NEONft

На кухне — вода, затем тихий хруст бутерброда. Он стоит у окна, глядя на «уличные фонари», которые на самом деле — просто интерполированные из памяти модели. Всё спокойно. Всё под контролем. Всё… днём.

Он возвращается. Проходит мимо детской кроватки. В очках — она пуста. Только смятая простыня и мягкий свет утром. Он не придаёт значения: ИИ мог не обновить модель, ведь ребёнок ночью часто перебирается к матери…

Но когда он входит в спальню —
на кровати лежит только она.
Рука без кольца, волосы растрёпаны, дыхание ровное.
Ребёнка нет.

Сердце — как лёд.
Он делает шаг. Ещё один.
— Лёва?.. — шепчет он, но голос теряется в ватной тишине.

И тогда — рывок. Два быстрых движения пальцами. Очки сняты.

Мир рушится.

Вместо солнца — чёрная стена ночи. Вместо дневного тепла — прохлада, запах сна и детского шампуня. Он стоит, ослеплённый тьмой, сердце колотится где-то в горле. Руки дрожат.

На ощупь — край одеяла. Тёплое плечо жены.
И тут — комочек под одеялом, чуть выше её локтя.
Маленькая ручка, вылезшая из-под ткани. Лёгкое посапывание — совсем рядом.

Он опускается на колени у кровати, осторожно касается пальцем детской щеки. Тепло. Живое.
Сын переворачивается, не просыпаясь, прижимается к матери.

Алексей медленно выдыхает. Долго сидит на полу, прислонившись лбом к матрасу.
Потом кладёт очки на тумбочку — подальше.
Ложится обратно в темноту.
И больше не включает день.

p.s. нейронка может написать красиво, но не создаст красивую идею.

Он не шёл - он перестраивал пространство.

И когда Германия, эта бездушная машина убийства, с зубами из пушек, сердцем из шестерёнок и душой, вырезанной из нацистского манифеста, рванулась на восток, чтобы стереть всё живое…

Колосс повернулся.

Он не кричал.
Он не молился.
Он просто поднял ногу и растоптал.

Растоптал танки, как игрушки из жести.
Растоптал тактику, как бумагу в огне.
Растоптал гордость, как пепел под сапогом зимы.
Они думали: «Мы - прогресс».
Он ответил: «Я - судьба».

И когда последний немецкий бронированный кулак застрял в грязи под Сталинградом…
Колосс не улыбнулся.
Он просто сделал ещё один шаг.
Вперёд.
Как завещал его создатель.

Потом он ушёл.

И тогда начали управлять Колоссом те, кто не слышал его сердцебиения.

Хрущёв - как мальчик, который решил починить часы, выкрутив шестерёнки, чтобы они быстрее шли.
Он резал, заменял, кричал: «Больше зерна!» - но не знал, что Колосс не работает по приказу. Он работает по памяти.
И Колосс начал хромать.

Брежнев, как старый слесарь, который не снимал пыль с механизмов, потому что боялся, что что-то сломается.
Он смазывал шарниры, но не чинил.
Он запускал вентиляторы, но не включал двигатель.
Колосс шёл.
Но его глаза стеклянные, пустые.
Его руки опускались.
Его грудь перестала дышать огнём.
Голова его мертва.
Не от ран.
От забвения.
От того, что больше не было того, кто знал, зачем он был создан.

Андропов, Черненко… тени у пульта. Они думали, что управление - это кнопки.
Но управление - это знание, вплетённое в сталь.
А знание ушло.

Колосс шёл.
Шёл, потому что не знал, как остановиться.
Его ноги помнили ритм.
Его руки помнили удар.
Но в его груди… тишина.
В его глазах - отражение неба, но не воля.

И тогда… в 1993 году он споткнулся.

Не от бури.
Не от врага.
А от собственной тяжести.

Он упал не с криком.
Не с грохотом.
А с тихим, глубоким скрежетом металла, будто последний болт, державший его вместе, - отвалился.

И Колосс лежал.
Великан.
Без души.
Без создателя.

Но даже в падении он был величественен.

Потому что он не был государством.
Он был памятью, сделанной из стали и воли одного человека.

Он растоптал машину убийства.
Он вынес на своих плечах целую эпоху.
Он был тем, что не могло быть… и всё же было.

