанием и в самом деле были проблемы – раскрасневшийся, чрезвычайно возбужденный Белов временами сбивался с унилингвы, и в его речи проскакивали непонятные словечки. Наверное, по-русски ему проще выразить свою мысль, подумал капитан Келлог. Что ж, это вполне понятно, родной язык ментально всегда оказывается ближе человеку, даже если он прошел полный гипнокурс унилингвы и знает ее в совершенстве.

Капитан Келлог и сам, когда волновался, переходил на датский.

- Я не знаю, сколько я там пробыл, там время течет по-другому. Я помню, что шел вперед, брал в руки эти огоньки, и мне не было страшно. А потом я как-то вдруг понял, что мне нужно возвращаться… точнее, я не сам это понял, а вроде как мне кто-то подсказал… посоветовал… очень настойчиво посоветовал… Ну я и вернулся. Только я не поворачивал назад, не повторял свой путь, а… как бы это выразиться… В общем, я решил вернуться и тут же оказался снаружи, рядом с ботом. А все это складчатое пространство словно бы осталось где-то там, внутри. И я ничуть не устал, как будто не семь часов прошло, а семь минут.

Капитан Келлог кивнул. Ему уже доложили, что запас кислорода у Белова практически не изменился, он истратил столько воздуха, сколько ему понадобилось, чтобы сесть в бот, долететь до сферы и высадиться на ней. Не больше. Создавалось впечатление, что все семь часов, которые исследователь провел внутри «соты», он не дышал.

Что ж, подумал капитан, очень даже может быть. Почему нет? Я уже готов к тому, чтобы поверить в любую чертовщину, происходящую здесь.

Одно было совершенно ясно – ничего плохого с Николаем Беловым не произошло, и эксперимент можно продолжать.

Нужно продолжать. Потому что Белов только лишь прикоснулся к огромному массиву знаний, что хранит в себе сфера Келлога. Он сделал первый шаг, но именно с этого начинается любая дорога.

- Капитан, - сказал стрелок. – Они начали торможение.

-11-

На орбите сферы Келлога чужой звездолет оказался к концу вторых суток после своего появления, и это было неприятно для землян. Потому что такая скорость и маневренность указывало на превосходство чужой техники.

- Ничего, - ободряюще сказал профессор Ли Бао. – Зато мы – первые. И атмосфера на объекте, что ни говори, создана именно под нас. Не уверен, что они смогут находиться на поверхности без скафандров.

Чужой звездолет встал на корректируемую орбиту так, чтобы сфера Келлога скрывала его от взглядов землян. Смысла особого в этом не было, потому что окружающее пространство было буквально нашпиговано земными зондами, и никакое действие конкурентов не могло укрыться от их всевидящих камер. Кстати, подлетая к объекту, чужой звездолет тоже выпустил рой следящих зондов в сторону «Лаборанта», и капитан Келлог удовлетворенно кивнул – этот факт прямо указывал на то, что люди и чужаки мыслят примерно одинаково. И, значит, между двумя расами возможен контакт.

Впрочем, к контакту чужаки не стремились. Они занимались своими делами, спешно наверстывая свое отставание от землян. Они не тратили времени на исследования, они сразу же отправили к объекту пилотируемый бот.

Капитан Келлог с напряженным интересом рассматривал чужого звездолетчика: одна голова, две ноги, две ноги; лицо скрыто за поляризованным забралом шлема. Человек себе и человек, только ростом чуть ниже среднего да в плечах пошире. Ну и походка несколько неестественная с точки зрения землянина, какая-то семенящая, словно у гуманоида были связаны ноги невидимыми путами. Впрочем, это могло быть особенностями конструктива скафандра.

Чужак встал на середину «соты» и «провалился» точно так же, как и Белов до него. Вернулся он через пять часов сорок восемь минут, сразу же залез в свой бот и незамедлительно стартовал к кораблю-матке. А в искусственной атмосфере сферы Келлога возник пузырь. Он был невидим глазу, но по газовому составу заметно отличался от окружающего воздуха.

- Многовато кислорода, - озабоченно сообщил Ли Бао. – Маловато углекислоты и водяного пара. Дышать, в принципе, можно, но недолго и безо всякого удовольствия. Кстати, капитан, обратите внимание – этот пузырь никак не смешивается с нашей атмосферой. И он растет!

Капитан кивнул. Что же это получается? Сфера Келлога, она же маяк, созданный сверхцивилизацией, благосклонно приняла чужаков, как до этого приняла землян, и теперь демонстрирует им свою лояльность? Похоже на то!

Интересно девки пляшут, подумал капитан Келлог, мрачнея. Похоже, первый контакт двух равновесных цивилизаций в конце концов выльется в конфликт. В драку за право обладания величайшей сокровищницей уникальных знаний обо всем на свете. За Библиотеку.

А в том, что сфера Келлога представляла собой именно библиотеку, уже не оставалось никаких сомнений. Вслед за Николаем Беловым на объект высадился когнитивный лингвист Фан Минь Чинь. Так же, как и Белов, он остался жив и здоров. Так же, как и Белов, Фан пребывал в полном восторге от увиденного и рвался продолжать изучение Библиотеки. Более того, он утверждал, что уловил некие принципы, структуру языка, на котором, по всей видимости, общались создатели Библиотеки. И сам по себе этот отдельно взятый факт способен перевернуть все представления Человечества о его месте в этом огромном мире.

- Капитан, нам необходимо форсировать исследования, - заявил профессор Ли.

Он пытался держать себя в руках, но возбуждение, охватившее научную часть экспедиции, не прошло для него даром, и в глазах профессора горел фанатичный огонек.

- Нам не простят, - заявил профессор Ли. – Если чужаки опередят нас, если они получат преимущество… Нас же проклянут! И будут абсолютно правы, между прочим! Вы со мной согласны, капитан?

- Да, - катая желваки на скулах, сказал капитан Келлог. – Работайте, профессор. А я обеспечу вам безопасность.

Если бы здесь не было чужаков, капитан и не подумал бы торопиться! Он бы действовал методично, изнуряющее-медленно, сверяя каждый свой шаг с инструкцией. Но чужаки были, и они не церемонились!

Вслед за первым инопланетным ботом на поверхность сферы Келлога спустились сразу три; трое инопланетян разошлись по трем «сотам», встали в их середину и «провалились». А когда появились вновь, то без колебаний вылезли из своих скафандров и бросили их, как ненужный мусор. При этом один из них, явно издеваясь, помахал шестипалой рукой прямо в камеру зонда.

Красавчиком тебя не назовешь, парень, подумал капитан, разглядывая стоп-кадр. Густо-оливковая морщинистая кожа, широкая переносица, высокий костяной гребень, идущий от выпуклого лба до затылка, мощные надбровные дуги, жесткие курчавые волосы, похожие на проволоку. Но если отвлечься от мелочей – вполне себе нормальное лицо, почти человеческое. И улыбочка наглая такая, противная! У, сволочь! Так бы и съездил по этой зеленой физиономии!

И капитан погрозил зеленокожему наглецу кулаком.

Три бота поднялись в воздух (пузырь газа, которым дышали инопланетяне, заметно увеличился в объеме), стремительно разлетелись в разные стороны, словно обозначая сферы своих интересов, а потом свечой взмыли вверх и ушли к кораблю-матке.

Это был вызов! И Человечество, в лице капитана Келлога, не имело право его проигнорировать.

- Работайте, - сквозь зубы повторил капитан Келлог. – Остальное я беру на себя.

-1-

Эта экспедиция стала возможной только потому, что ученые изобрели М-телескоп. Само М-поле, оно же ментальное поле, было открыто довольно давно и являлось научно обоснованным признаком любого разумного существа. Зоозащитники торжествовали, а некоторые энтузиасты разрабатывали программы интеграции и ассимиляции собак, китов и некоторых других высших животных в человеческое сообщество. А вот дипломаты попали в щекотливую ситуацию, потому что первые, еще маломощные М-детекторы ясно показали, что каждый отдельно взятый представитель расы Ксилур М-поля не излучает. Точнее, излучает, но его мощность сравнима с мощностью такового у, скажем, мышиного лемура – животного симпатичного, сообразительного, но абсолютно не способного к абстрагированию. Однако же, когда несколько ксилурян собирались вместе, совокупная мощность их ментального поля возрастала настолько, что ничем не ступала мощности М-поля у среднестатистического человека.

