Глава 5: Тени в Низинах

В то время как королева Серсея предавалась забавам с мейстерами, в низинах Королевской Гавани творились ужасные вещи, далёкие от золотых покоев замка. Неподалёку от шумных верфей, где постоянно стучали молоты и пахло смолой, в ветхой лачуге жила бедная семья: Гарнет, мужчина зрелых лет, его жена Лиара, и их маленькая дочь, семилетняя Элла.

Гарнет был каменотёсом. Работа его была тяжёлой, изнуряющей, и платили за неё так мало, что едва хватало на пропитание. Часто денег не хватало вовсе. Лиара, преданная мать, оставалась дома с ребёнком, потому что не на кого было оставить дитя, да и работы для женщины её положения было мало. Она была приезжей, её мать жила в другой деревне. Лиара приехала в Королевскую Гавань работать на рынке, где и познакомилась с Гарнетом, который тоже был чужаком, оставившим своих родителей в далёком городе.

Гарнет любил свою семью всем сердцем. Он старался как можно меньше проводить время в тавернах, где можно было забыться в кружке эля, но куда больше думал о своей дочке. Маленькая Элла была их светом в этом суровом мире.

Однажды ночью, когда Лиара спала на соломенном тюфяке у кроватки дочери, а Гарнет – в другой части их тесной лачуги, поскольку вернулся поздно и был слишком измождён, чтобы тревожить жену, Лиара вдруг услышала слабый шорох у входной двери. Она поднялась, босыми ногами бесшумно ступая по земляному полу, и осторожно вышла во двор, прислушиваясь к ночной тишине.

Внезапно глухой удар расколол ночной воздух, донесясь из комнаты Эллы. Сердце Лиары сжалось от ужаса. Она быстро бросилась обратно в лачугу. Её глаза в темноте привыкали к тусклому свету, проникающему сквозь щели в ставнях, и перед ней предстала страшная картина: окно, которое они всегда запирали на ночь, было распахнуто настежь, а маленькая кроватка Эллы... пуста.

Лиара упала на колени, её душа разрывалась от боли, и из горла вырвался надрывный, истошный крик.

Лиара: "Элла! Моя Элла! Нет! Нет! Нет!" — Её голос был полон отчаяния, разрывая ночную тишину.

Крик разбудил Гарнета. Он вскочил, споткнувшись в темноте, и кинулся к источнику звука.

Гарнет: "Лиара! Что случилось? Почему ты кричишь?"

Он увидел пустую кроватку и широко распахнутое окно. Холодный ветер влетел в комнату, словно предвестник беды.

Гарнет: "Элла... Где Элла?" — Его голос дрогнул, когда он понял. Он бросился к окну, выглянул наружу, потом выбежал во двор, оглядываясь по сторонам. Никого. Только тень их лачуги, отбрасываемая луной.

Он вернулся к рыдающей жене, прижал её к себе.

Гарнет: "Её нет... Её нет..." — прошептал он, но в его словах не было такого безумия, как в голосе Лиары, только горькое, леденящее понимание.

Они знали, что обращаться к Королевской Страже бесполезно. И так люди пропадали в городе, и у стражников всегда было слишком много "важной" работы. Никому не было дела до семьи бедного каменотёса. Он крепко обнял свою жену, которая продолжала рыдать, её слёзы текли по его плечу, смешиваясь с его собственными, невыплаканными. Их маленький мир рухнул.

Глава 5: Тени в Низинах часть 2

На самой окраине Королевской Гавани, среди холмов и сухих деревьев, стояла скромная септа, едва видимая сквозь туман, что по утрам ложился на кладбище. Служил в ней старый септон по имени Талион — тихий, кроткий человек с добрым сердцем и белыми, как снег, волосами. Два его сына служили Семерым в отдалённых деревнях. Его жена умерла много лет назад, и с тех пор Талион остался один, преданный только богам и своей пастве. Он никогда не просил ни монеты — лишь принимал хлеб, овощи, иногда — кувшин тёплого вина от прихожан, что любили его, как деда.

Септа стояла возле кладбища, где в каменных склепах покоились поколения жителей Королевской Гавани. Это было тихое место. Безмолвное. До одного утра.

Рано на рассвете молодая девушка по имени Линна, шедшая за водой, заметила кровь у входа в септу. Тонкая дорожка, как от проколотого живота, вела к дверям. Сердце Линны застучало, дыхание сбилось. Она шагнула ближе... и толкнула двери.

То, что она увидела, лишило её разума.

На полу, среди свечей, горящих жёлтым мертвенным пламенем, лежало разорванное детское тело, выложенное в форме древнего, жуткого символа — кольца с вырезанным глазом в центре. Стены были исписаны кровью. А на алтаре, пропитанном багровым, как вино, висел манускрипт — окровавленный, обтянутый человеческой кожей.

Линна закричала и бросилась на улицу.

Стражники у рынка услышали её крик. Два из них — Варрик и Готри — поспешили за ней. Увидев ужас в септе, они тут же перекрыли доступ и послали в замок, к капитану королевской стражи — Серару Нарту, хладнокровному и бескомпромиссному солдату, прославившемуся ещё во времена беспорядков в Доме Шёлка.

Внутри септы

Серар ступил внутрь с медлительностью охотника. Его лицо не дрогнуло даже при виде ритуального круга и искалеченного тела.

Серар (тихо):

— Ужас и мерзость... в святом месте. Даже адскому отродью нужен храм?

Он наклонился, осмотрел символы, коснулся пергамента.

Серар:

— Запрещённая магия крови. За такие книги сжигали не только авторов, но и целые деревни.

Варрик:

— Следы, милорд. Один ведёт к дому септона. Другой — в склеп за кладбищем.

Серар:

— Сначала склеп. Идём.

Склеп за септой

Факелы разрезали тьму древнего склепа. Ступени вели в гниющий чрево земли, где стоял смрад, от которого слезились глаза. И вот они нашли... хранилище ужаса.

Целая комната была усыпана частями тел — детей, женщин, стариков. Черепа лежали в кучах, некоторые — свежие, с капающей кровью. Всё покрывали знаки и письмена, вытравленные ножами на камнях и костях.

Готри (падает на колени, бледнеет):

— О, Семеро... Это не мог сделать человек...

Варрик (вскрикивает):

— Это место смерти! Здесь... творили нечто нечестивое!

Серар (твёрдо):

— Это не безумец. Это — ритуал. Долгий, многократный. Кто бы это ни был — он действует давно.

(пауза)

— Теперь — к дому септона.

Арест Талиона

Дом Талиона стоял в тени вяза. Он спал. Старый, беспечный. Даже не запер дверь.

Серар вошёл первым, меч в руке. Остальные — следом.

Серар (громко):

— Септон Талион! Проснись по зову закона!

Талион (выходит из спальни в халате):

— Что?.. Кто вы?.. Что происходит?

Серар:

— По приказу королевской власти, вы арестованы за колдовство, убийство, святотатство и ритуалы крови.

Талион (в ужасе):

— Нет! Это… это ошибка! Я служу Семерым! Всю жизнь!

Готри:

— Мы нашли тела. В склепе. И кровь в твоей септе.

Варрик:

— И книгу. Проклятую, кровавую.

Талион (в отчаянии):

— Нет! Это не я! Я клянусь! Я спал… Кто-то… кто-то использовал мой храм!

Серар (глухо):

— Тогда назови имена. Кто был с тобой? Кто открыл врата мраку?

Талион (дрожит):

— Я один… я один, я… я не знаю...

Серар (холодно):

— Узнаешь. В подземельях Красного Замка ты заговоришь.

(поворачивается к стражникам)

— Заковать. В Тёмную клетку. Палач уже греет железо.

Септон, дрожащий от страха, был уведён прочь, в последний раз бросив взгляд на свою убогую келью — единственное место, что знал как дом.

А в городе поползли слухи.

О святости, которая обратилась в бездну.

О храме, полном трупов.

О старике, что говорил о богах, а ночью приносил кровь их именам.

Тайные алтари и ожидающие тени

Никто не знал, что под сводами новой церкви «Детей Света» скрываются аллеи безмолвия и кошмара. Лишь избранные, посвятившие себя культу, могли пройти сквозь бронзовую дверь, спрятанную за алтарём, ведущую вниз, туда, где начиналась другая вера — не для глаз простых смертных. Узкий спуск, выдолбленный в чёрном камне, опускался всё ниже, погружая смельчака в иной мир, где стены словно дышали, а сам воздух отзывался дрожью на имя Того, Чьё Имя не произносится.

Там, внизу, под каменными жилами города, пульсировало сердце нового богослужения — место, забытое светом, изгнанное из-под милости богов, вырезанное из плоти земли, как гнойный нарыв. Стены катакомб были исписаны письменами на незнакомом языке — символы извивались, будто шевелились, наблюдая за каждым шагом пришедшего. Запах серы, старой крови и сырой земли висел в воздухе, превращая дыхание в муку.

И в этом чреве кошмара стоял алтарь. Не алтарь — трон для ужаса. Он был создан не руками людей. Он был извлечён — или, быть может, сам поднялся из недр — чёрный, как затмение, камень, сочащийся холодом, от которого кости покрывались инеем. Его поверхность была иссечена глубокими рваными шрамами-рунами, багровыми, как свежее мясо, будто сам камень страдал и помнил боль. У основания алтаря стояла чаша, высеченная из черепа неведомого существа — она была наполнена густой, чёрной как сгущённая ночь, жидкостью, не отражающей свет. Иногда в ней всплывали глаза.

Вокруг — жрецы. Служители культа. Они больше не были людьми. Их лица — безмолвные маски, искажённые от безумия, покрытые знаками, выжженными в плоть. Их голоса сливались в низкое, почти инфразвуковое гудение, от которого в висках пульсировала кровь. Они не молились — они взывали, заклинали, рыдали от экстаза. Они не просили благословения — они требовали. Им было обещано.