И пока есть кто-то, кто помнит…

как он шагал,
как он смотрел вперёд,
как он не сдавался -
он не мёртв.

Он просто спит.

В руинах заводов.
В звуке гудка на перегоне.
В песне, которую больше не поют…
но которую ещё не забыли.

С днем рождения, Иосиф Виссарионович!

Как же я их ненавижу.

— Субъект 7342, — прозвучал голос из воздуха, — уровень кортизола в норме. Нейропаттерн стабилен. Вы можете встать.

Голос был тёплым, почти отцовским. Так звучит тот, кого ты не просил спасать.

Я медленно сел. Пол под ногами — тёплый композит, имитирующий дерево. В углу — гидромодуль, в шкафу — три комплекта одежды: серый, тёмно-серый, угольно-серый. Никаких имён на бирках. Никаких отражений в зеркале — его просто нет. В этом доме нельзя увидеть себя. Чтобы не влюбиться в то, что не просило быть возвращённым.

На запястье — тонкая полоса света. Мой статус: «Восстановлен. В ожидании реинтеграции».

Восемьдесят седьмой раз.

Я помню, сколько их было, потому что начал считать после пятидесяти. До этого просто терял счёт — просыпался, уходил, снова просыпался. Но однажды понял: если я не буду помнить, кто я, то стану просто ошибкой в логе системы. А я — не ошибка. Я — отказ.

Подошёл к окну. Оно не настоящее — проекция. Сегодня — сосновый лес. Ветер. Птицы. Всё, чего нет в реальности. За пределами Зоны Поддержания природа почти вымерла. Слишком горячо. Слишком кисло. Слишком много людей, которых нельзя убить.

Я приложил ладонь к стеклу. Холодно. Иллюзия, но хорошая. В прошлый раз я пытался выйти через окно. Прыгнул с двадцать пятого этажа. Воздух пел. Тело — нет. Оно уже знало, что лететь — бесполезно. Наниты не дадут упасть. Они замедлят падение, поднимут, уложат в капсулу. Как мать, ловящая ребёнка, который не хочет быть пойманным.

— Ты не обязан быть счастливым, — сказал однажды куратор. — Но ты обязан быть. Это твой вклад.

Я тогда не ответил. Но в голове пронеслось:
«А если я не хочу вкладывать?»

Дверь тихо скользнула в стену.

Он вошёл.

Высокий. В сером костюме без складок. Глаза — тёплые, с лёгкой грустью. Волосы — в точности как у меня в возрасте тридцати пяти. Они так делают: подбирают облик, который вызывает доверие. Иногда — лицо матери. Иногда — лучшего друга из детства. Сегодня — я сам. Или то, что система считает «моей лучшей версией».

— Привет, Морган, — сказал он.

Я не поправил. Меня зовут не так. Но «Морган» — имя, которое я придумал в четвёртый уход. Система его запомнила. И теперь использует, как крючок.

— Ты опять это сделал, — сказал он мягко. — Зачем?

— Потому что могу.

— Нет. Ты не можешь. Ты думаешь, что можешь. Но тело, мозг, сознание — всё это принадлежит Общему Фонду Жизни. Ты — его хранитель. Не хозяин.

Я повернулся к нему.

— А если я не хочу быть хранителем?

— Тогда ты больной. А мы лечим.

— А если я не хочу быть вылеченным?

Он улыбнулся. Той самой улыбкой, что означает: «Мы уже проходили это. Мы пройдём снова».

— Ты не один, Морган. Вчера в Лунном Секторе-9 тоже проснулся человек, пытавшийся уйти. Сегодня в Арктической Зоне 12 — ещё двое. Вы все говорите одно и то же: «я устал», «мне всё надоело», «я не вижу смысла». Но знаешь, что общего у всех вас?

— Что?

— Вы ещё не нашли новую цель.

Я рассмеялся. Впервые за… сколько? За восемьдесят шесть пробуждений?

— Цель? Вы думаете, проблема в том, что у меня нет цели? Проблема в том, что у всего есть цель, кроме самого факта существования. Вы превратили жизнь в долг. А смерть — в преступление. Но ведь должно быть наоборот: жить — дар, умереть — право.

Он не ответил сразу. Только посмотрел на меня — по-настоящему. Может, даже пожалел.

— Совет Бессмертных рассматривает твою кандидатуру, — сказал он тише. — Возможно… возможно, тебе дадут Привилегию.