Теперь, по крайней мере, стало понятным, почему Чрезвычайный и Полномочный Посол расы Ксилур всегда появлялся на люди в сопровождении внушительной свиты.

От идеи М-детектора до идеи М-телескопа был один шаг, и человечество сделало его: М-телескоп, предназначенный для поиска разума на просторах Вселенной, был выведен в Космос. Его орбита располагалась перпендикулярно эклиптике одной тихой звездной системы, удаленной от всех обитаемых планет. Таким образом, влияние М-излучения человеческого разума сводилось к минимуму, а фоновым загрязнением можно было и пренебречь.

Преисполненные надежд, ученые ждали результата. Они готовы были ждать и год, и два, и десять лет, но сенсация случилась гораздо раньше, едва М-телескоп перевалил за пятый градус горизонта. Его чуткие локаторы уловило М-поле такой интенсивности, что можно было не сомневаться – где-то в Галактике существует разумная раса, по своему потенциалу не уступающая человечеству. А то и превосходящая его.

Во всяком случае, исключать этого было нельзя, и этот факт вызывал определенную тревогу.

Источник М-излучения располагался в туманности Щенка – в большом облаке светящегося разреженного газа. Процессы звездообразования там или давно завершились или не начинались вовсе, поэтому особого интереса для науки туманность не представляла. Для астронавигаторов тоже – хоть туманность и была изрыта лакунами, как сыр дырками, соваться туда никому не хотелось. Поэтому все маршруты прокладывались в обход Щенка. Ни разу пилотируемый корабль не погружался в эту туманность, и в будущем ничего подобного не планировалось. Теперь же все изменилось.

Мировой Совет мгновенно разделился на два почти равных непримиримых лагеря.

Одни утверждали, что к туманности надо слать автоматические зонды. Их аргументация была проста и понятна всем – неизвестно, что или кого мы там встретим. Надо собрать как можно больше информации, прежде чем мы отправим людей навстречу неизведанному.

- Мы должны беречь наших людей, - заявила профессор педагогики Арно, мать шести детей и бабушка семнадцати внуков. – Времена самоотверженного героизма давно прошли. Мы можем позволить себе не спешить. Лучше потратить годы исследований и десятки зондов, чем потерять хоть одного человека.

Ее противники активно возражали, аргументируя свою позицию тем, что вот уже сколько столетий со времени своего открытия туманность Щенка никак себя не проявила, ни в плохом, ни в хорошем смысле. А, значит, никакой очевидной опасности для исследователей не представляет.

- Наши парни, - сказал Командор Флота Барт Эйде. – Наши, не побоюсь этого слова – герои! Они ежедневно совершают подвиги, исследуя тяжелые миры. Наши первопроходцы терраформируют дикие, непригодные для жизни планеты. Наши разведчики прокладывают новые маршруты, совершая гиперпрыжки в неизученные области пространства. Они рискуют жизнями, но делают это во имя и на благо всего человечества! А сейчас перед нами встала грандиозная задача, решить которую нам по силам. Уверен, найдутся сотни, тысячи добровольцев, чтобы погрузиться в туманность Щенка. И наша с вами задача – обеспечить героев всем необходимым.

Завязавшаяся дискуссия быстро выплеснулась за пределы Мирового Совета, в нее включились и Центральные Планеты, и вся Периферия. Мир сотрясали баталии, и не только словесные: многие видели, как два убеленных сединами старца, два члена Мирового Совета, в пылу спора вцепились друг другу в эти самые седины.

-2-

Капитана Якова Келлога это не касалось - он готовил экспедицию в туманность Щенка.

- Все это чепуха, - сказал ему Александр Емельянов, Председатель Мирового Совета, старинный друг капитана.

Они сидели на веранде дома Емельянова, пили легкое вкусное вино и смотрели на реку. В реке с визгом и хохотом ребятишки гонялись за парусниками с Мейры, но юркие разноцветные рептилии были неуловимы.

- Когда они наговорятся вдоволь, - сказал Емельянов. – Когда они сломают все копья и порвут на груди все рубахи, они поймут – отправлять туда автоматы бессмысленно.

Капитан Келлог согласно кивнул: в пылу спора все как-то позабыли тот факт, что в туманность Щенка много лет назад уже отправлялись зонды. И ничего особенного не обнаружили, кроме большой пустоты в самом центре туманности, в которой болтались случайно залетевшие туда планетоиды. Скучная, безжизненная, никому не интересная область пространства, где ничего не происходит. Но вот сейчас там обнаружилась аномалия, мощный источник М-поля вне обитаемой планеты. Можно, конечно, послать туда зонды, оборудованные мощными М-детекторами… но что это даст? Они всего лишь подтвердят то, что все и так знают – аномалия существует. Вряд ли автоматические зонды смогут установить природу этой аномалии. Нет, Председатель Емельянов прав – лететь должны люди. Причем на корабле, напичканном научными приборами.

- Я дам тебе «Лаборанта» - сказал Емельянов. – Экипаж подберешь сам.

Капитан Келлог удовлетворенно кивнул. «Лаборант», новейший разведчик исследовательского класса, был оборудован так, что многие лаборатории позавидовали бы ему. Точнее, он сам был большой современной лабораторией, мобильной и защищенной от большинства известных угроз. Помимо прочего груза, «Лаборант» мог принять на борт десять человек, включая трех членов экипажа.

- Пять, - сказал Емельянов. – Ты возьмешь пять человек команды.

Келлог вздернул бровь:

- Ученые взбесятся. Поднимут бунт.

Емельянов отмахнулся:

- Плевать. Побунтуют и перестанут. А мне нужно, чтобы кто-то мог сдержать эту братию, когда они очертя голову кинутся в авантюру. Мне нужно, чтобы они вернулись и принесли информацию. И надеяться я могу только на тебя.

-3-

Среди молодежи капитан Келлог слыл скучным занудливым стариком, и прохождение практики на его корабле, под его руководством, считалось самой большой неудачей, которая только может случиться с молодым амбициозным человеком. Никаких тебе героических подвигов и сногсшибательных приключений, просто скучная нудная служба, полностью подчиненная корабельному расписанию. Вылетели из пункта А, достигли пункта Б, выполнили поставленную задачу и вернулись обратно в пункт А. Совершенно же негде показать себя с наилучшей стороны! Слушая их жалобы и бессильные проклятия, люди постарше снисходительно посмеивались над глупцами и помалкивали. Они-то знали, что главное – это вернуться.

Но в этот раз пунктом Б была туманность Щенка, главная мировая сенсация сегодняшнего дня. И это заставило молодежь пересмотреть свое отношение к капитану Келлогу. Черт его знает, может, он не так безнадежен, если сам Мировой Совет единогласно назначил его командиром экспедиции! И молодые амбициозные люди, вчерашние курсанты училищ ВКС, дружно бросились подавать заявления на включение их в состав экспедиции. В этих заявлениях особенно подчеркивалось, что каждый из них готов идти до конца и, если надо, погибнуть во имя великого светлого будущего человечества.

Эти заявления капитан Келлог даже не читал. У него были свои требования к кандидатам.

Из всех достойных Келлог отобрал тех, с кем был лично знаком; из знакомых – самых опытных, из опытных – самых дисциплинированных. Тех, кто умел подчиняться приказам и был способен организованно отступить, когда до вожделенной цели осталось рукой подать.

Как подбирали научный состав экспедиции, капитан не знал да и знать не хотел. Он получил утвержденный Мировым Советом список, бегло проглядел его, убедился, что среди ученых нет женщин, и занес пять незнакомых имен в судовой реестр.

Капитан Келлог не был женоненавистником и шовинистом, он был давно и счастливо женат и нежно любил свою Клару. Просто у него было три дочки, а это, согласитесь, весьма специфический опыт. Келлог не жаловался, он просто делал выводы.

Подготовка к экспедиции заняла чуть меньше двух месяцев. За это время капитан Келлог не раз встречался с научниками. Неожиданно они произвели на него самое благоприятное впечатление: самому младшему из них было тридцать лет, никто из них не пылал щенячьим энтузиазмом, они разговаривали разумно и взвешенно, с вниманием прислушивались к мнению капитана и быстро научились на все распоряжения отвечать коротким емким словом «Есть!».

У капитана Келлога зародилась робкая надежда на то, что экспедиция, пожалуй, пройдет без эксцессов.