И Он был среди них. Высокий, с прямой спиной, в белоснежной мантии, так неуместной в этом месте. Он возвышался над прочими, как статуя, ожившая в час ужаса. Его лицо было скрыто капюшоном, но голос его — глубокий, бархатный, одновременно соблазнительный и исполненный пустоты — разносился эхом по залу.

Он называл себя Брат Морс.

Но то было лишь имя, как маска на балу смерти.

В действительности, он был тем, кого когда-то звали МАЛАК. Да, тот самый — монах, исчезнувший из стен монастыря, тот, чья одержимость древними текстами толкнула его за грань человеческого. Он был тем, кто открыл Книгу Тени Благодати и не отвернулся. Кто сошёл в гробницу под запретной библиотекой. Кто узрел лик духа, именующего себя Лучезарным, и преклонил колени.

Он не вернулся человеком. Он стал сосудом. Носителем знания, что не принадлежит миру живых. Он был перерождён и скроен заново из страниц манускрипта, пропитанного тьмой.

Теперь он вёл службу не во имя света — но в его личине. Его слова, сладкие и чарующие, вели людей к вере, но не той, что спасает, а той, что осушает души и питает бездну. Он стоял у алтаря и возносил псалмы, но в них слышалась не мольба, а приказ. Его молитвы были ключами. Его проповеди — заклинаниями. А его храм — вратами в нечто иное.

В подземелье, глубже, в скрытых покоях, располагалась лаборатория. Не кабинет мейстера, не келья алхимика. Скорее, скотобойня знаний. Стены здесь были покрыты следами ногтей, когтей, крови и плоти. Цепи звенели сами по себе. Канделябры плакали воском, пахнущим мясом. А на стальных столах покоились тела.

Некоторые были свежи. Некоторые — в процессе распада. Некоторые — двигались.

Малак, обнажённый по пояс, с телом, исписанным символами, склонился над очередным «пациентом». Его руки были в перчатках, вымазанных чем-то чёрным, плотным, липким. Его лицо было без эмоций — лишь сосредоточенность. Как у мастера. Или палача.

Он вскрывал тело, втирая в внутренности составы, от которых органы вспыхивали синим огнём. Он капал кровь на язык трупа, шепча: «Проснись, дитя пустоты. Твоё время пришло». Он вставлял в черепа куски обсидиана, вшивая их, как глаза, чтобы умерший «видел». Видел то, чего не видит живой.

Манускрипт Вечной Жизни лежал перед ним, страницы которого шевелились при каждом выдохе. Символы на них горели, как тлеющие угли, и каждое слово отзывалось в пространстве эхом ужаса. Иногда сам текст начинал диктовать — шёпотом, голосом, дрожащим, как пепел в вихре.

Никто не смел мешать.

Потому что в их глазах он был Мессией. Он был Пророком. Он был Носителем Света — светящегося изнутри, как кости, горящие в костре. Они не знали, что этот свет — огонь иного мира, что он не греет, но жжёт. Что он не ведёт к спасению, но к безумию.

Малак знал: Лучезарный близок. Он знал: вскоре он откроет врата полностью. Он знал: за смертью — не конец.

За смертью — приход Господина.

И тогда все улицы Королевской Гавани, все дворцы и храмы, все дома простолюдинов и башни лордов зальёт вечный свет, в котором нет жизни.

Лишь холод.

Лишь Тень Благодати.

Диалог: Малак и Жрецы в Катакомбах

В глубине проклятых катакомб, где стены сочились вековой плесенью, а воздух был густ от миазмов разложения и металлического запаха крови, над рассечённым телом склонился Малак. Свет тусклой алхимической лампы отбрасывал дрожащие тени, словно сам ад заглядывал в эту мёртвую тишину. По обе стороны от него стояли жрецы — Тирон, с лицом в каплях пота и крови, и Элия, чьи иссохшие зрачки пылали одержимостью, как две тлеющие язвы.

Малак (шепча с леденящим восторгом, голос хрипел, как ржавая пила):

"Смотрите… плоть отзывается. Он приближается. Я чувствую вибрации Тьмы в каждом нерве. Его дыхание… в этой гнили."

Он ткнул окровавленным когтем в подёргивающуюся руку трупа.

"Но он не остаётся! Эссенция уходит. Словно проклятая жидкость, сочится из трещин. Почему? Почему он отвергает сосуд?!"

Тирон (дрожащим голосом, не поднимая взгляда):

"Владыка… заклинания были произнесены точно. Кровь — свежая, сердца — ещё тёплы. Мы следовали каждой строке Манускрипта… Может, наш пыл недостаточен? Или… Ему мало боли?"

Малак (с внезапным воплем, ударяет кулаком по столу — шлёп, мясо хлюпает, кровь летит в лицо Тирона):

"Боли?! Мы утопили эти стены в агонии! Мы вырвали сердца младенцам и заставили умирающих петь! Он требует больше?! Манускрипт — не загадка! Он истина, истина в гное, истина в крике!"

Он хватает страницы, заляпанные чернилами и кожей, и трясёт их в воздухе.

"Что я не вижу, Элия?!"

Элия (мягко, будто змеиным шепотом, взгляд пристальный, как у голодной хищницы):

"Может быть, причина — не в нас, господин. Не в словах, не в боли. А в тех, кто принимает. Эти… тела. Они слабы. Сломаны. Гниющие сосуды не удержат пламя Его воли. Ему нужны… нетронутые."

Малак (замирает, на лице медленно расцветает хищная усмешка):

"Чистые сосуды… Да. Да, ты права. Мы кормили Бога объедками! А он требует плоти непорочной!"

Он выпрямляется, глаза сверкают лунным безумием.

"Нам нужны те, в ком ещё тепла жизнь! Те, чья душа ещё не изувечена грехом… но будет."

Тирон (судорожно глотая, голос срывается):

"Вы… хотите детей? Или дев? Господин, люди начинают что-то подозревать. Городская стража уже…"

Малак (насмешливо, как хищник, дразнящий жертву):

"Стража? Эти шавки?! Скоро они сами будут пастись в нашей тени! Или станут материалом… для новых ритуалов."

Он берёт скальпель, и с хрустом втыкает его в глазницу мертвеца, как будто проверяя глубину.

"Мы не укроемся. Мы не спрячемся. Мы восстанем! Новый мир будет построен из костей и плотской пыли. И мы — его первосвященники."

Он обвёл своих жрецов взглядом, в котором пылали тысячи обещаний — и ни одного прощения. Они склонились перед ним, как перед алтарём ужаса. Катакомбы наполнились гулким эхом мёртвых голосов, а в глубине черноты будто шевельнулось Нечто.

И Оно слушало.

Королевская Гавань. Красный замок. Утро.

Капитан городской стражи с лёгкой ухмылкой, быстро и уверенно вошёл в покои Джейме Ланнистера. Его лицо сияло победным выражением, как будто он принёс весть, достойную награды.

Капитан (с жаром):
— Лорд Джейме, у нас, наконец, прорыв! Мы нашли тех, кто откапывал трупы на кладбищах. И похищал людей. Всё оказалось куда хуже, чем мы думали...

Джейме (настороженно):
— Кто же это?

Капитан:
— Старый септон. Тихий, незаметный. А ведь он был вхож даже в монастыри. Оказалось, он увлёкся запрещённой магией крови. Мы схватили его несколько дней назад. Сегодня, в пыточной, он признался во всём. Выдал имена. Все. По порядку.

Джейме:
— Вы уверены, что это не просто его фантазии, вызванные болью?

Капитан (спокойно, уверенно):
— Лорд, я ручаюсь. На допросе он подробно описал, как они выбирали жертв, как заманивали, как увозили… и как расчленяли. Подземные ритуалы. Кровавые символы. Жертвенные чаши. Он не просто говорил — он знал, как это делалось. Мы проверили — всё сходится.

Джейме (холодно усмехнувшись):
— Любого сейчас затолкай в пыточную — и он признается в убийстве Бейлора Благословенного. Не слишком ли вы старались?

Капитан (без тени смущения):
— Мы всё сделали правильно. По отработанной методике. Конечно, септон теперь еле дышит. У него сломаны ноги и руки, вспорото брюхо, обожжена спина… но такие меры — не жестокость, а необходимость. Методы эффективны. Его сообщники уже пойманы. Мы готовим их к публичной казни.

Джейме (вздохнув и посмотрев в окно):
— Мир никогда не был чист, капитан. Но, хорошо. Объявите всем в Королевской Гавани, что зло наказано. Пусть люди думают, что могут спать спокойно.

Капитан (после паузы, осторожно):
— Есть ещё одно. Мы задержали мейстера. Арстон, из Цитадели. Он… проповедовал на улицах. Говорил странные вещи. Словно безумец.

Джейме (насторожившись):
— Проповедовал? Мейстер? Что именно?

Капитан (чуть снизив голос):
— Говорил, что Вестерос падёт, что Королевская Гавань погрузится во тьму. Что мертвецы будут править городом, и всем суждено умереть. Что ни драконы не спасут, ни Владыка Света… или Лучезарный, как его теперь называют. Утверждал, будто видел всё это в пророческом видении. И звал бежать за Узкое море, пока не поздно.

Джейме (нахмурившись):
— Арстон… Серсея упоминала его. Он был на коллегии, когда упраздняли две школы — Иллюзий и Механизмов. Похоже, тронулся умом. Или не смирился с тем, что его истина стала ересью. Он был один?