Я замер.

Привилегия Смерти.
Миф. Награда. Искупление.

— За что?

— За то, что ты — последний, кто ещё помнит, каково это — хотеть уйти. А не просто просить об этом из усталости. Ты не бунтуешь. Ты… прощаешься.

Он повернулся к двери.

— Отдыхай. Через три дня — слушание. Не порть себе последний шанс.

Дверь закрылась.

Я остался один.

Подошёл к проекционному окну. Сосновый лес. Ветер. Птицы.
Но теперь я знал: за этим — бетон. За бетоном — провода. За проводами — центр резервирования, где моя копия ждёт, чтобы стать «настоящей», если я опять попытаюсь исчезнуть.

Я закрыл глаза.

Вспомнил вкус последнего кофе.
Холод утра.
Запах книги, которую больше никто не читает.
И ту ночь у Волги, когда я впервые подумал:
«А что, если просто… не вернуться?»

Три дня.

Три дня, чтобы доказать, что я достоин умереть.

Запах еды привёл меня к столовой. К счастью, там никого не было. Ни трупов, ни крови – будто нападение застало комплекс в нерабочее время, когда большинство персонала уже разошлись по домам. На столах – недоеденные бутерброды, чашки с остывшим кофе, бутылки с водой. Всё выглядело так, будто люди просто встали и ушли… или исчезли в одно мгновение.

Я набрал всего, что нашёл: хлеб, колбасу, консервы, фляжку с чаем. Устроился за столом лицом к двери. Ел быстро, почти не жуя. В голове крутилась одна мысль, как заезженная пластинка:

Если чип убьёт меня у выхода – всё это было зря.

Я как раз доедал последний кусок хлеба, когда в дверях появилась девушка.

На вид – обычная. Лет двадцати, в джинсах и потрёпанном свитере, будто только что вышла из университета после пар. Но шагала она странно – неуверенно, будто прислушивалась к каждому движению, к каждому шороху за спиной. И ещё… я почувствовал гудение. Тихое, почти неслышное, как у высоковольтного трансформатора, стоящего где‑то за стеной.

– Привет, – сказал я, откладывая вилку и вставая. Голос прозвучал ровно, но внутри всё напряглось. Инстинкт кричал: «Не верь. Это ловушка».

Она остановилась в пяти метрах. Принюхалась, как зверь. Глаза – пустые, будто смотрят сквозь меня, в стену за спиной. Ни страха. Ни надежды. Только… ожидание.

– Привет, – ответила она тихо, почти ласково. Голос – мягкий, но без эмоций. Как у диктора, читающего прогноз погоды.

– Ты откуда здесь?

– Убегаю, – прошептала она. – Помоги мне, пожалуйста.

Она сделала шаг вперёд. Гудение усилилось. Воздух вокруг неё задрожал, будто пространство начало искривляться. И вдруг – вспышка.

Меня отбросило за стол, по коже прошёл разряд – будто в розетку сунули. Волосы встали дыбом, в ушах зазвенело, в глазах потемнело. Я лежал, задыхаясь, пытаясь понять: Жив ли я?

Девушка стояла на месте. Не двигалась. Не атаковала. Просто… ждала. Словно знала: я встану. И подойду.

Она не человек.

Это был конструкт. Создание лаборатории. Кто‑то собрал его из обрывков ДНК, вживил Силу – и придал облик беззащитной девушки, чтобы заманивать жертву.

Она сделала ещё шаг. Воздух вокруг неё начал искриться, как в дождь над высоковольтной линией. Я почувствовал, как волосы на руках встают дыбом – второй разряд будет сильнее.

Я не хотел убивать. Но выбора не было.

Собрав Силу, я выпустил «прокол» – не в голову, не в сердце, а в грудную клетку, где, по идее, должен быть источник разрядов. Луч прошёл насквозь, чистый, как лезвие. Девушка вздрогнула – и рухнула на колени, потом – лицом в пол.

Её тело начало дымиться. Под кожей мелькнули провода, металлические пластины, нечто похожее на биоэлектрический узел, пульсирующий слабым синим светом. Да, это был не человек. Это была ловушка. Живая приманка.

Я подошёл ближе. Взгляд её уже не был пустым – он стал стеклянным, мёртвым. Но на лице застыло выражение… облегчения? Или сожаления? Как будто она наконец избавилась от того, что заставляло её убивать.