Научники пришли в восторг от «Лаборанта». Они излазили его вдоль и поперек, сунули свои носы всюду, включая святая святых – ходовую рубку. Они были похожи на детей, получивших на Новый Год сногсшибательные подарки, и опытные космические волки настороженно приглядывались к ним. Все-таки, с этими людьми им предстояло провести немало времени. Может быть даже, всю свою оставшуюся жизнь.

- Вы обязаны вернуться, и вернуться с победой! – патетически заявил один из членов Мирового Совета, социолог. Дело было на очередном совещании, от которых капитана Келлога уже тошнило. – Вы – наша гордость, вы – передовой отряд разведчиков, и вся Большая Земля с надеждой глядит на вас!

Он еще минут десять распинался насчет прекрасного будущего, до которого буквально рукой подать, и одновременно призывал к разумной осторожности. Капитан Келлог задумчиво внимал, кивал и время от времени одобрительно хмыкал. Социолога он не слушал, погруженный в собственные мысли.

- Ваши жизни это приоритет, это не обсуждается, - сказал вчера Командор Флота Барт Эйде. Беседа была частная, с глазу на глаз. – Ты знаешь, что я терпеть не могу глупых нерасчетливых рисков. Ты знаешь, как я не люблю терять людей. Но если вдруг появится возможность получить ценнейшую, жизненно важную для человечества информацию… то, пожалуй, можно и рискнуть. Главное, чтобы эта информация в итоге была доставлена на Землю. Ты меня понимаешь?

Капитан Келлог невозмутимо кивнул. По сути своей, эта фраза была завуалированным разрешением на самопожертвование во имя человечества, но Келлог и глазом не моргнул. Он принадлежал к той породе людей, для которых благополучие Земли – Земли в широком, самом широком смысле этого слова – было выше благополучия и жизни отдельно взятых людей.

Кроме того, капитан был старым служакой, и слова Командора он воспринял как приказ. А приказы, как известно, выполняются, а не обсуждаются. Команда «Лаборанта была полностью согласна со своим командиром. А пассажиров никто и не спрашивал.

-4-

Старт произошел буднично, без торжественных речей и большого скопления народа, и за это Келлог был отдельно благодарен Мировому Совету, его уже физически мутило от всей этой шумихи. Кроме того, он был глубоко убежден, что по-настоящему большие дела совершаются в тишине.

За время подготовки навигаторы сотворили маленькое чудо. Как в такие короткие сроки им удалось проложить полноценную трассу от места старта до туманности Щенка, непонятно. Но у них все получилось, и штурману Карстену Бжески не к чему было придраться. Капитан ввел курс в кибер-штурман корабля, произвел перекличку и, убедившись, что все на местах, что все в полном порядке, отдал команду на старт.

Несколько гипер-переходов, восемь локально-земных суток, и вот «Лаборант» вошел в систему Щенка. Вошел со стороны, противоположной стороне старта, согласно Уложению о Контактах. Этого требовала техника безопасности и элементарный здравый смысл – любая разумная цивилизация считается условно-враждебной человечеству, пока не будет доказано обратное. И вовсе незачем с самых первых шагов дарить потенциальному противнику преимущество, самим своим появлением обозначая вектор движения корабля.

Туманность была совсем рядом, занимая весь экран обзорника. Невооруженным взглядом были видны громадные темные провалы в аморфной светящейся массе. М-сканеры радостно мигали сигналками, подтверждая, что М-поле никуда не делось, оно все такое же мощное и равномерное. Локаторы настороженно обшаривали пространство на всех частотах и не находили ничего враждебного или подозрительного. Дорога была открыта, и «Лаборант» медленно, осторожно двинулся к своей цели – к лакуне, выбранной точкой входа.

Перед тем, как погрузиться в туманность, капитан Келлог снял копию с судового журнала и отослал ее по гиперсвязи в Центр. После чего уничтожил судовой журнал – неизвестно, как там дело пойдет, но в любом случае нельзя допустить, чтобы координаты Большой Земли попали в руки потенциального противника. Капитан Келлог любил Землю и чтил инструкции.

Теперь «Лаборант» не мог вернуться домой. Но это вовсе не означало, что храбрецам грозила неминуемая смерть. Вовсе нет! Через три дня после того, как «Лаборант» зайдет в туманность, в системе Щенка появится спасрейдер и ляжет в дрейф, насторожив все свои системы наблюдения. Ожидание продлится тридцать локально-земных суток. Если за это время «Лаборант» завершит свою миссию и выйдет из туманности, команда рейдера передаст капитану Келлогу координаты для возвращения на Землю или, если исследовательское судно окажется повреждено, примет выживший экипаж на борт рейдера. Если же по истечению тридцати дней «Лаборант» не объявится…

- Не забивай себе голову ненужной информацией, - сказал Председатель Емельянов капитану Келлогу. – Она никак тебе не поможет.

Капитан Келлог кивнул – он знал, что надеяться он может только на себя, на свою команду и на свой замечательный корабль. И это, поверьте, не так уж и мало! Многие ввязывались в рискованную игру с гораздо меньшими шансами на успех.

Шеф посмотрел на меня с безграничным удивлением.

- Какие ещё люди, Алекс, Бог с тобой! У тебя что, память отшибло? Или ты лекции прогуливал? Не было никаких людей.

- А кто был?

- Что! Не «кто», а «что». Сама реальность это была, Алекс. Та самая, которую ты уничтожил.

И он прочитал мне маленькую лекцию, которую я выслушал с большим вниманием. Не могу сказать, что я всё понял, но главное уяснил.

Настоящее не существует само по себе, изолировано. Оно связано с прошлым и будущим, причём не в философском, а в прямом, физическом смысле. Тонкие взаимодействия, точно щупальца, тянутся вдоль всей оси времени, проникают в неё, составляют с ней одно целое. И альтернативные реальности ничем в этом смысле не отличаются от нашей. Когда мы с Мусей объявились в нашем мире и отправились к Джерри, альтернативные реальности перестали быть. Они исчезли, но их рассечённые слабеющие щупальца ещё какое-то время жили, пытаясь восстановить статус-кво и уничтожить то, что представляло угрозу их существованию.

Кошка Муся, бессмертный модификант, являлась для них первостепенной угрозой.

- Тебе повезло, что тебя не было рядом в этот момент, - сказал шеф, мрачно качая головой. Словно удивляясь, что я все ещё жив. – И девчонке-ветеринару тоже. Ты поступил совершенно безответственно, Алекс… но это, похоже, спасло нас всех.

Я испугался. Не за себя – за Джерри. Как только она начнёт работу по клонированию кошки – а она начнёт, к гадалке не ходи! – все эти сволочные щупальца обрушатся на неё со всей своей силой. И я обязан защитить девочку, даже ценой собственной жизни!

- Не суетись, - ворчливо сказал шеф. – Ничего ей не угрожает. Да и тебе, кстати, тоже. Наша реальность, знаешь ли, тоже не дремлет. Она восстанавливается с бешеной скоростью, затягивая остаточные лакуны. Ещё день-другой, и от них даже следа не останется. Ты же видишь, зуб остался цел и невредим – стало быть, альтернативные реальности ослабли настолько, что не смогли уничтожить даже такую мелочь. И всё равно – будь пока поосторожней. Мне совсем не хочется, чтобы ты набил себе шишек.

- Это аллегория такая? – уточнил я.

Но шеф обозвал меня тупицей и прогнал с глаз долой.

-8-

Агенту с правом свободных действий многое позволено. В том числе и посещение закрытых локаций. Поэтому я не стал спрашивать разрешения шефа, а просто поставил его в известность, изложив свой план. Думаю, Давид Георгиевич мог мне запретить; мог попробовать уговорить не делать этого. Но он даже пытаться не стал, просто выслушал меня и кивнул головой.

- Наверное, так будет правильно, - сказал он. – Только зайди сперва к медикам, я распоряжусь, чтобы они подготовили для тебя кое-что.

Я совершил два погружения в закрытую локацию и лишь на третий раз застал Елизавету Горскую живой. Она умирала, у неё уже начиналась агония, и дыхание её было частым и поверхностным.

Я огляделся, но кошки Муси не увидел. Наверное, охотится где-то в зарослях. Что ж, голод не тётка, а хозяйка её, судя по всему, уже несколько дней не поднималась с дивана.