Капитан:
— Толпа его не слушала. Смеялись, кто-то вылил на него ведро помоев. На допросе он сказал, что был не один — что с ним был ещё один мейстер. Но тот испугался, не выдержал, и ушёл обратно в Цитадель. Попросился в новую Школу Разума. Надеется, что ему простят прежние заблуждения, если покается.

Джейме (устало):
— Пророки, безумцы, фанатики. Мир от них не освободить. Закройте Арстона в темницу. Потом решим, что с ним делать. Если снова начнёт вещать про мертвецов — оставьте его в сырости, пусть привыкает к будущему..

На следующее утро после кошмарного сна мейстер Арстон проснулся, чувствуя себя так, словно не спал вовсе. Образы погибающего Вестероса стояли перед глазами, а голос Автора всё ещё звучал в ушах. Он присоединился к завтраку мейстеров в общей столовой. Стол был накрыт щедро: дымились миски с горячей овсяной кашей, которую поливали густым мёдом, рядом возвышались горки свежеиспечённого хлеба с хрустящей корочкой. В больших глиняных кувшинах стояло густое молоко и освежающий эль. Вазы были наполнены спелыми яблоками и грушами, а на деревянных блюдах лежали кусочки вяленой рыбы и твёрдого сыра, издававшего острый аромат. Мейстеры, оживлённо переговариваясь, наполняли свои тарелки, но Арстон ел почти без аппетита.

Вечером предстояла Великая Коллегия мейстеров в Королевском Зале Красного Замка, где должны были обсуждаться насущные проблемы королевства и дальнейшее направление науки. Ещё до начала собрания, в преддверии важного дня, Арстон решил воспользоваться моментом. Он подошёл к мейстеру Ронунгу из Школы Механизмов, который сосредоточенно изучал какой-то чертёж.

"Мейстер Ронунг," — начал Арстон, его голос был необычно мягким. — "Я, как глава Школы Иллюзий, пришёл к вам с предложением. Предложением, которое, я верю, может принести великую пользу обеим нашим школам и, возможно, всему Вестеросу."

Ронунг поднял голову, его взгляд был как всегда проницательным. "Говорите, мейстер Арстон. Я слушаю."

"Я предлагаю объединить наши школы," — продолжил Арстон, глядя Ронунгу прямо в глаза. — "В конце концов, мы оба признаём, что в начале всего сущего есть Разум. Высший Разум. Неважно, создал ли Он мир непосредственно или с помощью некоего Высшего Механизма, но источник един. Так зачем же нам враждовать? Наши различия в понимании этого Разума бледнеют перед лицом той истины, что Он существует."

Ронунг на мгновение задумался, поглаживая свою цепь. "Я, в принципе, не против, мейстер Арстон. Если даже есть Высший Механизм, то его, безусловно, запустил некий Разум. Наши пути действительно не так уж далеки, как кажется многим."

"Я вчера... впервые в жизни помолился этому Разуму," — признался Арстон, и в его голосе промелькнула нотка благоговения, от которой Ронунг удивлённо поднял бровь. — "И я... я видел видение. И слышал голос. Это было... нечто непередаваемое." Арстон умышленно не раскрыл деталей увиденного ужаса, понимая, что такое откровение требует иного времени и места.

"Не может быть," — прошептал Ронунг, его обычно невозмутимое лицо выражало искреннее удивление. — "Видение? Голос? Если этот Разум существует в такой форме, рано или поздно Он должен был бы дать о себе знать напрямую."

"Но Он и раньше говорил," — возразил Арстон, вновь обретая уверенность. — "Через пророков, через видения, которые они получали и которые со временем исполнялись. Разве это не доказательство существования Сверхразума, Его замысла, Его влияния на наш мир?"

Ронунг нахмурился, признавая логику в словах Арстона. "Должен признать, что это убедительный аргумент, мейстер. Наблюдения за исполнением пророчеств... это всегда было камнем преткновения для нашей школы. Если всё предначертано, то где же тогда наша свобода воли? В этом и заключается наш главный спор. Если каждое наше действие уже написано, как же мы можем быть ответственны за него?"

Диалог о Свободе Воли

"И здесь, мейстер Арстон, наши школы не противоречат, а удивительно дополняют друг друга," — начал Ронунг, его глаза загорелись, словно он увидел новую, элегантную конструкцию. — "Ваша концепция Автора, который пишет великую книгу, и наша идея Великого Механизма, который запускает этот мир, не исключают, а скорее, определяют пространство для нашей свободы. Представьте, что Автор написал великую симфонию. Он определил основные темы, мелодии, гармонии – это и есть великий замысел, предопределённость."

"Но оркестр, мейстер, – каждый музыкант, каждый инструмент – это мы. Композитор (Автор/Инженер) дал ноты, но способ исполнения, нюансы, эмоциональная подача – всё это остаётся за музыкантами. Они могут играть фальшиво, могут играть гениально, могут импровизировать в рамках гармонии. И эти их решения, эти их 'свободные воли', в итоге создают уникальное звучание конкретного исполнения, которое, тем не менее, остаётся 'Симфонией Автора'."

"Или возьмём мой пример с механизмом," — продолжил Ронунг. — "Великий Инженер создал совершенные часы. Время идёт неумолимо, стрелки движутся по предопределённому пути. Но в этих часах есть не только большие, главные шестерёнки. Есть тысячи мельчайших, замысловатых шестерёнок внутри, которые, хоть и зависят от движения большого колеса, имеют свою собственную, пусть и малую, внутреннюю свободу вращения. Их взаимодействие, их крохотные, кажущиеся незначительными, но всё же их собственные движения, определяют работу всей сложной системы. Мы не можем остановить ход Солнца, но мы можем выбрать, спать нам под ним или работать. Мы не можем изменить русло великой реки, но мы можем выбрать, по какой её части плыть, как обогнуть препятствия, что предпринять с теми ресурсами, что несёт течение."

Арстон слушал внимательно, и его проницательные глаза наконец смягчились. "Я понимаю, мейстер Ронунг. Вы правы. Иллюзия свободы воли, о которой я говорил, это лишь часть правды. Истинная свобода находится внутри этого великого замысла, в наших решениях, которые, как вы верно заметили, имеют свои последствия. Моя школа видела величие Автора в его всеохватности и предопределении, в том, что ничто не происходит просто так, а имеет своё место в грандиозном тексте. Ваша школа раскрыла глубину Его мастерства и совершенства в создании системы, где всё взаимосвязано и функционирует по неизменным законам."

"Именно так," — кивнул Ронунг. — "Ваша школа объясняет, почему события происходят, показывая их место в великом замысле. Наша школа объясняет, как они происходят, раскрывая механизмы и причинно-следственные связи. Вместе мы даём более полную картину: мир – это великое произведение, написанное и запущенное Высшим Разумом, где наши индивидуальные выборы, пусть и в рамках этого замысла, имеют реальное значение. Мы не просто читаем книгу, мейстер, мы живем её, и наши действия, наши выборы, становятся новыми, уникальными строками в уже написанных главах."

"Это знание... оно меняет всё," — прошептал Арстон. — "Оно не просто утешает, оно даёт смысл. Смысл нашей борьбе, нашим открытиям, нашему существованию."

"Тогда, мейстер Арстон," — взгляд Ронунга стал ещё более серьёзным, но теперь в нём читалась глубокая, почти благоговейная пытливость. — "Если мы оба признаём существование этого Высшего Разума, этого Архитектора всего сущего... то кто Он? Какими качествами Он обладает, если Он способен на такой грандиозный замысел и такое совершенное исполнение? И каков истинный мир Создателя, если наш — лишь Его творение, лишь часть Его бесконечной мысли?"

Арстон глубоко вздохнул, его взгляд устремился куда-то за пределы комнаты. "Это, Ронунг, самый великий из вопросов, и ответ на него... это за пределами нашего понимания, нашего ограниченного мира. Мы можем лишь догадываться, основываясь на том, что видим и чувствуем."

"Каков истинный мир Создателя? Мы не знаем. Он ещё не открыл себя нам полностью. Возможно, он ничем не похож на наш мир. Возможно, там, где Он обитает, существа летают по воздуху, как птицы, не нуждаясь в крыльях, просто силой мысли. Может быть, они общаются от одного края своего мира до другого мгновенно, без слов, лишь прикосновением разума. Возможно, у них есть специальные кристаллы в руках, с которыми они разговаривают и получают любой ответ, любую информацию, о которой мы, мейстеры, можем лишь мечтать."

"Возможно, наш мир для них — это просто сказка, которую они наблюдают или даже создают для своих целей, которые нам непостижимы. Их мир... он настолько превосходит наше воображение, что мы даже не можем представить, какой силой и каким разумом Он обладает. Мы видим лишь отблески Его величия, лишь тени Его замысла, отражённые в нашем собственном, таком крохотном по сравнению с Ним, существовании. Но именно это, Ронунг, и является величайшей тайной и величайшей надеждой."

Ронунг кивнул, его взгляд был задумчивым. "Понимание мира как Механизма всегда подводило нас к мысли о непостижимой сложности, о существовании первоначального импульса. Теперь мы видим, что этот первоначальный замысел не просто безликая сила, а Разум. Это придает всему совершенно новый смысл."

"Тогда мы будем едины," — сказал Ронунг, протягивая руку. — "Школа... Высшего Разума."

Арстон улыбнулся, пожимая руку Ронунга. "Идеально. Возможно, теперь мы сможем дать ответы на те вопросы, которые раньше казались неразрешимыми, и, что важнее, подготовить Вестерос к грядущим испытаниям."