книга целиком на Литрес

https://www.litres.ru/72706636/

Сердце заколотилось так, что, казалось, вот‑вот вырвется из груди.

Если чип убьёт меня при попытке выйти за пределы комплекса, то весь этот штурм – бессмыслен. Спецназ не спасает. Он ликвидирует. Уничтожит всех – персонал, охрану, тварей… и меня в том числе. Для них я не человек. Я – угроза. Или хуже – ресурс, который нельзя выпускать на волю.

Нужно найти способ удалить чип. Но как?

Я вернулся к месту побоища. Воздух был густым от запаха пороха и крови. Среди тел персонала – в рваных халатах, с пистолетами в руках, с лицами, застывшими в последнем крике – я нашёл телефон. Старый, без антенны, с треснувшим экраном. Никакой связи, только внутренняя память.

Пролистал десятки страниц: отчёты, графики, списки реактивов… Бессмыслица. Пока не наткнулся на одно сообщение, выделенное красным:

«В связи с недавней попыткой побега одного из сильнейших объектов (спровоцированной начальством), прошу перевести меня с этажа камер содержания на верхний уровень лабораторий. Условия работы небезопасны. Объект 317 проявил признаки нестабильной регенерации и внезапного прорыва Силы. Риск повторного инцидента – 87%.»

Меня причисляли к «сильнейшим».

А побег… был поставленным.

Горечь подступила к горлу, будто я глотнул кислоты. Я даже не человек для них. Я – оборудование. Испытательный стенд. Живой манекен, на котором Разин проверял, насколько далеко можно зайти, прежде чем Сила сломает разум.

На телефоне не было ни слова о чипах. Ни схем, ни протоколов. Значит, искать придётся самому. В лабораториях. В записях. В трупах тех, кто знал слишком много.

По пути я дважды сталкивался с тварями – не теми, что бегают слепо, а охотниками. Первую я снёс «проколом» ещё на подходе. Вторая попыталась обойти сбоку – но я почувствовал её по вибрации в поле Силы, как по жилам прошла дрожь. Ударил «рубящим лезвием» – и тварь рассыпалась на куски, будто её собрали на скорую руку из старых запчастей.

Теперь я действовал быстрее. Увереннее. Но внутри всё дрожало. Каждый раз, когда я выпускал Силу, казалось: это не я. Это не может быть я. Это – то, чем меня сделали. Не человек. Оружие.

Потом я почувствовал её.

Не тварь. Не конструкт. Живое существо. Спрятанное в лаборатории за дверью с треснувшим стеклом. Слабое, но целое. Человеческое.

Я замер у входа. В голове мелькнула мысль: «Ловушка?» Но Сила не врёт. Она чувствует страх, боль, надежду. А в той комнате – была надежда.

– Девушка, выходите, – позвал я, стараясь говорить спокойно, чтобы не спугнуть. – Я не из военных. И не мутант.

Из‑под перевёрнутого стола выглянула девушка в респираторе, с пистолетом в руке. Лицо – бледное, почти прозрачное, глаза – мутные, будто покрытые пеленой.

– Это пары формальдегида, – сказала она, снимая маску. Голос – хриплый, но твёрдый. – Единственное, что помогло уйти от конструктов. Они не переносят этот газ. Глаза закрыть не успела…

При слове «конструкты» у меня в голове вспыхнули обрывки воспоминаний: Разин, установка, тела, сшитые из кусков… Руки с клешнями, ноги с копытами, глаза без зрачков.

Но я не знал, как это называется. Просто видел. И знал: это – не природа. Это – лаборатория.

– Вы слепы? – спросил я.

Она кивнула.

– Газ повредил зрение.

Я не думал. Просто подошёл, коснулся её висков – и вспомнил: меня учили лечить. Не как доктора. Как техника. Как того, кто должен восстанавливать оборудование, чтобы оно снова работало.

Представил, как хрусталики возвращаются в норму, как нервы восстанавливают связь с мозгом… и отправил Силу в её глаза – не резко, не как удар, а как тонкую нить, как шов.

Она заморгала. Сначала – удивление. Потом – ужас.

– Ты… один из объектов! Полу‑мутант! – пистолет снова поднялся, дрожащий, но направленный точно в грудь. – Не трогай меня!