Я присел рядом, обнажил страшно худую шею с сухой пергаментной кожей и ввёл умирающей коктейль из стимуляторов, транквилизаторов и бог ещё знает каких снадобий. Мне пообещали, что у меня будет целый час, и что этот час женщина проведёт в ясном сознании, а потом тихо, без мучений скончается. И я был благодарен шефу за это.

Веки умирающей дрогнули. Она открыла глаза и сделала глубокий вздох. Потом ещё один и ещё. Взгляд её быстро прояснялся, она повернула голову и посмотрела на меня.

- Кто вы такой? – невнятно прошептала она пересохшими губами.

Я просунул ладонь под хрупкий старческий затылок, чуть приподнял её голову и поднёс к губам стакан с водой. Женщина жадно выпила его до дна. Лекарство продолжало действовать, и у Елизаветы Валерьевны хватило сил, чтобы сесть, опираясь спиной на диванные подушки.

- Мне знакомо ваше лицо, - сказала она. – Вы пришли, чтобы забрать меня отсюда?

Я ждал этого вопроса. Я боялся его и надеялся, что она не успеет мне его задать. Потому что у меня был только один ответ.

- Нет, - сказал я. – Я пришёл не за этим.

И я рассказал ей всё, ничего не скрывая и не смягчая. Я хотел, чтобы Елизавета Горская, великий учёный, изменивший мир, узнала правду. Всю правду. Она это заслужила.

Женщина выслушала меня молча, не перебивая, не задав ни одного вопроса. А когда я иссяк и замолчал, улыбнулась – со спокойным удовлетворением человека, чью правоту наконец-то признали.

- Значит, всё было не зря, - сказала она. – Мои страдания, моё одиночество… Я не жалуюсь, Алекс, я понимаю, что по-другому было просто нельзя, это вы мне доходчиво объяснили. И знаете, что я вам скажу? Немало учёных совершали самопожертвование во имя науки, и только немногим из них посчастливилось увидеть результат. Мне повезло. И я счастлива.

- Да, - сказал я, с трудом проглотив колючий комок в горле.

- Не мучайтесь вы так, Алекс, - ласково сказала Елизавета и погладила меня по щеке. – Не надо меня жалеть. Вы ещё мальчик, вы не понимаете. Я прожила хорошую жизнь и в конце получила заслуженную награду. Кто из живущих может похвастаться такой удачей? Так что прекратите разводить тут сырость, а лучше помогите мне встать. Хочу напоследок снова увидеть небо.

Чистое небо, мысленно добавил я. Потому что вулкан только-только начал просыпаться. Он неторопливо раскуривал свою трубочку, попыхивая белыми, совсем нестрашными облаками.

Я повиновался. Довёл мужественную женщину до двери, бережно усадил на крыльцо. Я хотел сбегать за подушкой или пледом, чтобы старым костям было помягче, но Елизавета Валерьевна решительно воспротивилась.

- Хватит суетиться вокруг меня. Просто сядьте рядом, и давайте ещё немножко поговорим. Или, может, вы хотите спросить о чём-нибудь?

- Очень хочу, - признался я. – Насчёт чипа. Как вам удалось протащить… то есть, пронести его сюда? Если я всё правильно понимаю, вас должны были… ну, скажем так, тщательно проверить перед ссылкой? Перетряхнуть все ваши вещи. Ну, да, чип крошечный, его можно засунуть куда угодно. Но есть же специальная аппаратура! Я – молодой мужчина, технически подкованный. Но даже я не представляю, как провернуть такой фокус. Как же вам это удалось, Елизавета Валерьевна?

Горская улыбнулась. Мой вопрос явно позабавил её.

- Вы правильно сказали, Алекс, вы - молодой, технически подкованный мужчина. Поэтому с вами церемониться не стали бы. Другое дело – женщина, немолодая женщина. Наверное, они нарушили инструкцию, но им было просто стыдно обыскивать меня.

И я их понимаю, подумал я. Мне тоже было бы стыдно. И к чёрту инструкции!

- И потом - чип. Как вы правильно заметили – крошечный. Это вы, молодёжь, пользуетесь кристаллами, а нам, старикам, привычнее чипы. Знаете, во времена моей молодости в моде были чипбоксы с секретом. Кольца, перстни, медальоны… даже ручки и карандаши! Когда за мной пришли, мне удалось незаметно спрятать чип в заколку. Заколка в женской причёске – что может быть естественней и банальней?

- А потом вы приклеили чип на холст и нарисовали поверх портрет Муси, - подхватил я. – Вы специально привлекли внимание к портрету? Вы надеялись, что чип найдут?

- Я знала, что его найдут, - спокойно ответила Горская. – Дело в том, Алекс, что я замечала присутствие посторонних на моём острове. Сломанный цветок. Неплотно прикрытая дверь. Влажное пятно на ковре, как будто кто-то наступил на него мокрым ботинком. Мелочи, конечно, пустяки... Но когда живёшь одна-одинёшенька, на такие мелочи невозможно не обратить внимание. Они бросаются в глаза. Однажды у меня завелись осы, построили гнездо под крышей. Я не знала, что мне с ними делать и страшно боялась. А потом осы вдруг передохли. Так я поняла, что за мной следят. Или, точнее, присматривают. Время от времени. И эти, присматривающие, наверняка знали о чипе.

Шеф, подумал я с удовлетворением. Точно он, больше некому.

Ну, или те оперативники, которые пытались спасти мир до меня. Интересно, почему они не обратили внимания на портрет? Не изъяли его вместе с кошкой? Я что, самым умным оказался? Или мне просто неслыханно повезло?

- Я много думала, почему со мной поступили… так жестоко, - проговорила Горская, и голос её дрогнул. – Предполагала, что виной всему моя работа, но точно не знала. Я не верила, что она опасна. И мне невыносима была мысль о том, что труд всей моей жизни бесследно исчезнет. Я хотела сохранить свои записи.

- Но зачем вы спрятали чип в портрет? – спросил я. – Это же, извините, глупость. Какие шансы на то, что кто-то заинтересуется любительским портретом кошки, да ещё и незаконченным? Заберёт его с собой? Начнёт внимательно рассматривать, как я? Можно же было сделать как-то по-другому. Ну, не знаю… Положить его в большую коробку, написать на ней что-то вроде: «Внимание! Важная информация!».

- Не знаю, - подумав, сказала Горская. Как мне показалось – с удивлением. – Кажется, я даже собиралась так сделать. Но потом почему-то передумала… Не знаю, Алекс, ничего не могу вам сказать. Наверное, я уже плохо соображала, что делаю. Старость, деменция… Портрет, он должен был привлечь внимание, потому что… И Муся… кошки так долго не живут… - Горская глубоко вздохнула, прикрыла глаза. - Извините, Алекс, что-то я устала…

Горская зябко передёрнула плечами, привалилась ко мне. Я обнял её, как взрослый внук обнимает любимую старенькую бабушку – любовно, бережно, боясь причинить боль неосторожным движением.

Это всё диастаз Ушинского, думал я, тихонько баюкая задремавшую женщину. Странное, страшное образование, опухоль на теле нашего мира, где перестают действовать законы привычной нам Вселенной. Где причина и следствие хаотично меняются местами. Где рождение сына является необходимым условием появления на свет его отца. Где одновременно существуют десятки альтернативных реальностей, ведущих между собой яростную войну на уничтожение, в которой не будет победителей.

Бедная Елизавета Валерьевна! Она ничего не знала о грядущем извержении вулкана, который должен был уничтожить её райский остров. Настоящий учёный, она изо всех сил старалась привлечь внимание к своим записям, сохранить их для людей, несмотря на обиду, которую мы причинили ей.

Уверен, она пробовала разные варианты: и коробка с надписью была, и какой-нибудь кричащий плакат на стене, и ещё что-нибудь. И те оперативники, которые посещали закрытую локацию, не могли не увидеть знаков, которые оставила нам Горская!

Ладно, предположим, они увидели. И что дальше? Каковы их дальнейшие действия? Уничтожить чип на месте? Возможно, но маловероятно – это необратимый поступок, и последствия его непредсказуемы. Изъять чип из локации? Передать в руки компетентных специалистов? Это уже ближе к делу; тем более, как я подозревал, чип не должен был покинуть моё время. Он должен был остаться в коттедже Горской, его должны были обнаружить позже, и только случай позволил Елизавете Валерьевне прихватить его с собой в изгнание. Или я называю случаем происки той реальности, у которой чип торчал костью в горле?