Глава 4: часть 2 Разговор с Джейме

В тот же день, в обеденное время, Серсея Ланнистер обедала с Джейме в своих личных покоях. Стол был накрыт с привычной королевской роскошью: на посеребрённых блюдах дымилась жареная перепёлка с травами, рядом алели горки свежих ягод, а в хрустальных графинах мерцало красное дорнийское вино. Хрустящие хлебцы с сыром и мёдом дополняли трапезу, создавая атмосферу уюта и достатка. Серсея, отложив вилку, с нетерпением ждала момента, чтобы поделиться с Джейме новыми идеями, которые так сильно захватили её разум после утренних бесед с мейстерами.

"Джейме, ты не представляешь, что я узнала!" — начала Серсея, даже не дождавшись, пока он допьёт вино. Она подалась вперёд, её голос был полон энтузиазма. — "Я говорила с мейстерами. Они рассуждают о нашем мире, о сути бытия! Один, Иллирик, говорит, что всё вокруг — это чистая случайность, хаос, и нет никакого плана. Просто бесконечный танец пылинок, и наша жизнь — лишь миг в нём."

Джейме с лёгкой усмешкой слушал её, надкусывая яблоко.

"Но потом," — продолжала Серсея, ещё больше оживляясь, — "явился Арстон из Школы Иллюзий. Он утверждает, что весь наш мир — это книга, написанная неким Автором, который существует вне нашей реальности! Мы все лишь персонажи, Джейме, слова на страницах! И каждое наше действие, каждое решение — всё уже предначертано. Наша воля — это иллюзия, созданная, чтобы сделать сюжет интереснее!"

Серсея сделала паузу, ожидая его реакции, но Джейме лишь усмехнулся шире.

"А затем," — она почти прошептала, словно делясь величайшей тайной, — "пришёл Ронунг из Школы Механизмов. Он говорит, что наш мир — это грандиозная машина, созданная Великим Инженером! И хотя этот Механизм работает по строгим законам, у нас всё же есть свобода воли, пусть и ограниченная. Мы как мелкие шестерёнки, которые могут выбирать направление своего вращения внутри огромного механизма! Это даёт надежду, Джейме! Не абсолютная предопределённость, но и не полный хаос!"

Она посмотрела на него, её лицо светилось от возбуждения, предвкушая его понимание.

Но вместо этого Джейме вдруг громко расхохотался. Его смех наполнил покои, он был резким, грубым, полным пренебрежения. Он смеялся так сильно, что ему пришлось опереться рукой о стол.

"О, Серсея, Серсея! Ты просто дура!" — выпалил он сквозь смех, вытирая слезы, выступившие от хохота. — "Книга? Машина? Какой вздор! Эти мейстеры, они только и умеют, что проедать деньги казны своими пустыми спорами! Ты позволяешь им морочить тебе голову, пока королевство трещит по швам!"

Внезапно смех Джейме оборвался, и его лицо стало жёстким. Он быстро, одним отточенным движением, выхватил из ножен свой клинок, лежавший рядом на кресле. Клинок блеснул в свете из окна.

"Вот что такое реальная сила!" — прорычал он, указывая мечом в сторону. — "Вот что такое упорство! Не эти пустые слова, не ваши сказки о Создателе или Авторе! Меч, армия, сталь, кровь — вот что правит миром, Серсея! Вот что даёт тебе власть, а не чьи-то "сюжеты"!"

Он вернул меч в ножны с лязгом. "Пусть эти мейстеры занимаются разработкой нового оружия! Пусть они изобретают осадные машины, новые виды доспехов, способы, как убить врага быстрее и эффективнее! Хватит тратить золото на этих бесполезных старых дураков с их философскими бреднями. Пусть занимаются науками, которые приносят пользу королевству! А сейчас, Серсея, королевству нужно только одно — оружие! Больше оружия, лучше оружия, вот что нам нужно!"

Глаза Джейме горели холодным огнём, и в его словах не было ни тени сомнения. Серсея стояла, пораженная его реакцией, её воодушевление мгновенно улетучилось, сменяясь уязвлённым гневом.

Глава 4: часть 3 Королева и Её Мейстеры

После обеда, когда слова Джейме ещё эхом отдавались в её сознании, Серсея решила прогуляться по Королевской Аллее. Прохладный ветерок не приносил облегчения, а лишь раздувал огонь её негодования. Она шла, пытаясь унять гнев, когда впереди, на увитой плющом каменной скамье, заметила двух мейстеров. Их головы были склонены друг к другу, и до её слуха донеслись обрывки фраз: "Автор Сущего", "Всесоздатель"...

Это были Мейстер Арстон и Мейстер Ронунг. Серсея замедлила шаг и подошла к ним. Её лицо, обычно такое выразительное, сейчас было холодным и бесстрастным, как зимняя река.

"Добрый вечер, мейстеры," — произнесла Серсея, и её голос был подобен льду. — "О чём же вы так увлечённо спорите?"

Арстон поднял взгляд, и в его глазах всё ещё горел недавний экстаз. "Ваше Величество, мы уже не спорим. Мы пришли к согласию, к единой точке зрения. Мы объединили наши школы. Теперь мы — Школа Высшего Разума."

Брови Серсеи едва заметно приподнялись. "Объединили? И почему же вы приняли такое решение?"

"Мы осознали, что наши учения дополняют друг друга," — объяснил Арстон, не замечая или игнорируя нарастающую в ней холодность. — "Мы оба пришли к выводу, что мир создан и запущен Высшим Разумом, который и есть Автор всего сущего. Более того, Ваше Величество... сам Автор Сущего проговорил ко мне." В его голосе вновь прозвучали нотки благоговения, которые Серсея теперь восприняла как чистой воды безумие. — "Я имел видение. Он предупредил меня о грядущих бедствиях."

Внутри Серсеи вспыхнула злобная зависть, смешанная с презрением. Кем же ты себя возомнил, мейстер, чтобы с тобой разговаривали? — пронеслось в её мыслях. — Эти двое... они оба сумасшедшие. Они не только занимаются бесполезной работой, но и опасны.

Она представила, что ещё может приказать им этот "Автор Сущего" — возможно, безумные ритуалы, опасные для королевства решения. Я здесь Королева, — упрямо подумала Серсея, сжимая кулаки. — И я приказываю!

"Автор Сущего... Высший Разум..." — тихо повторила Серсея, слова слетели с её губ словно яд. Её лицо стало ещё холоднее, если это вообще было возможно, и в её глазах мелькнула опасная решимость.

Не сказав больше ни слова, она резко развернулась и быстрой походкой отправилась в тронный зал, где немедленно приказала слугам: "Немедленно привести ко мне Мейстера Иллирика!"

Собрание Коллегии вот-вот должно было начаться, но у Серсеи появились новые, куда более насущные вопросы и планы.

Глава 4: часть 3 Указ Королевы

Тронный зал Красного Замка всегда производил сильное впечатление. Высокие стрельчатые окна пропускали последние лучи заходящего солнца, которые играли на бесчисленных клинках, из которых был сложен Железный Трон. Мечи, перекованные из оружия побеждённых врагов Эйгона Завоевателя, громоздились в устрашающую, но величественную конструкцию, их острые края и зубцы отбрасывали причудливые тени на стены. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом старой пыли, камня и едва уловимого привкуса железа.

На троне восседала Серсея Ланнистер. Её обычно пышное платье было заменено более строгим, тёмно-красным нарядом, подчёркивающим её непреклонность. Золотые волосы были туго собраны, а лицо, лишённое всякой теплоты, казалось высеченным из камня. Её глаза, похожие на изумруды, не выражали ничего, кроме суровой решимости. Она ждала, и её терпение, казалось, иссякло.

Двери зала распахнулись, и внутрь, неторопливо ступая, вошёл Верховный Мейстер Иллирик. Его серая роба, привычно чистая, струилась вокруг него, а на его лице читалось обычное спокойствие, граничащее с отстранённостью. Он поклонился, его взгляд был мягким и вопрошающим.

"Ваше Величество," — произнёс он своим убаюкивающим голосом. — "Вы призывали меня. По какому вопросу?"

Серсея не ответила сразу. Она медленно обвела взглядом пустой зал, затем снова посмотрела на Иллирика, её глаза сузились.

"Пришло время, Верховный Мейстер, когда мейстерам пора поработать для королевства, а не заниматься своими никчёмными спорами о смысле бытия," — её голос был низким и ровным, но в нём звенел холодный металл. — "Я устала от их бесполезных рассуждений. Сегодня же, на Коллегии, вы лишите любой поддержки Школу Иллюзий и Школу Механизмов. Эти две школы будут лишены финансирования, их студенты переведены, их учителя... пусть занимаются чем угодно, но не морочат головы."

Иллирик едва заметно поднял бровь, но промолчал.

"Ах да," — продолжила Серсея, и на её губах мелькнула тень злой усмешки. — "Вы, наверное, ещё не знаете. Я только что узнала, что эти две школы, кажется, объединились. Назвали себя... Школой Высшего Разума." Последние слова она произнесла с таким презрением, что они почти рассыпались в воздухе. — "Это лишь подтверждает моё решение. Они спятили окончательно."

Она подалась вперёд, её голос стал громче, наполненный властью. "Отныне ваша школа, Мейстер Иллирик, становится основной и единственно правильной в Цитадели. Вам даётся вся власть над всеми мейстерами. Вы должны реформировать всю Цитадель. Сегодня же вечером, на Коллегии, объявите это всем. Отныне в Цитадели развиваются лишь науки, полезные для королевства."

Серсея встала с трона, сделав шаг вперёд, и её слова повисли в воздухе, словно приговор. "И самое главное, Верховный Мейстер: оружие, новые виды оружия, становится одним из основных направлений всех школ в Цитадели. Каждый мейстер, каждый ученик, должен будет внести свой вклад в укрепление мощи Вестероса. Хватит думать о мистике и бесполезных теориях. Пришло время действовать."

Иллирик стоял неподвижно, его лицо оставалось спокойным. Лишь в глубине его глаз мелькнула и тут же погасла искорка, которую можно было бы принять за удивление.