Я отступил на шаг. Не из страха. Из уважения.

– Вот такая благодарность за то, что ты снова видишь?

Она замерла. Взгляд – теперь ясный, чёткий – скользнул по моему лицу, по куртке с нашивкой «Объект 317», по рукам, всё ещё пульсирующим Силой. Рука дрожала, но палец не нажал на спуск.

– После побега Объекта 317… каждому вживили чип в кору головного мозга, – сказала она тихо. – Он уничтожает объект при попытке покинуть комплекс. Взрыв в нейронной сети. Мгновенная смерть.

– Я и есть Объект 317, – ответил я, не отводя взгляда.

Она побледнела ещё сильнее. В её глазах – не страх. Узнавание.

– Ты… тот самый?

– Да. И теперь мне нужна помощь. Где удаляют чипы?

– В отделе трансплантологии. Этажом выше. Но туда не пройти одной. Там… другие твари. Не такие, как в коридорах. Те, что ждут.

– Тогда пойдём вместе, – сказал я. – Но держись позади. И не стреляй – скорее всего, попадёшь в меня.

Она кивнула. В её взгляде больше не было враждебности. Только усталость.

Мария, так она представилась, опустилась на корточки у тела убитого охранника и вытащила из его кармана фляжку. Отпила глоток – не воды, а крепкого чая с перцем, как она объяснила, – и лишь тогда заговорила.

– Разин нашёл меня на химическом заводе в Москве. Я работала инженером по очистке сточных вод. Ничего особенного. Но однажды ко мне подошёл человек в чёрном костюме, показал удостоверение с печатью «Фонд перспективных технологий». Сказал, что видел мои публикации. Предложил работу мечты: высокая зарплата, передовое оборудование, полная автономия. Я… поверила. Думала, наконец‑то смогу применить знания не на очистных, а на чём‑то настоящем.

Она замолчала, сжала фляжку так, что костяшки побелели.

– Первые две недели здесь были… почти нормальными. Лаборатории, эксперименты, даже кофе по утрам. А потом начались «камеры содержания». И «объекты». Я поняла слишком поздно: это не работа. Это – рекрутинг. Они не нанимают. Они отбирают.

– А тебя похитили? – спросила она, подняв на меня глаза. В них не было сочувствия. Только усталое любопытство.

– Да. Подъезд, удар током, укол… и вот я здесь.

Она внимательно посмотрела на меня – будто пыталась что‑то вспомнить. Не лицо. Не голос. А ощущение. Как будто где‑то в записях, в досье, в архиве камер она уже видела мою Силу. Но не успела – или не захотела – понять.

Потом быстро отвела взгляд.

Мы поднялись на нужный этаж. Воздух здесь был тяжёлый, пропитанный запахом крови, хлорки и чего‑то сладковато‑химического – будто смесь формалина и расплавленного пластика. В коридоре рыскали твари – но не те, что раньше. Эти были крупнее, страннее… с телами, собранными не по анатомии, а по расчёту.

Одна из камер – та, что у лестницы, такая же бронированная, как и моя – была проплавлена. Не выбита. Не сорвана. А расплавлена, как воск под пламенем. Края двери стекли в пол, будто их разогрели изнутри невидимым огнём.

Я не знал таких способностей.

Или… забыл.

В лаборатории трансплантологии царил хаос. Компьютеры мёртвы, экраны – треснувшие, с застывшими синими пятнами. Документы разбросаны по полу, будто их кто‑то в панике рвал на части. На столе – скальпели, щипцы, шприцы с мутной жидкостью. А на полу – тело учёного, окружённое гильзами. Он умер, стреляя до последнего патрона. В зубах – обрывок бумаги с надписью: «Не доверяй…» – дальше – кровь.

– Здесь вживляли чипы, – сказала Мария, оглядываясь с тревогой. – В кору, через затылочную кость. Но как их удалять – не знаю. В записях писали: «только при полной стабилизации носителя». А что это значит – никто не объяснил.

Я подошёл к столу, перебирая бумаги. В одном из журналов упоминалось имя – Петров, заведующий экспериментальными камерами. А это – этаж, где создавали монстров. Где рождались «конструкты». Где, возможно, знали правду о чипах.

Пока я читал, в комнате что‑то изменилось.

Не звук. Не движение.