Рассуждаем дальше. Вот оперативники, мои предшественники, возвращают чип (или кошку Мусю, или обоих вместе) тем самым восстанавливая статус кво. И? Что-то меняется? В лучшую или в худшую сторону? Да ничего подобного! Если верить словам Мэта Сальвини, диастаз как был, так и остался, во всей своей грозной силе. А почему? Да потому!

Один человек погиб, вспомнил я слова капитана. Второй пропал без вести. Это реальность защищалась. Та самая реальность, в которой для человечества не было предусмотрено бессмертие. Она уничтожила и чип, и кошку Мусю…

… Которые снова возникли в закрытой локации! Тоже, небось, происки какой-нибудь реальности, только дружественной нам. И поэтому эпизод, где бедная Елизавета Валерьевна оставляет для нас знак, оказался начисто вытерт! Ни для меня, ни для шефа с капитаном Сальвини, ни для сотен людей, участвующих в операции, ничего не изменилось, цепь событий как была, так и осталась непрерывной. Только у Горской осталось некое смутное ощущение – вроде она собиралась что-то сделать, да так и не собралась.

«Квантовая запутанность» - всплыла в голове малопонятная мысль, но я решительно прогнал её. У меня и без этого мозги кипели, как суп в кастрюле. Не хочу я об этом думать и не буду! А буду думать о том, какой я молодец, и что всё сделал правильно! Диастаз исчез, зло побеждено, добро торжествует – ну и хватит с меня! Вернусь домой, потребую у шефа отпуск.

Ей-Богу, я это заслужил!

А потом действие стимулятора стало заканчиваться – я это понял по тому, как обмякла умирающая. Тогда я поднял её на руки – маленькую, лёгкую, как пёрышко, снёс с крыльца и положил на тёплую землю. А сам сел рядом, удобно устроив её голову у себя на коленях. Елизавета Валерьевна поблагодарила меня слабым пожатием руки. Она сонно моргнула раз, другой, потом глаза её закрылись. Я ждал, тихонько напевая простенькую песенку без слов. Какое-то странное умиротворение охватило меня. Исчезли мысли, чувства, эмоции, я больше ни на что не надеялся и ни о чём не сожалел. Мне было так спокойно и хорошо, как не было, пожалуй, никогда в жизни, даже в детстве. Наверное, так чувствует себя младенец в утробе матери.

Умирающая в последний раз открыла глаза.

- Передайте Джерри, - ясным голосом сказала она. – Передайте, что я благословляю её.

- Передам, - твёрдо сказал я. – Обещаю.

Я собирался выполнить своё обещание.

Елизавета Горская умерла счастливой. Я держал её за руку до самого конца, а она улыбалась. Она улыбалась даже тогда, когда последний вздох слетел с её губ и сердце остановилось. Я посидел ещё немного, вглядываясь в спокойное мёртвое лицо, а потом встал и направился к скутеру. У меня оставалось ещё одно дело.

Я достал из багажника лопату, вскинул её на плечо и отправился в сад. У меня в кармане лежала капсула с остатками праха Муси. И я точно помнил место, где будет могила женщины с кошкой.

Джерри увяла, зябко передёрнула плечами.

- Ну и ладно, - сказала она, пытаясь улыбнуться. – Подумаешь! Говорят, работа дураков любит. Так что мне будет, чем заняться. Ты только не топчись здесь, пожалуйста.

А не смотаться ли мне прошлое? – мелькнула у меня крамольная мыслишка. В тогда, когда Елизавета Горская трудилась в своём институте и тайком экспериментировала с генотипом своей любимицы? Возьму всякие там пробы, привезу Джерри, она будет счастлива…

Увы, но это было невозможно. И не потому, что я боялся нарушить очередную инструкцию – я их столько уже нарушил за последние сутки, что одной больше, одной меньше для меня не имело уже никакого значения. Пропуска у меня не было, вот в чём проблема! Его я оставил в кабинете шефа, да ещё радовался, что легко отделался. А без пропуска попасть в институт можно было даже не мечтать.

Может быть потом, когда-нибудь? Через несколько лет, когда уляжется шумиха? Если меня, конечно, не уволят с треском. Я бы на месте шефа уволил. Но здесь и сейчас от бедной Муси не осталось ничего. Кроме, разве что, портрета. Ну и медицинской справки о состоянии Муси, который прислала мне Джерри. Кстати, надо будет оплатить счёт за всякие там процедуры. Бедной кошке они, в результате, так и не помогли, но работа была выполнена и должна быть оплачена.

Я вдруг замер, боясь спугнуть ощущение чего-то важного.

Счёт! За процедуры! Противоглистные препараты, капельница, удалённый зуб…

Шеф частенько бранит меня за то, что язык у меня порой опережает мысль. Так случилось и на этот раз.

- Зуб! – воскликнул я. – Что ты с ним сделала?

- Зуб? – рассеянно переспросила Джерри, думая о своём. – Какой зуб?

Я молчал. Джерри подняла голову, взглянула на меня.

- Какой зуб?

Я готов был язык себе откусить, но действие это чуточку запоздало. Вот сейчас она поймёт… не может не понять… Эх, дурак я, дурак!

- Какой зуб? – закричала Джерри, хватая меня за рубашку.

Вдруг она вскрикнула, бросилась в кабинет. Я поплёлся за ней, проклиная себя вдоль и поперёк. А потом мы с Робертом смотрели, как Джерри, словно ошалевший терьер, роется в ящике утилизатора, набитого всяким мусором. Она не церемонилась, и на пол летели обрывки бумаги, банановые шкурки, одноразовые перчатки, огрызки яблок. Наконец она выпрямилась с торжествующим воплем, в руке у неё был зажат смятый одноразовый медицинский лоток, куда врачи обычно скидывают всякую всячину. В том числе и удалённые зубы.

Насколько я знал, эти лотки были выполнены из консервирующего биопластика, чтобы предотвратить разложение и неприятный запах. Так что Мусин зуб до сих пор был свеженький, буквально с пылу с жару. И не загрязнённый никаким посторонним генетическим материалом.

Плача, только теперь уже от счастья, Джерри бросилась ко мне и расцеловала меня в обе щёки.

- Миленький ты мой! – пронзительно кричала она. – Родненький! Гений!

Это было по-детски непосредственно, очень трогательно и совершенно по-сестрински. Я и чувствовал себя старшим братом, сделавшим любимой сестрёнке обалденный сюрприз. Но Роберт явно был с этим не согласен. Он смотрел на меня злыми глазами и катал желваки на скулах. К счастью, Джерри бросила меня и пустилась в пляс по разгромленной клинике.

- Ура! – кричала она, размахивая своей находкой. – Да здравствует лень и забывчивость! Да здравствую я!

- Она постоянно забывает включить утилизатор, - объяснил мне Роберт. Счастье, сияющее на лице Джерри, немного смягчило его. – Неделями может копить мусор.

- Да! – с восторгом согласилась Джерри. – Я неряха.

Тут явилась полиция, с опозданием и с круглыми от удивления глазами. А я ушёл. Я уже причинил всё зло, какое только мог. И знал, что будет дальше.

Джерри не отступится. Она будет учиться и работать, работать как проклятая. Она выделит ДНК из зуба Муси и когда-нибудь клонирует её. А потом вплотную возьмётся за проблему практического бессмертия. Помня о том, что произошло сегодня, она будет заниматься этим втайне, ещё и с Роберта возьмёт клятву молчать обо всём. И рано или поздно она добьётся своего. Она же сумасшедшая, у неё получится.

Но если с ней приключится беда, подобная той, которая приключилась с Елизаветой Горской, в этом буду виноват я, один только я и никто, кроме меня.

Надо было звонить шефу. Обязательно надо было позвонить шефу и доложить обо всём. Потому что операция провалилась. Потому что бессмертный модификант снова в нашем мире. Потому что один самоуверенный безответственный тип поставил человечество на грань исчезновения, и сделал это походя, из простого любопытства.

Если после всего этого меня, голым и босым, сошлют к динозаврам, я буду счастлив.