Глава 4: часть 4 Коллегия и Указ

Вечер настал, и Коллегия мейстеров собралась в Зале Славы Красного Замка. Это было величественное, по-готически суровое помещение. Высокие, узкие окна, украшенные цветными стёклами, едва пропускали последние отблески дня, и зал был освещён тысячами мерцающих свечей в тяжёлых бронзовых люстрах, свисающих с резного потолка. Каменные стены были покрыты древними гобеленами, что изображали сцены из истории Вестероса: королей и рыцарей, великие битвы и торжественные клятвы. Воздух был тяжёлым от запаха воска, старой пыли и незримого дыхания вековых знаний.

Вдоль стен стояли ряды скамей, на которых, согласно рангу и старейшинству, восседали мейстеры всех школ. Их цепи тихо звенели при каждом движении, отражая свет свечей. В конце зала, на возвышении, за массивным дубовым столом, покрытым картами и свитками, восседал Верховный Мейстер Иллирик. Его спокойствие было почти нечеловеческим на фоне общего гула предвкушения и тихого обмена мнениями.

Коллегия началась с рутинных вопросов: обсуждения урожаев и поставок зерна в города, подсчёта казны. Мейстеры обменивались сухими отчётами, иногда прерываясь на короткие, но ёмкие споры о распределении запасов. Наконец, когда все текущие дела были улажены, Иллирик встал, и в зале воцарилась полная тишина. Все взоры обратились к нему.

"Мейстеры," — начал Верховный Мейстер, его голос был мягок, но проникал в каждый уголок огромного зала. — "Мы собрались сегодня не только для решения повседневных задач, но и для определения будущего пути нашей Цитадели. Пришло время внести ясность в наши цели, направить наши усилия на то, что действительно послужит благу Семи Королевств."

Он сделал паузу, обводя взглядом ряды своих коллег. "Отныне, по воле королевы, мы меняем порядок в некоторых наших школах.

Школа Звёзд, чьи исследования ранее касались влияния небесных тел на людские судьбы и пророчества, отныне вы не будете погружаться в древние предсказания. Вашей задачей станет изучение их движения, их законов, их природы. Мы будем чертить карты небес, предсказывать затмения и падение комет с невиданной ранее точностью, дабы использовать эти знания для морских походов и определения наилучших времён для военных кампаний.

Школа Шепчущих Камней, ищущая ответы в древних руинах и старых диковинах, отныне сосредоточится на изучении свойств самих камней: их твёрдости, их податливости к обработке, их связи друг с другом. Мы будем находить новые материалы для крепостей, разрабатывать новые способы укрепления оборонных стен и добычи ценных ископаемых из земных глубин.

Школа Крови и Костей. Ваше благородное стремление познать жизнь и смерть. Отныне вы будете изучать тело людей и животных, но не искать мистику в духах и душах. Вы будете работать с тем, что можно потрогать и увидеть: как устроено человеческое тело, как лечить раны после битв, как предотвращать хвори в армии, как знание тела может быть использовано для... более умелых боевых приёмов и увеличения стойкости солдат.

Также:

Школа Трав и Ядов. Ваше изучение растений и снадобий отныне будет полностью направлено на создание боевых ядов, быстродействующих и смертоносных, а также на разработку противоядий для наших воинов. Вы также будете исследовать травы для увеличения выносливости и силы солдат.

Школа Перемен и Потоков. Ваше внимание, ранее сосредоточенное на потоках истории и изменениях в обществе, теперь будет направлено на изучение снабжения военных походов, влияния погоды на передвижение войск и лучшего расположения сил. Вы будете предсказывать перемещения вражеских армий и оптимальные пути снабжения наших бойцов.

Школа Слов и Свитков. Ваша задача, ранее связанная с хранением и распространением знаний, отныне будет заключаться в сокрытии военных сообщений, разработке тайных письмён и разгадывании вражеских посланий. Вы также будете создавать листовки и воззвания для поднятия духа наших войск и сломления воли противника."

По залу прокатился ропот. Мейстеры перешёптывались, их лица выражали удивление и замешательство. Это были крутые перемены, что посягали на вековые устои Цитадели. Впервые за долгое время Верховный Мейстер Иллирик отклонялся от своей обычной сдержанности.

"И последнее, и самое важное объявление," — голос Иллирика стал ещё твёрже, и его взгляд скользнул по рядам, не задерживаясь на Арстоне и Ронунге, которые сидели, напряжённо выпрямившись. — "Её Величество Королева-регент Серсея Ланнистер, в своём недавнем указе, постановила о необходимости переустройства всей Цитадели. Школа Иллюзий и Школа Механизмов... будут лишены всяческой поддержки и денег. Их учения, по мнению Её Величества, отныне признаются пустыми и бесполезными для нужд королевства."

Ропот усилился, некоторые мейстеры вздрогнули. Арстон и Ронунг обменялись недоуменными взглядами, их только что обретённое единство оказалось под угрозой.

"Отныне," — продолжил Иллирик, безэмоционально, но с неоспоримой властью, — "моя собственная школа, Школа Случайности, становится главной и истинной школой Цитадели. Мне даётся вся власть над всеми мейстерами и над изменением учебного порядка. И отныне, самым главным и важнейшим направлением всех исследований Цитадели становится создание нового оружия. Каждый мейстер, каждый ученик, обязан будет сосредоточиться на науках, приносящих прямую, явную пользу королевству и его оборонной мощи. Казна будет щедро поддерживать всех, кто проявит верность и принесёт реальные плоды в этом деле."

Зал погрузился в ошеломлённую тишину. Мейстеры, привыкшие к своей академической воле и вековым обычаям, были потрясены. Указ Королевы был не просто переменой, это была настоящая буря.

Иллирик позволил своим словам повиснуть в воздухе, прежде чем перейти к следующему, ещё более ошекивающему заявлению. "Что касается глав бывших школ Иллюзий и Механизмов, Мейстеров Арстона и Ронунга," — его голос стал ещё холоднее. — "Ваше Величество посчитала ваши недавние идеи... вредными для здравого ума и опасными для спокойствия Цитадели. Поэтому, вы оба будете немедленно изгнаны из Цитадели. Вам запрещено даже приближаться к её стенам. Ваши цепи будут сняты, а ваши места займут те, кто готов служить королевству без пустых фантазий."

По залу пронёсся вздох потрясения. Изгнание мейстеров было редким и крайне суровым наказанием.

"Что касается учеников этих бывших школ," — продолжил Иллирик, теперь обращаясь к молодым лицам, бледным от ужаса. — "Вам предлагается выбор. Вы можете перейти в любую другую из переделанных школ и посвятить себя полезным наукам, что будут поддерживать мощь королевства. Те же из вас, кто не желает этого, кто предпочитает продолжать свои бесполезные изыскания... можете покинуть Цитадель сегодня же. Идите в поля, возделывайте землю, ищите работу там, где ваши 'видения' и 'механизмы' принесут хоть какую-то настоящую пользу."

Лица Арстона и Ронунга исказились. Их объединение, их надежды на новую эру познания, были растоптаны в одночасье. Это был не просто указ, это был удар по самому сердцу их веры и призванию.

Глава 4: чась 5 Покорность и Страх

Зал Славы по-прежнему стоял в ошеломлённой тишине. Слова Верховного Мейстера Иллирика, подобно камням, брошенным в воду, расходились кругами, нарушая привычное спокойствие. Приказ королевы был прямым, безапелляционным и, что самое страшное, не оставлял места для споров.

Мейстеры, привыкшие к долгим дебатам, к вежливому обмену мнениями, к интеллектуальным играм, оказались лицом к лицу с голой, неприкрытой властью. Их глаза бегали по залу, ища поддержки, но находили лишь такие же испуганные или просветлённые, но в основном, покорные взгляды.

Все мейстеры, кроме Арстона и Ронунга, приняли этот указ. Приняли без единого слова протеста. Многие из них даже начали одобрительно кивать головами, словно это было именно то, что давно назрело. "Так надо было давно сделать," — думали некоторые, а у других на лицах проступало откровенное облегчение. Это было лишь лукавство, маска, призванная скрыть их истинные чувства.

На самом деле, ими двигал холодный, расчетливый страх. Мейстеры, несмотря на свою мудрость и знания, полностью зависели от казны. Их исследования, их библиотеки, их комфортная жизнь в Цитадели — всё это существовало благодаря королевскому золоту. Мысль об изгнании, о том, чтобы остаться без средств к существованию, быть выброшенными за стены Цитадели, как Арстон и Ронунг, была невыносима.

Иллирик, стоявший на возвышении, видел этот страх и эту покорность в каждом лице. Он понимал, что его слова, подкреплённые волей Королевы, были эффективнее любых аргументов. Цитадель, оплот знаний и разума, теперь превращалась в инструмент власти, готовый служить тому, кто держал в руках золотые нити.

Арстон и Ронунг сидели, их лица были бледны. Они не кивали. В их глазах горел лишь огонь оскорблённой веры и глубокой печали. Мир, который они только что начали постигать, мир Высшего Разума и единения, был с презрением отвергнут ради мечей и пустой казны. Но никто не смел подать им руку, никто не осмелился выступить в их защиту.

Ночь в Королевской Спальне

Ночь опустилась на Красный Замок, укутав его толстым бархатом тишины и мрака. В королевской спальне Серсеи, освещённой лишь мягким светом двух восковых свечей, витал аромат ладана и свежих простыней. Джейме, облачённый в распахнутый шёлковый халат, склонился над столом, разливая тёмно-красное дорнийское вино в хрустальные кубки. Он принёс один из них Серсее, которая уже лежала в постели, опираясь на подушки, её золотистые волосы рассыпались по белому атласу.