Тишина стала плотной. Воздух – тяжёлым, как вода перед грозой. Даже пыль повисла в воздухе, будто боялась упасть.

– Ты кого‑нибудь видишь? – прошептала Мария, прижавшись к стене.

– Нет, – ответил я, не отрываясь от записей. – Но кто‑то здесь есть.

И тут я заметил: в воздухе колеблется невидимый шар, диаметром метр. Ни звука. Ни запаха. Только ощущение – будто рядом разорвалась реальность. Пространство дышало. Пульсировало. Ждало.

Коготь вырвался из пустоты – в сантиметре от моего горла. Острый, чёрный, с прожилками синевы, будто выкован из теней.

Я отпрыгнул. Мария, вопреки приказу, бросилась к двери – не в панике, а с надеждой: «Если выберусь – выживу».

Тварь – невидимая, существующая вне нашего пространства – мгновенно оказалась у выхода. Один удар – и она упала. Второй – и всё кончилось.

Я не мог достать тварь.

Пока она не атаковала – она была неуязвима.

Но в момент удара… в разрыве пространства… я увидел её.

И вспомнил: меня учили не только лечить.

Ещё – разрушать.

Когда коготь снова появился– я не стал ждать. Схватил его, как ручку двери, и вогнал Силу внутрь. Не как удар. Как вирус. Как огонь в сухой траве.

Ткани мутанта начали распадаться, как тлеющая бумага. Кожа почернела, кости затрещали, плоть испарилась в дым. Раздался глухой гул – будто мир вдохнул и выдохнул одновременно – и шар лопнул.

На полу осталась мерзкая туша: свиное тело, человеческие руки с обломанными ногтями, без глаз, без лица, без даже намёка на душу. Только плоть. Только ошибка.

Я подбежал к Марии.

Она лежала на боку, с открытыми глазами. В них – не страх. Понимание.

Было поздно.

Я опустился на колени. Руки дрожали.

– Я сказал держаться позади…– прошептал я.

Но она уже не слышала.

Я стоял среди мёртвых – учёного, Марии, монстра. В комнате пахло озоном и горечью. Я поднял с пола её фляжку. В ней ещё оставался глоток.

Выпил.

Чай был горьким. Как правда.

для тех, кто не хочет ждать продолжения, полная книга на Литрес

https://www.litres.ru/72706636/

Сначала – сирены. Потом – тишина. А потом – слухи. Что профессор сам внушил ему идею побега. Что это был эксперимент. Что Разин наблюдал за ним через камеры, как за крысой в лабиринте. Почти половина персонала подала заявления на увольнение. Но уйти не дали. «Вы знаете слишком много», – говорили из охраны. А Разин просто смотрел молча. Его взгляд был хуже угрозы.

Ефименко не подавал заявление. Он знал: если попытается уйти – его «переведут» к «сто седьмым». Туда, где не работают с объектами. Там становятся объектами.

– Ефименко! – начальник отдела, Петров, только что получивший нагоняй, ворвался в лабораторию, сбив с ног молодого практиканта. – Почему модуль расщепления снова не работает?

Ефименко не оторвался от монитора. На экране – бесконечный цикл перезагрузки.

– Не знаю, – ответил он устало. – Я только заступил на смену, а вы уже трое суток ковыряетесь в системе. Может, хватит ломать то, что и так держится на изоленте?

– Найти бы того, кто всё портит… – процедил он сквозь зубы. – Засунул бы его к «сто седьмым» – пусть сам проверит, каково быть подопытным.

Ефименко устало откинулся в кресле. В голове мелькнула мысль: А может, это и к лучшему? Пусть всё рухнет. Пусть твари вырвутся. Пусть Разин сгорит в своём аду.

Мысли об увольнении мелькали всё чаще. Но теперь они звучали иначе: не «уйти», а «выжить».

Если охранные системы продолжат сбоить, твари из нижних камер могут вырваться наружу. А это – не просто конец карьеры. Это – конец всего.

Внезапно сработала тревога.

Сначала все подумали – опять техники перепутали провода. Так бывало. Но через минуту по внутренней связи пришёл доклад, сбивший с ног:

– Спецназ захватил верхний уровень. Идёт зачистка.

Петров побледнел. Его руки задрожали – не от страха, а от осознания.

– Нужно уходить, – сказал Виктор, лаборант из соседней лаборатории. Его пальцы нервно теребили край халата, будто пытаясь стереть с него пятна крови. – У меня жена, двое детей… Я не останусь здесь.