Надо было звонить шефу, но я колебался. Я помнил слова Джерри о том, что кошка Муся всего лишь демонстрация бессмертия, и что добиться результатов без методики будет очень и очень сложно. А методику Елизавета Валерьевна Горская унесла с собой в могилу.

А может, ничего страшного не случилось? Сколько учёных сейчас бьются над проблемой бессмертия? Сотни? Тысячи? Ну, пополнятся их ряды ещё одним человеком, ну и что? Да, у Джерри будет преимущество, она будет точно знать, что бессмертие возможно. Но без методики Горской многое ли она сделает, даже имея на руках точную Мусину копию?

Ох, боюсь, что много! Не сегодня, правда, не завтра и даже не через год. Время у меня есть, и поэтому прям вот сейчас я шефу звонить не буду. А вместо этого отправлюсь домой. Мне позарез нужен отдых, я чувствовал себя измученным и выжатым досуха. А ещё мне надо было выпить.

Дома я взял бутылку коньяка, повалился на диван и включил визор. Я из горлышка прихлёбывал благородный напиток, не чувствуя вкуса и не пьянея; я бездумно таращился в экран, не понимая сути происходящего, и в голове у меня была каша. А с незаконченного портрета улыбалась Муся.

- Что смотришь, животное? – не слишком дружелюбно сказал я. – Весело тебе, да? Навела шороху и в ус не дуешь? А мы тут с ума сходим.

Кошка молчала и загадочно смотрела на меня своими разными глазами.

Не знаю, что это было. Вспышка интуиции? Сложившийся в голове пазл из второстепенных деталей? Раздражение, требующее выхода? Но я встал, подошёл к портрету и вгляделся в правый глаз нарисованной кошки. Выполненный толстыми пастозными мазками, словно неопытная художница пыталась исправить свою ошибку, но так и не исправила. И я поскрёб этот глаз ногтем.

Масляная краска сохнет долго, а картина была написана совсем недавно. Целый слой краски отделился от негрунтованного холста, прилип к моим пальцам. А на холсте, на месте бывшего глаза, я увидел маленький кусочек защитной плёнки. Совершенно здесь не нужный и невозможный.

Я не торопился. Я тщательно вымыл руки. Выключил визор. Подготовил всё необходимое. Налил коньяк в бокал и закурил. И несколько минут провёл на диване, наслаждаясь предощущением чуда. Злого или доброго, всё равно. А потом взял пинцет и аккуратно, едва дыша, поддел защитную плёнку.

Он был там – маленький, не больше моего ногтя, чип. Как Горская умудрилась протащить его с собой в ссылку, для меня было загадкой, но она протащила и даже сумела сохранить этот крошечный предмет целым и невредимым. И вот теперь он лежал на моей ладони.

Я бережно вставил его в уником, включил. Мне ничего не говорили эти слова, формулы и диаграммы. Но я уверен, они многое скажут Джеральдине Кусто. И её работа пойдёт семимильными шагами.

Или не пойдёт.

Если я сейчас уничтожу чип. Если доложу обо всём шефу, если он найдёт способ тихо и незаметно изъять биоматериал из ветклиники. То на практическом бессмертии в ближайшую сотню лет можно будет ставить крест.

А может, так и надо сделать? Зря, что ли, была задумана, разработана и исполнена операция, которой можно дать условное название «Женщина с кошкой»? Множество умных компетентных уважаемых людей, не мне чета, готовили её долго, тщательно, скрупулёзно прорабатывая все детали. И у них были для этого чертовски веские основания, что бы я ни думал по этому поводу! Одного не учли эти умники – меня. Молодого легкомысленного дурака, сгорающего от праздного любопытства.

Операция провалилась, это ясно. Ну, ладно, пусть не совсем провалилась, и ещё что-то можно исправить. Но я в этом участвовать не буду. Не потому, что не хочу! А потому, что таких «специалистов» на пушечный выстрел нельзя подпускать к серьёзным делам. Гнать таких надо поганой метлой. Я бы, например, погнал.

Я был готов прямо сейчас, не сходя с этого места, написать заявление на увольнение и отправиться в добровольную ссылку на веки вечные, но у меня оставалось ещё одно дело. Последнее моё дело в должности оперативника Службы Точного Времени. Я обязан был обо всём доложить шефу. Причём лично, с глазу на глаз.

Представив себе выражение лица шефа, я обхватил голову руками и застонал от невыносимого стыда.

И в это время грянул уником. Именно грянул – вызовом высшего приоритета. Получив такой вызов, любой из нас, чем бы он ни занимался, бросит всё и помчится на гиперзвуковой скорости в институт. С любовного ложа сорвётся, со смертного одра поднимется! И знаете что? Я испытал невыразимое облегчение.

Не надо было мучиться, выбирать, решать – за меня уже всё выбрали и решили. От меня уже ничего не зависело. Что бы ни ждало меня там, в кабинете моего шефа, от меня уже не зависело ничего. И это было счастье!

Одна только мысль омрачала мою трусливую радость – что будет с Джерри? Как умные компетентные серьёзные люди распорядятся её судьбой? И неужели наш мир лишится ещё одного талантливого учёного? Если так, то виноват в этом буду я и только я!

Вынимать чип из уникома я не стал – он такой маленький, не дай Бог потеряется. Просто сунул уником в карман, вскочил в флаер и уже через десять минут был на месте. О Джерри я старался не думать.

-7-

Шеф был не один – в кресле для Особо Важных Посетителей в свободной позе развалился незнакомый мне мужик. Лет сорока пяти или около того, сухощавый, белобрысый ёжик волос, чуть вытянутое гладко выбритое лицо, умные глаза. Обычный, в общем-то, мужик, таких двенадцать на дюжину. Но, несмотря на его позу, на гражданский костюм свободного покроя, было в этом посетителе что-то такое, значительное. Не знаю, как это объяснить, но при нём хотелось встать по стойке смирно и ждать приказа.

- Ну, вот он, ваш герой, - сварливо сказал шеф. – Можете съесть его с потрохами.

Посетитель легко поднялся с кресла, в два шага пересёк кабинет и протянул мне руку:

- Рад познакомиться, Алекс!

Рука у него была сухая и тёплая, а рукопожатие коротким и сильным. На унилингве он говорил легко, свободно, только с небольшим, трудноуловимым акцентом. Такой акцент мне слышать ещё не доводилось.

- Я – Сальвини. Капитан Маттио Сальвини. Но лучше просто Мэт. К чему нам весь этот официоз, правда?

Можете смеяться, но я почувствовал себя польщенным. Словно, представившись, он сделал мне изысканный комплимент. Не отпуская мою руку, капитан Сальвини повернулся к шефу.

- Мальчик достоин награды, - заявил он. – Не так ли?

За награду, конечно, спасибо, но почему сразу «мальчик»? Уж не настолько я моложе капитана, чтобы он мог так обо мне говорить! Или это сказывается профдеформация человека, привыкшего командовать?

Шеф сделал кислое лицо:

- Мы это обсудим… позже.

- Зачем же откладывать? – возразил капитан. Он улыбался, но в голосе его явственно прозвучала стальная нотка. – Мы можем уладить это прямо сейчас. Как насчёт звания агента со статусом свободных действий? По-моему, он это заслужил.

Я обомлел.

- После всего, что он наворотил? – возмутился шеф, но возмутился как-то ненатурально.

- Именно после всего, что он наворотил, - со значением подтвердил капитан. – Не мне вам объяснять, Давид Георгиевич. – Он приобнял меня за плечи, подвёл к креслу для Особо Важных Посетителей и чуть ли не силком усадил меня в него. А сам устроился напротив на стуле. – Ты бы знал, Алекс, как мы с этим делом намучились, - доверительно понизив голос, сказал он. – Двенадцать попыток. Двенадцать! Это же уму непостижимо! Столько сил было потрачено, столько человеко-часов. И вот на тринадцатый раз всё сложилось. Я никогда не был суеверным, но я поставил на тебя и не ошибся. Мы победили, парень. Ты победил! С этого дня тринадцать – моё счастливое число.

- Я рад, - осторожно ответил я. Я совершенно не понимал, о чём толкует капитан. – А можно… э-э-э… немного подробностей? Я, наверное, что-то упустил.

- Ну разумеется! Для начала – вот.

Он щёлкнул пальцами, и тут же на его ладони появилась небольшая серо-голубая сфера. Вензель СТВ я узнал сразу, хотя он был выполнен в другом дизайне. А вот что означают арабские цифры в переплетении заглавных букв? Это что, дата? Год?! Да нет, не может быть! Это наверняка код подразделения или что-то в этом роде!