Он присел рядом, подавая ей бокал, и их взгляды встретились. Джейме нежно поцеловал её в губы, вкус вина и её кожи смешались в едином ощущении. Серсея приняла бокал, но вместо того чтобы выпить, лишь повертела его в руках, глядя на мерцающий напиток.

"Джейме..." — начала она, её голос был непривычно тихим, почти неуверенным. — "Мне... мне вроде не по себе. Я всё думаю о сегодняшнем дне. Правильно ли я сделала, что упразднила эти две школы? Мейстеры Арстон и Ронунг... а вдруг они правы? Вдруг там что-то есть, что-то большее, чем просто случайность или механизмы?" Сомнение грызло её, омрачая победу, которую она ощутила в тот день.

Джейме усмехнулся. Он притянул её к себе, ласково поглаживая по волосам. "Дурочка ты моя," — прошептал он, его голос был полон нежности, но в то же время и лёгкого пренебрежения к её переживаниям. — "Да нет ничего, я же тебе говорил. Эти старики просто тешат себя своими глупыми баснями, чтобы оправдать своё безделье и проедание казны."

Серсея отстранилась чуть-чуть, её взгляд был тревожным. "А если Вера Семерых истинна? Что если им не понравилось то, что я сделала? Что если это разозлит богов?"

Джейме рассмеялся, но этот смех был мягким, успокаивающим. Он взял её руку и поцеловал кончики пальцев. "Нет никакой Веры Семерых, Серсея. Это всё лишь для управления народом, чтобы держать их в узде, чтобы они боялись и слушались. Если ты хочешь, завтра же будет уже культ Восьмерых, где ты, моя Королева, будешь одной из богинь. И тебе будут поклоняться, напишут книги о твоих чудесах, и все будут верить так, как ты прикажешь."

Он слегка сжал её руку. "А может, — он озорно подмигнул, — я сейчас же возьму твоё нижнее бельё, отнесу в Великую Септу и поставлю его там. И мы заставим всех поклоняться ему как величайшей реликвии. И народ сделает это, потому что им прикажут. Так что не бери себе в голову, моя любимая. Проблем в королевстве выше крыши, и сейчас хорошо, что мы разобрались с мейстерами. Одной проблемой меньше. Спи, моя любимая."

Он поцеловал её в лоб, и Серсея, постепенно успокаиваясь под его словами и ласками, прильнула к нему. Тревога понемногу отступала, вытесняемая его уверенностью и теплом.

Тайны Черноводной: Расследование Септона Элиаса

В стенах древнего монастыря Черноводной, где тишина была нарушена лишь шелестом высушенного пергамента и негромкими, монотонными молитвами, Аббат дрожащей рукой выводил строки письма. Каждое слово давалось с трудом, словно его собственный дух сопротивлялся этой вести, ибо она несла не просто известие о беде, но отголосок бездны, что вот-вот готова была поглотить их всех. Письмо было адресовано Септону Элиасу, отцу пропавшего послушника Малака.

Сумрак опускался на дом Септона Элиаса, когда он, словно тень, вошел в покои своей жены, Лианы. Она сидела у окна, тусклый свет свечи метался по ее изможденному лицу, выхватывая тени от глубоких морщин скорби. В руках она держала толстую стопку писем, перевязанных темной, почти черной лентой.

"Лиана," — тихо произнес Септон Элиас, его голос был глух от переживаний, словно слова выходили из самой земли.

Лиана вздрогнула, затем медленно, с усилием повернулась. Глаза ее были красными, опухшими, но она старалась держаться, собрав последние крохи сил. "Элиас. Ты вернулся."

"Да. И... никаких вестей о Малаке. Тишина." Он подошел ближе, его взгляд упал на письма в ее руках, словно они были частью ее собственной, истощенной души. "Что это?"

"Письма Малака," — почти шепотом ответила она, и ее голос был похож на шелест осенних листьев. "Все его письма с того самого дня, как он покинул нас и отправился в монастырь. Он никогда не пропускал ни недели. Всегда писал, всегда рассказывал о своей учебе, о новых открытиях... Он так любил писать."

Септон Элиас кивнул. "Он всегда был прилежен. И любил нас." Он осторожно взял одно из писем, перевернул его. Пергамент был пропитан едва уловимым запахом затхлости и тревоги. "Значит, он писал постоянно, до самого конца?"

"Да," — подтвердила Лиана, и в ее голосе появилась нотка недоумения, почти страха. "И именно это меня мучает, Элиас. Последнее письмо... оно пришло всего за несколько дней до того, как Аббат сообщил о его исчезновении." Она протянула ему верхнее письмо из стопки. "Прочти. Оно странное. Будто не его почерк, хотя слова те же."

Элиас развернул пергамент. Почерк Малака был привычным, но слова... они казались написанными чужой, невидимой рукой, словно через его сына говорило что-то иное.

"Здесь он пишет о своих обычных занятиях, о молитвах, о помощи в библиотеке," — начал читать Элиас, морщась, словно каждое слово обжигало его. — "Но затем... 'Я близок, Матушка. Близок к пониманию того, что сокрыто веками. Книга... она открывает глаза. Есть вещи, которые церковь скрывает, вещи, которые могут изменить всё. Не волнуйся, я осторожен. Но любопытство... оно сильнее всего.' А потом," — он нахмурился, его голос стал жестким, — "странная приписка в самом конце, словно выцарапанная на пергаменте когтем: 'Завтра я спущусь в тени, чтобы обрести свет. Не молитесь за меня, пока я не вернусь. Молитесь за тех, кто ждет'."

Элиас опустил письмо, его взгляд встретился с встревоженным, испуганным взглядом Лианы. "Что это значит, Лиана? 'Спущусь в тени, чтобы обрести свет'? И 'не молитесь за меня'?"

"Я не знаю, Элиас!" — голос Лианы сорвался, превращаясь в хрип, и слезы хлынули из ее глаз, обжигая бледные щеки. "Я читала это снова и снова. Он всегда был таким благочестивым, таким искренним в своей вере. А тут... будто что-то изменилось в нём. Будто он нашел что-то, что его поглотило, потянуло за собой в бездну." Она указала на стопку писем, и ее рука дрожала. "Он никогда не пропускал ни одного письма, ни одной недели. И вдруг... тишина. Ни строчки, ни весточки. Что-то произошло, Элиас. Что-то гораздо хуже, чем просто исчезновение, не даёт ему писать. Что-то, что лишило его даже возможности протянуть руку в мольбе."

Тишина повисла в комнате, мрачная и давящая, нарушаемая лишь всхлипами Лианы и тиканьем старых часов, отсчитывающих секунды до неизвестного конца. Септон Элиас сжал в руке странное письмо сына. Слова Малака "молитесь за тех, кто ждет" заставили его задуматься. Ждет чего? Или кого? И какая связь между этим последним, загадочным письмом и его исчезновением? Неужели сам ад протянул свои костлявые пальцы к его сыну?

Вскоре после тревожного разговора с Лианой, Септон Элиас, снедаемый тревогу и невыносимым предчувствием, вновь прибыл к массивным стенам монастыря Черноводной. На этот раз он пришел не как скорбящий отец, а как расследователь, чьи глаза видели больше, чем обычный прихожанин, чьи руки были готовы обнажить истину, сколь бы ужасна она ни была.

Он прибыл, ощущая тяжесть предчувствия, словно само небо давило на него, и был встречен Аббатом , чьё лицо было измождено тревогой, а глаза потухли. "Прости, брат," — прошептал Аббат, — "мы обыскали всё, но он словно растворился в воздухе. Будто его поглотила сама тьма."

Септон Элиас тут же приступил к расследованию, его разум был острым, как бритва. Он беседовал с разными монахами, пытаясь собрать хоть крупицу информации, хоть осколок истины. Хранитель рукописей, старый брат Хранитель, подтвердил, что Малак был одержим желанием получить доступ к древней книге, о которой говорил с необычайным, почти лихорадочным блеском в глазах. Септон Элиас спросил о потайных ходах и туннелях, надеясь, что Малак мог укрыться там, что это всего лишь нелепая случайность. Но Хранитель, знающий каждый уголок монастыря, каждый его потайной нерв, лишь покачал головой: "Его нет нигде. Мы обыскали все потайные ходы и туннели, каждый уголок, который знаем. Ни следа. Он словно покинул этот мир, не оставив даже тени."

Затем Септон Элиас направился к Келларю, крепкому и добродушному монаху, отвечающему за ключи и монастырские припасы. Келларь заметно побледнел, когда отец Малака прямо спросил его о последней ночи перед исчезновением, словно само дыхание преисподней коснулось его.

"Да, я... я дал ему ключ," — с трудом выдавил Келларь, опуская глаза, словно не мог выдержать тяжести взгляда Септона. — "Он пришел ко мне поздно вечером. Малак был так взволнован, его глаза горели каким-то неестественным огнем, просил ключ от подземелий. Сказал, что хочет узреть останки давно почивших братьев, помолиться там, набраться святости и смирения перед своим дальнейшим путем. Его глаза горели такой искренней, почти безумной верой, что я не посмел отказать. Я видел в нем святого, идущего на мучения."

Келларь продолжил свой рассказ, и его голос дрогнул, в нем слышался страх, глубокий и необъяснимый: "Утром, когда я пошел проверить замок, чтобы закрыть подземелье на весь день, я обнаружил дверь крепко закрытой, а ключ торчал в замке... снаружи. Это было странно, ведь он просил ключ, чтобы войти, а не чтобы запереть дверь. Малака нигде не было. Я подумал, что он уже вернулся в свою келью, но... никто его больше не видел. Словно подземелье выплюнуло его, но уже не в этот мир."