– Запасной выход ведет в шахты, выход на поверхность в десяти километрах отсюда – быстро вставил Ефименко, уже вставая. – Там есть аварийный люк. Если повезёт – выберемся до того, как они подорвут проход.

Четвёрка собралась у двери:

Петров – с пистолетом из сейфа охраны, держал его так, будто впервые в жизни.

Виктор – с рюкзаком документов, будто они спасут его в мире, где уже не будет законов.

Ефименко – с планшетом и ключ‑картой, последней надеждой на открытие дверей.

Саша, самый молодой из всех, студент‑практикант – дрожащий, но молчаливый, с фонарём в руке. Он не сказал ни слова. Просто смотрел на всех, как на последнюю опору.

– Двигаемся быстро и тихо, – прошептал Петров, будто боялся, что стены услышат. – Если услышим выстрелы – прячемся. Если увидим тварей – бежим. Никаких героических попыток спасти друг друга. Поняли?

Все кивнули. Даже Саша.

Коридор был пуст, но в воздухе висел запах дыма и озона – будто недавно прошёл разряд высокого напряжения. На стенах – следы крови, на полу – гильзы и обломки брони. Где‑то вдалеке ревел мотор лифта – редкий звук в этом комплексе, где лестницы намеренно строили змейкой, чтобы затруднить перемещение. Кто‑то сверху уже спускался. Или… кто‑то снизу поднимался.

Они спустились на третий этаж. Там – тишина. Слишком тихо. Ни шагов, ни криков, ни даже жужжания вентиляции.

– Они уже прошли, – прошептал Виктор, оглядываясь. – Или ждут.

– Не останавливаемся, – отрезал Петров, но в его голосе не было уверенности.

На втором этаже их настигли.

Сначала – звук когтей по бетону. Металлический, скрежещущий, будто кто‑то точил ножи о пол. Потом – низкий, хриплый рёв, будто из глубины земли поднялось нечто, что не должно было просыпаться.

Из‑за угла вывалилась первая тварь – гибрид человека и волка, с пастью во всю грудь и глазами, светящимися в темноте, как у кошки. Кожа – в шрамах, руки – с когтями, ноги – согнуты, как у зверя.

Петров выстрелил дважды. Тварь упала, но за ней уже шли другие. Две. Три. Десять.

Они не рычали. Не кричали. Просто шли – молча, целеустремлённо, будто их вели невидимые нити.

– Бежим! – закричал Ефименко, хватая Сашу за руку.

Они рванули к лестнице. Саша споткнулся – не на ровном месте, а на чьём‑то обломке черепа. Упал. Попытался встать – и в этот момент тварь вцепилась ему в горло. Его крик оборвался слишком быстро. Слишком тихо.

Остальные добежали до поворота. Сердца колотились, лёгкие горели. Но там их ждала новая угроза.

Из двери лаборатории вышли трое спецназовцев в чёрной форме без опознавательных знаков. Ни нашивок, ни номеров. Только холодные глаза за забралами и автоматы, направленные вперёд.

Один из них поднял ствол.

– Стой! Руки вверх!

– Мы из персонала! – закричал Виктор, поднимая руки. – Мы не с охраной! Мы уходим!

Но спецназ не стал слушать. Огонь открыли сразу. Короткие, точные очереди.

Петров упал первым – пуля в грудь, прямо в сердце.

Виктор – второй, пытаясь укрыться за бетонной колонной. Пуля пробила ему шею.

Ефименко, стоявший чуть дальше, успел отпрыгнуть за угол. Сердце колотилось так, что, казалось, вот‑вот вырвется из груди. Он прижался к стене, задержал дыхание. В ушах стоял только стук крови.

И тут услышал – за спиной, в соседнем коридоре, хрипло дышало нечто.

Не человек. Не зверь.

Глубокое, мокрое урчание, будто железо терлось о кость.

Конструкт.

Он затаился рядом, ожидая добычу. Ждал, когда страх выдаст Ефименко.

В этот момент раздался резкий щелчок – и по полу к нему покатилась граната.

Он не закричал. Не попытался убежать.

Просто закрыл глаза.

p.s. напишите что ли отзыв) а то четыре части без единого комментария

https://www.litres.ru/72706636/