Я в смятении посмотрел на капитана, и тот кивнул.

- Ну, да, – немного смущённо сказал он. – Я из будущего. Из вашего будущего. И по долгу службы курирую определённый отрезок прошлого. Нашего прошлого. Устраняю хроноконфликты и вообще навожу порядок. Ну а что? Вам можно, а нам нельзя?

В том, что он сказал, не было ничего невероятного, его слова звучали безупречно логично. И всё же я был ошеломлён. Путешествуя в прошлое, взаимодействуя со своими предками (с предками в самом широком смысле этого слова!), я как-то не задумывался о том, что наши потомки могут делать то же самое. Пройдя курс подготовки, я почти без сопротивления принял тот факт, что перемещение в будущее невозможно, что будущее для нас закрыто. Я, как и все мои коллеги-оперативники, смирился с положением дел. И оказался совершенно не готов к тому, что встречусь с человеком из будущего. Из вполне себе благополучного будущего, если судить по капитану Сальвини.

И это радовало. Это означало, что мои дурацкие необдуманные поступки не привели к катастрофе!

- Значит, у вас всё хорошо? – спросил я. – Ну, там? В будущем.

- Там – хорошо, - согласился капитан. – И здесь тоже неплохо. А вот посередине полный швах… был… Сейчас я тебе покажу.

Он взмахнул рукой, и в кабинете Давида Георгиевича Мартиросяна возникла горизонтальная светящаяся линия. Приглядевшись, я увидел, что линия эта состоит из отдельных тонких линий, спирально скрученных между собой. Ну всё равно как волокна у верёвки. Два конца этой линии уходили в стены кабинета.

- Вы здесь. – Капитан ткнул пальцем, и на «веревке» замигал робкий красный огонёк. – А мы – тут. – На некотором расстоянии от первого появился второй. – А вот что между нами.

На отрезке, ограниченном двумя точками, вспухло и стало увеличиваться в размерах некое веретеновидное образование. Скрученные нити разошлись, натянулись и угрожающе вибрировали.

- Диастаз Ушинского, - сказал шеф, с интересом разглядывая «веретено».

- Так точно, - согласился капитан. Повернулся ко мне, прищурился: - А чем опасен диастаз?

Я пожал плечами. Для меня диастаз ассоциировался только с медициной. Расхождение прямых мышц живота – знаю такое, в детстве меня оперировали по этому поводу. Мама не хотела, но её запугали всякими ужасами, и она согласилась.

- Грыжей? – предположил я, вспомнив разговоры врачей.

На лице капитана я увидел удивление и уважение, он явно не ожидал от меня правильного ответа. Да и я, признаться, тоже – ляпнул от балды и попал в яблочко. Но что самое приятное, точно такое же выражение лица было и у Давида нашего свет Георгиевича.

- Точно! По сути своей, временная грыжа ничем не отличается от анатомической. И там и там дело может кончиться защемлением и некрозом.

Нити «веретена» натянулись до предела, налились красным, а потом стали одна за другой гаснуть. Через минуту на месте «веретена» чернел провал. А оборванные концы прошлого и будущего беспомощно шевелились в воздухе, пытаясь притянуться друг к другу.

- Лакуна Ушинского, - объяснил капитан. – Пространство, где прекращается нормальное течение времени… точнее, оно прекращается совсем, а прошлое и будущее остаются без связующего звена. Далее возможны три варианта развития событий. Вариант первый!

Два болтающихся конца «верёвки», шаря в пространстве, точно руки слепцов, сблизились, переплелись между собой и свернулись в петлю.

- Петля Жорио, - объяснил капитан. – Страшная штука, скажу я тебе. Время там замыкается само на себя, начинает течь по сужающейся спирали и в конце концов схлопывается, навроде чёрной дыры. Что там происходит, мы точно не знаем, но явно ничего хорошего. И главная подлость – эта дыра затягивает в себя примыкающие к ней части континнума. Но к этому мы готовы и этого не допустим. Поэтому – вариант второй!

Между прошлым и будущим, сквозь пустоту, протянулись тонюсенькие красные ниточки. Они мерцали, гасли, загорались вновь. Их становилось всё больше, они латали лакуну, как швея прореху, и довольно скоро место разрыва заполнилось комковатой бесформенной массой.

- Псевдохронокласт. Своего рода соединительная ткань времени. Затягивая лакуну, образует искажённый пространственно-временной континуум. Ну, что-то вроде шрама на теле человека. Не эстетично, не слишком функционально, но с этим хотя бы можно жить. И потихонечку избавляться от шрама. Беда в том, что на это требуется много времени. Слишком много, я бы сказал. А оно в пссевдохронокласте очень ограничено. Как только хроноресурс будет исчерпан, пространство начнёт меняться. Если упрощённо… если очень упрощённо!.. то оно начнёт подчиняться квантовым законам даже на макроуровне. Как такое возможно, ты меня даже не спрашивай, я не физик, я простой оперативник, как ты. И нам с тобой надо знать только одно – в этой точке возникнет другая Вселенная. Настолько другая, что жизнь в привычном нам с тобой смысле там будет невозможна. Может быть, она будет невозможна вообще, в принципе. Или наоборот, сама эта новая Вселенная будет обладать разумом, и её мыслительные процессы будут обусловлены квантовыми взаимодействиями. Теорий много, но все они сходятся в одном – обе эти вселенные, наша и новая, окажутся взаимопроницаемы. Ни к чему хорошему это, разумеется, привести не может, поэтому – третий вариант. Так хорошо знакомый нам с тобой.

Капитан Сальвини замолчал, улыбнулся.

- Не хочешь узнать, что за причина вызвала такой переполох?

Я отреагировал не сразу, я пытался представить себе мыслящую Вселенную. Выходила какая-то ерунда.

- Причина? – несколько рассеянно переспросил я. – Ну, полагаю, что проблема заключалась в Елизавете Валерьевне Горской. Я прав?

- Не совсем. Горская не проблема, она только носитель проблемы. На её месте мог оказаться любой учёный её уровня. Просто её повезло – случайный опыт случайно привёл к желаемому результату. Подчеркну – случайно! Повторить его Горская не смогла, и знаменитая кошка Муся долгие-долгие годы оставалась единственным бессмертным существом в мире. Но само её существование вызвало расхождение линий вероятности, образовав диастаз Ушинского. Сформировались, условно говоря, несколько равнозначных и равноценных реальностей. В одной из них бессмертие было открыто сравнительно быстро, в другой – только через несколько веков. В третьей реальности бессмертие стало прерогативой единиц, в четвёртой – достоянием широких масс. И все эти реальности оказались самым кошмарным образом переплетены друг с другом. Они фактически проросли друг в друга и начали конфликтовать. Это тебе не какой-то там хроноконфликт, Алекс, это настоящая война на уничтожение! И победителей в ней быть не может. Обычный хроноконфликт это конфликт двух альтернативных реальностей - неприятно, но не смертельно. Человечество не раз проходило через это и ничего – выжило, приспособилось. Но конфликт трёх реальностей? Четырёх? Или больше? Средний диастаз Ушинского содержит до двадцати восьми взаимоисключающих реальностей. Представляешь? Это же катастрофа.

Я передёрнул плечами, как от озноба.

- Да, - сказал я. – Представляю. Это вы мне очень образно показали, Мэт.

- Надо было действовать. Никаких гарантий на успех у нас не было. Больше того, существовала вероятность, что мы ошибёмся, и наша ошибка лишь приблизит катастрофу. Но мы так и так ничего не теряли. Поэтому была разработана операция… ну, назовём её…

- «Женщина с кошкой», - вставил я, чем заслужил неодобрительный взгляд шефа.