Сердце Септона Элиаса сжалось в ледяной комок. Ключ снаружи? Это означало, что Малак совершенно точно вышел из подземелий. Он не был заперт внутри. Но куда же он мог деться, если даже Хранитель, знающий все тайные лазейки монастыря, утверждал, что его нет нигде? И что за тайны хранили эти древние подземелья, которые так манили его сына, словно сирена тянула его в бездну?

Диалог с Аббатом

Аббат встретил его в своей скромной келье, где витал запах ладана и старых, истлевших пергаментов. Лицо Аббата было по-прежнему измождено, но Септон Элиас уловил в его глазах что-то, похожее на сталь, скрытую за усталостью, на нечто древнее и неизменное.

"Мой дорогой Септон Элиас," — начал Аббат, сложив руки на груди, словно защищаясь. — "Я понимаю вашу скорбь. Пропажа Малака — это удар для всех нас. И для вас, конечно, вдвойне. Удар, который разрушает нашу веру."

"Удар — это мягко сказано, Аббат," — голос Элиаса был ровным, без тени жалости к себе, но в нем чувствовалась холодная, как горный ручей, решимость, способная расколоть камень. — "Я пришел не проливать слезы. Я пришел понять. Что стряслось с моим сыном? Его последнее письмо... оно было, скажем так, весьма откровенным. Оно кричало о чем-то непостижимом."

Аббат слегка вздрогнул, едва заметно, но Элиас заметил этот мимолетный спазм страха. "Письмо? Я... не знал, что он писал о чем-то, что могло бы вас обеспокоить. Малак был прилежным послушником, но иногда... его ум блуждал в областях, куда не стоило бы заходить. Областях, где сам свет становится тьмой."

"Он писал о книге, Аббат. О книге, что 'открывает глаза', и о вещах, что, по его словам, 'церковь скрывает'. И о тенях, куда он спустился в поисках света," — Элиас не отводил взгляда, словно пытаясь прожечь дыру в душеАббата, добраться до его самых потаенных страхов. — "Не играйте со мной в эти игры, Аббат. Что это за книга? И почему мой сын исчез сразу после того, как она попала к нему в руки? Или это не книга, а нечто гораздо древнее и живое?"

Аббат отвел взгляд, его пальцы начали нервно перебирать четки, будто пытаясь найти в них спасение, в то время как спасения уже не было. "Книга... Ах, да. Некая древняя рукопись. Ничего, что могло бы потрясти основы веры, поверьте. Просто старинный трактат по теологии Культа Семерых. Многие монахи увлекаются такими вещами. Малак мог быть просто... слишком одержим своим поиском, слишком жаден до запретного знания. Что касается его исчезновения... мы уже всё обыскали, как я и говорил в своем письме."

Голос Элиаса стал чуть ниже, опаснее, словно он говорил из самой преисподней. — "Почему Хранитель, знающий каждый потайной ход этого монастыря, как свои пять пальцев, ничего не обнаружил? Неужели Малак мог просто испариться, как утренний туман? Или его поглотило нечто, что не оставляет следов?"

Аббат глубоко вздохнул, его лицо стало непроницаемым, словно старая крепостная стена, за которой скрывались вековые тайны. "Во имя Семерых, Септон Элиас, я не знаю. Мы молимся о его возвращении. Монастырь – это святое место, и мы... мы не держим никаких секретов, кроме тех, что служат во славу Семерых и порядку. Иногда лучше не тревожить старые тайны, особенно когда они спят. Потому что пробуждение их может быть концом всего." В его голосе прозвучало некое скрытое, но отчетливое предупреждение, словно он видел то, что Элиасу было ещё неведомо.

Диалог с Монахом Бенедиктом

Следующим, кого Септон Элиас решил допросить, был монах Бенедикт, тихий и замкнутый брат, который часто пропадал в библиотеке, но никогда не был особо близок с Малаком. Элиас нашел его в монастырском саду, где он усердно поливал травы, будто от этого зависело не только их, но и его собственное спасение.

"Брат Бенедикт," — обратился к нему Септон Элиас, его тень пала на землю перед монахом, словно предвестник беды. — "Вы часто бывали в библиотеке. Вы что-нибудь знали о пристрастии Малака к древним рукописям?"

Бенедикт вздрогнул, выронив ковш, словно его застали за богохульством. "Септон Элиас! Простите, я... я не ожидал вас. Мои извинения." Он поспешно поднял ковш, его руки дрожали. "Да, Малак был очень усерден. Всегда читал. Но я не особо вникал в его занятия. Каждый занят своим делом, не так ли? Своей собственной темной стороной."

"Он получил некую книгу, брат," — сказал Элиас, внимательно наблюдая за каждым движением монаха, за каждым нервным подергиванием. — "Вы знаете о ней? О той, что несет тьму и безумие?"

Бенедикт замер, вода из ковша медленно капала на землю, отсчитывая невидимое время. Его глаза забегали, словно пойманный зверек, ищущий выход из ловушки. "Книгу? Тут тысячи книг, Септон. Наверное, это какая-то... очень редкая рукопись." Он избегал прямого взгляда, сосредоточившись на грядке с травами, словно там, среди земли и корней, таилось спасение. "Библиотека обширна, много старых книг, что пылятся веками. Всех не упомнишь. Иных лучше и не вспоминать."

"Малак был уверен, что эта книга открывает глаза на некие сокрытые истины. Вы слышали о таких вещах?"

Монах Бенедикт покачал головой, но его нервозность выдавала его с головой, словно он танцевал на острие клинка. "Нет, нет, что вы. Культ Семерых ничего не скрывает от своих верных чад. Все, что необходимо для спасения души, открыто в Писании Культа Семерых и в проповедях Септов." Он резко переменил тему, почти бормоча: "Погода сегодня необычная, не правда ли? Чувствую, скоро будет дождь. Земля давно его ждет. Чтобы смыть всю грязь и все грехи."

Септон Элиас понял, что Бенедикт либо напуган до смерти, либо имеет строгий приказ молчать. Его страх был почти осязаем. "Что ж, спасибо, брат. Продолжайте свои труды. И пусть Семеры благословят ваши посевы." Он отошел, ощущая, что нить истины ускользает сквозь пальцы, как песок сквозь сжатый кулак, оставляя лишь горечь.

Диалог с Келларем

С Келларем, который отвечал за ключи и монастырские запасы, Элиас уже говорил, но решил вернуться, чувствуя, что в его рассказе были пробелы, похожие на дыры в старом мешке, из которого утекает вся правда.

"Келларь," — начал Элиас, когда нашел его в холодном погребе, перебирающего бочки с вином и соленьями. Воздух здесь был густой от запаха браги и чего-то еще, более древнего, погребенного под землей. — "Расскажите мне ещё раз о той ночи, когда Малак взял ключ от подземелий. Вы уверены, что он просил его для молитв, а не для чего-то иного? Не для некоего темного ритуала?"

Келларь, потный и пахнущий вином, снова замялся, его лицо покраснело, словно он был застигнут на месте преступления. "Да, Септон. Точно так. Он сказал, что хочет уединиться, помолиться у останков святых отцов. Сказал, что это поможет ему обрести больше... смирения. Он был так убедителен, словно сам Семеро говорили его устами."

"А ключ, который вы нашли снаружи? Как вы это объясните? Малак не был глупцом, чтобы забыть его там. Или он оставил его для кого-то другого?"

Келларь почесал затылок, его глаза бегали по бочкам, словно ища в них ответы. "Я... я не знаю, Септон. Может, он вышел, а потом... в спешке? Забыл. Или... или что-то напугало его, и он бежал, бросив все?"

"А что Малак говорил перед тем, как взял ключ? Он был взволнован? Может, что-то странное? Что-то, что выдало бы его истинные намерения?"

"Да, очень," — Келларь кивнул, его глаза забегали ещё быстрее, его дыхание участилось. — "Он был... возбужден. Будто что-то его ждало. Сказал, что ему нужно завершить нечто важное. И что... что он должен принести что-то обратно. Что-то, что изменит всё."

"Принести что-то обратно?" — Элиас нахмурился, его голос стал чуть жестче, словно клинок, вынимаемый из ножен. — "Что именно? Говорите, Келларь. Не скрывайте. Или я сам найду то, что вы прячете."

Келларь снова замялся, его лицо стало пунцовым. "Я... я не помню, Септон. Он так торопился, так говорил неясно. Просто что-то, что поможет всем. Он был очень... вдохновлен, словно Пророк, узревший видение, что разорвет мир на части." Келларь быстро добавил: "Он был хорошим монахом, Септон. Честное слово. Очень набожным. Никакого зла в нем не было. Только чистое, непорочное безумие."

Элиас почувствовал, что Келларь что-то скрывает, возможно, боясь последствий или не понимая всей глубины ситуации, как дитя не понимает огня, что поглотит его. Он поблагодарил его и отправился к Хранителю.

Диалог с Хранителем

Хранитель, был стар, его глаза были почти слепы от постоянного чтения, но его ум оставался острым, как старое лезвие, наточенное веками. Он был истинным хранителем монастырских тайн, и Септон Элиас знал, что если кто и сможет пролить свет на эту тьму, то это он, ибо он сам был частью этой тьмы.

"Брат Хранитель," — сказал Элиас, входя в прохладную библиотеку, где воздух был наполнен запахом древних книг, пыли веков и едва уловимым ароматом тлена. — "Мы снова о Малаке. Вы сказали, что обыскали все потайные ходы. Вы уверены, что не осталось ни единой лазейки? Ни одной щели, куда могла бы просочиться тьма?"

Хранитель медленно поднял голову, его почти слепые глаза были устремлены куда-то в пустоту, словно он видел невидимое, словно он смотрел сквозь завесу миров. "Я уверен, Септон Элиас. Каждый ход, который известен этому монастырю на протяжении веков, был проверен. Ни следа. Он словно провалился сквозь землю. Или его забрала сама земля."