Капитан Сальвини подумал, улыбнулся и энергично кивнул:

- Отличное название, Алекс! «Женщина с кошкой». Хорошо звучит, ёмко. И, главное, по делу. Пусть так и будет. Так вот, в операции принимало участие множество народу. Не обошлось без потерь. Один человек погиб… очень хороший человек, мой близкий друг. Второй пропал без вести. Были и другие ошибки. Но мы же действовали фактически вслепую, наугад! Ведь никогда раньше человечество не сталкивалось с подобной угрозой. И мы кое-чего добились – нам удалось стабилизировать диастаз. Между прочим, главную роль в стабилизации сыграла ваша Горская. Точнее, не она, а её судьба на определённом отрезке её личного биологического времени. Стоило только изъять Горскую из вашего времени, как сразу появлялась положительная динамика. Мы, конечно, будем изучать этот феномен, но уже сейчас можно со всей определённостью сказать, что Горская – ключевая фигура во всей этой истории. Центр стабильности нашей с вами реальности. Хорошей реальности, между прочим! Потому что практическое бессмертие будет открыто в… ну, не важно, в каком году… И будет доступно каждому!

- Вот как? – упавшим голосом проговорил я. Капитан Сальвини с упрёком посмотрел на меня.

- Ты как будто не рад.

- Рад, - вздохнул я. – Очень.

Честно говоря, была у меня надежда, что судьбу Елизаветы Валерьевны можно будет устроить иначе, не так жёстко. Раз уж мы победили и всё такое прочее. Но после слов капитана надежда эта умерла. Ключевая фигура истории - ну о чём тут говорить? Центр стабилизации Вселенной – кто рискнёт, кто посмеет поставить под угрозу само её существование ради спасения одного-единственного человека? И это означает, что бедная женщина обречена.

Я посмотрел на шефа – тот покачал головой и развёл руками. Сочувственно, как мне показалось. Мэт сделал вид, что не заметил этой маленькой пантомимы.

- Но, даже стабилизированный, диастаз всё равно остаётся угрозой. Миной замедленного действия, которая неизвестно, когда рванёт. Поэтому работа продолжилась. Тут возникла новая проблема… точнее, она была и раньше, но нам удавалось как-то её обходить. Но сейчас она встала перед нами во всей красе.

Тут капитан Сальвини замолчал, в каком-то затруднении уставившись на меня. На помощь ему пришёл мой дорогой шеф.

- Парадокс информированного исполнителя, - сообщил он. – Слышал о таком? В нашем случае это означает, что чем меньше ты знаешь, тем устойчивее будут изменения, производимые тобой. Тебя использовали втёмную, как болванчика. Не переживай, меня тоже.

- Да ладно! – поразился я. – И вас? Не может быть!

- Ха! Ещё как может!

- Это не так, - возмутился капитан Сальвини. – Ну, не совсем так. И грех вам жаловаться, Давид Георгиевич. Уж вы-то очень многое знали!

- Из того, что вы посчитали нужным мне сообщить, - согласился шеф.

- Вы знали достаточно, чтобы рекомендовать нам Алекса, - отрезал капитан. – Как опытного, инициативного сотрудника с нестандартным мышлением. И давайте закроем тему! Вы оба не хуже меня знаете, что такое приказ!

- Давайте, - покладисто согласился шеф.

Наступило молчание. Давид Георгиевич безмятежно улыбался, а капитан Сальвини, сопя, сверлил шефа сердитым взглядом. Я робко кашлянул.

- А можно спросить? Что же я всё-таки сделал? Если это не секрет, конечно? Очень хочется узнать.

Капитан Сальвини посопел ещё немного, а потом сменил гнев на милость.

- Не секрет. Ты притащил сюда кошку. Правда, это проделывали и до тебя, аж три раза. Но только твои действия вызвали нужный эффект. Как только ты вернулся с ней в обнимку, диастаз исчез. Совсем. Словно его и не было. Даже следа не осталось. А это значит, что ты всё сделал правильно - конфликта вероятностей больше нет, истинное течение времени восстановлено. Но почему именно ты оказался спасителем мира, я понятия не имею. Наверное, всё дело в каких-то мелочах. Что-то ты сделал такое, чего не делали другие агенты.

- Кошка, значит, - задумчиво протянул я. – В ней, значит, всё дело.

Мне стало понятно, почему вчера шеф не потребовал вернуть Мусю на райский остров. Я думал, что спасение животного это мелочь, ни на что не влияющая. А он знал, что ничего важнее этой мелочи нет!

- Только ведь она погибла, - сказал я.

- Опять? – искренне огорчился Мэт. – Эх, бедолага. Ну, ничего! Ваши учёные разберут её на молекулы и…

- Нет никаких молекул, - перебил я. – Вообще ничего не осталось.

И я рассказал о разгроме в ветеринарной клинике «Том и Джерри». Я старался припомнить все подробности, каждую мелочь, но наверняка что-то упустил: хоть на память я не жалуюсь, но уж больно много всего навалилось на меня за последнее время.

Мэт нахмурился.

- Очень странно! Если всё так, как ты говоришь… нет, я верю, верю! Но как вам удалось?.. – Он задумался, а потом пожал плечами и широко улыбнулся: - А, плевать! Главное, у вас всё получилось. У нас всё получилось! Человечеству больше ничего не угрожает. А индивидуальное бессмертие для всех и каждого… ну, будем считать это приятным бонусом.

- Мэт, а можно задать один личный вопрос? – спросил я.

- Ну, давай, - настороженно сказал он. – Не обещаю, что отвечу, но попробовать можно.

- Ты – бессмертный? Лично ты?

- А вот этого как раз я и не могу тебе сказать, - ответил он с важностью надутого индюка. – Это может оказать влияние на истинный ход событий. Извини.

- Нет, так нет, - кротко согласился я. – Я и не настаиваю.

Шеф метнул в меня подозрительный взгляд, но промолчал. А Мэт встал и начал прощаться.

- Ужасно рад был познакомиться, - говорил он, пожимая нам руки. – Такая честь работать в одной команде с героями прошлого! Плечом к плечу! Поверьте, друзья, я никогда этого не забуду.

- Мы тоже, - несколько утомлённо откликнулся шеф.

Потом капитан Сальвини отсалютовал нам и исчез. Просто растаял в воздухе. И сразу стало как-то тихо и пусто.

- Ничего не хочешь мне сказать? – с ласковостью, которая могла обмануть лишь ребёнка, спросил шеф.

- Хочу, - признался я. – От вас, Давид Георгиевич, у меня секретов нет.

- Похвально, - буркнул шеф. – Глупо, но похвально. Итак, я слушаю.

И я рассказал ему всё – и про кошачий зуб в утилизаторе, и про чип, найденный в портрете. Шеф выслушал меня, не моргнув глазом.

- Почему ты взял с собой картину? – спросил он.

Я подумал.

- Не знаю. Она как-то в глаза бросалась, что ли. Её как будто специально так поставили, чтобы я на неё всё время натыкался. И потом, весь этот художественный хлам под ней на полу… Словно восклицательный знак в конце предложения, понимаете? Ну как я мог пройти мимо? Но вообще-то ни о чём таком я тогда не думал. Просто взял и всё.

Шеф кивнул и закрыл тему. Он даже не поинтересовался, что я буду делать со всем этим богатством.

И Бог знает, чего ему стоило сдержать своё любопытство!

Спросите, почему я не рассказал этого капитану Сальвини? А я отвечу – из вредности! Из глупой упрямой детской вредности. Потому что нечего тут строить из себя небожителей! У вас, потомков, есть от нас секреты? Да пожалуйста, сколько угодно! Но и мы, предки, тоже не лыком шиты! Мы тоже умеем хранить свои тайны.

Я не смогу вычислить, когда бессмертие будет внедрено в массы? – мысленно обратился я к Мэту. Очень хорошо. А ты не узнаешь, как мы его вообще смогли открыть. Не имея ничего, кроме распылённой на атомы кошки и великого учёного, запертого в закрытой локации! Такая вот маленькая месть, счёт один-один.

Я знал, что будет дальше. Я отдам чип Джерри и попрошу её молчать об этом. Джеральдина Кусто девушка с чувством юмора, она поймёт. Она клонирует Мусю и, пользуясь записями Горской, возьмётся за работу. Да, Мэт сказал, что своё открытие Горская совершила случайно и повторить его не смогла. Ну и что? Я уверен, что у Джерри всё получится! И пусть не я, не мои дети, но мои правнуки точно будут жить вечно.

А вы, будущие историки, ломайте себе головы над очередной загадкой прошлого!

- Можешь быть свободен, - приказал мне шеф. – Зайдёшь к Калебу, заберёшь у него свой пропуск.

Приказы шефа исполняются немедленно, но я медлил. Свежеиспечённый агент с правом свободных действий мог позволить себе такую роскошь.

ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