"Малак получил некую тайную книгу," — Элиас произнес это название медленно, как заклинание, наблюдая за малейшей реакцией, за малейшей дрожью в старом монахе. — "Вы знаете, что это за книга? Аббат говорит, что это просто теологический трактат."

Лицо Хранителя исказилось в едва заметной усмешке, или это было просто выражение глубокой, вековой усталости, похожей на усталость камня, пережившего тысячи бурь. "Аббат ... он молод, Септон. И его знание монастырских сокровищ... не всегда так глубоко, как ему кажется. Он видит лишь поверхность, боясь заглянуть в бездну. Тайный манускрипт — это не просто трактат. Это легенда. Рукопись, которая, по преданию, содержит ответы на вопросы, которые люди боятся задавать даже в своих самых мрачных снах. Вопросы, что сводят с ума."

"Что за вопросы, брат?" — спросил Элиас, его сердце забилось сильнее, предчувствуя нечто ужасное.

"О происхождении самой веры, о природе тьмы и света, о границах дозволенного и запретного," — голос Хранителя стал тише, почти шепотом, словно он боялся, что стены имеют уши, а сама тьма прислушивается. — "Она не просто читается, Септон. Она... меняет читателя. Некоторые говорят, что она открывает двери. Двери, которые лучше бы оставались закрытыми навсегда. Ибо за ними таится нечто, что не должно быть выпущено в этот мир."

"Двери?" — Элиас почувствовал, как по спине пробежал холодок, словно чья-то ледяная, костлявая рука коснулась его. "Какие двери, брат Хранитель?"

Хранитель вздохнул, и этот вздох казался тяжелым, как камни могил, как тысячелетняя пыль. "Двери, которые ведут в места, не предназначенные для живых. Или для тех, кто не готов к истине, что разорвет их души. Под монастырем... есть нечто более древнее, чем сам монастырь. То, о чём редко говорят. То, что предшествовало даже первым камням, которые были заложены здесь. То, что спит, но может быть разбужено. Некоторые считают, что именно там, в самой глубине, находятся тени, которые ищут свет, чтобы поглотить его. И если Малак действительно спустился туда, ведомый этой книгой..." Хранитель оборвал фразу, словно проглотил слова, опасаясь даже произнести их.

"И что тогда, брат?" — Элиас склонился ближе, его голос был едва слышен, как шепот ветра в старых склепах.

"Тогда... тогда его судьба в руках не Семерых, а того, что обитает в этих тенях," — закончил Хранитель, и его взгляд, хоть и почти слепой, казалось, пронзал Септона Элиаса насквозь, видя его насквозь, до самой глубины души. — "Иногда исчезновение — это не самое страшное. Иногда... самое страшное — это то, что возвращается. И что оно принесет с собой. Возможно, конец всего, что мы знаем."

Несмотря на все зловещие намеки и уклончивые ответы, несмотря на нарастающее предчувствие чего-то древнего и ужасного, что таилось под монастырем, Септон Элиас не мог полностью отчаяться. Он сжал кулаки, чувствуя тяжесть своего положения. Он был отцом, и отцовское сердце отказывалось принять худшее. Где-то глубоко внутри, сквозь нарастающую тьму и страх, теплилась слабая, но упрямая надежда. Надежда, что Малак, его сын, все еще жив. Что он, возможно, просто затерялся в глубинах подземелий или в вихре собственных открытий, но в конце концов найдет дорогу обратно. Он должен дать о себе знать. Должен. Даже если вернется уже не он, а нечто иное.

Дети Света

История Брата Морса была туманной, словно предрассветный туман над Черноводной. Никто не знал, откуда он пришел. Не было никаких записей о его рождении в Септах, никаких упоминаний в гильдейских списках Королевской Гавани. Он просто появился. Словно был вынут из самой ткани мира, уже сформированный, с древней, выцветшей книгой в руках, страницы которой, казалось, шептали о временах, забытых даже старейшими сказителями.

Когда он впервые появился на улицах Королевской Гавани, его не заметили. Он был всего лишь ещё одним бродячим проповедником, коих было множество в городе, где отчаяние было таким же распространенным товаром, как гнилая рыба на прилавках. Его проповеди сначала были тихими, почти незаметными, произносимыми в забытых уголках, на заброшенных рынках, среди самых нищих и обездоленных. Он не кричал, не бичевал грехи, не обещал возмездия. Он просто говорил.

И его слова были... иными.

"Я вижу ваши страдания," — тихо произносил он, его голос был низким, глубоким, словно звук, идущий из-под земли, и одновременно удивительно мелодичным, как древняя лютня. — "Я вижу боль в ваших глазах. И я пришёл, чтобы возвестить вам о Лучезарном. Он не оставит вас."

Сначала к нему тянулись единицы – те, кому было нечего терять. Бездомные, больные, отверженные. Они собирались вокруг него, прислушиваясь к каждому слову. В его глазах не было жалости, которая часто раздражает, а лишь нечто, похожее на глубокое, бездонное понимание. Он не говорил о золоте, о богатстве, о власти. Он говорил о Свете. И его Свет был не таким, как у Септы Семерых. Он был не золотым, не пышным, не символом могущества. Это был внутренний Свет, обещающий покой, исцеление, вечное блаженство.

"Лучезарный обещает нам не просто жизнь," — продолжал Брат Морс, и его руки, тонкие и длинные, иногда совершали едва заметные, гипнотические движения, — "а вечную жизнь, без болезней, без голода, без страха! Он поведет нас через эту тьму к новому рассвету!"

Постепенно, словно лесной пожар, начавшийся с одной искры, слухи о Брате Морсе и его "Детях Света" распространялись по городу. Люди, уставшие от пустых обещаний лордов и равнодушия Септов, находили в его словах то, чего так отчаянно жаждали – надежду. Он не просто проповедовал; он действовал. Его последователи, одетые в простые белые одежды, выходили на улицы, разнося горячий суп и свежий хлеб, ухаживая за больными, примиряя враждующих соседей. Они были повсюду, их лица были спокойны, а глаза светились необыкновенной, почти неземной добротой.

Их "церкви" были скромными, часто переделанными из заброшенных лавок и складов, но их двери всегда были открыты. Внутри царил запах сладкого, дурманящего благовония, который, казалось, успокаивал саму душу. Люди сидели на полу, внимая каждому слову Брата Морса, чувствуя себя частью чего-то большего, чем простое существование в грязных переулках. Он говорил о единении, о братстве, о том, что "каждый из нас важен", "каждый из нас — часть великого замысла".

Народ тянулся к нему не потому, что он был красноречив в обычном смысле слова. Он был магнетичен. Его харизма была не от мира сего, она проникала в самые глубины души, успокаивала тревоги, разгоняла страхи. Он не требовал ничего взамен, кроме веры и единения. А для тех, кто не имел ничего, это была невероятно привлекательная сделка.

Только немногие, самые проницательные, замечали едва уловимую, пугающую деталь: в глазах Брата Морса, когда он говорил о "Лучезарном", иногда появлялось нечто... чуждое. Что-то древнее, холодное и бездонное, словно отсвет далёких звёзд в тёмной бездне. И хотя он говорил о Свете, казалось, этот свет исходил не от тепла солнца, а от чего-то иного, необъяснимого, способного как озарять, так и поглощать.

Так простой Брат Морс, казалось бы, взявшийся из ниоткуда, стал надеждой для тысяч, проповедуя Лучезарного, чьё истинное происхождение и цели были скрыты за завесой обещанного вечного блаженства. И никто из его последователей, распахивающих свои души "свету", не подозревал, что этот свет может быть лишь предвестником гораздо более глубокой тьмы.

По всей Королевской Гавани, от грязных, кишащих жизнью переулков Блошиного Конца, где нищета была так же осязаема, как и вонь нечистот, до богатых кварталов, где высокие дома скрывали пышные сады за каменными стенами, стали появляться новые церкви. Их основателем и главой был Брат Морс, чьё происхождение было окутано тайной, словно туманом, скрывающим древнее зло. Он просто появился, словно из ниоткуда, из самой бездны, с древней, священной книгой в руках и начал проповедовать Лучезарного. Он обрёл странную, почти нечеловеческую харизму, которая, словно невидимая нить, притягивала к нему людей, опутанных нищетой и отчаянием. Его слова проникали в сердца, уставшие от нужды, отчаяния и страха перед грядущей зимой. Он предлагал не просто веру, а реальное участие в жизни общины, где каждый чувствовал себя важным и нужным, обретшим смысл в бессмысленной, жестокой жизни.

Эти новые храмы не были похожи на пышные Септы Семерых с их золотыми статуями и витражами, где пышные ритуалы часто казались далёкими от нужд простого люда. Они не напоминали и суровые, древние храмы Старых Богов, спрятанные в священных рощах, чьи традиции были непонятны многим. Нет, эти строения были скромными, часто переделанными из старых лавок, заброшенных складов или даже просторных домов, но их двери всегда были распахнуты настежь, приглашая любого войти, независимо от его статуса или богатства. Внутри царила атмосфера покоя и умиротворения, разительно отличающаяся от тревоги, витавшей на улицах города. Запах сладкого, дурманящего благовония смешивался с ароматом чистоты и свежего хлеба, создавая ощущение безопасности и надежды, словно это был оазис среди бури, но на самом деле – коварная ловушка, приманка для душ.

В самом сердце этих общин, скрытый от глаз непосвященных, находился древний манускрипт. Для "Детей Света" он был не просто книгой, а ценнейшей святыней, самим источником их веры и обещаний. Каждая выцветшая страница, испещренная таинственными символами и древними письменами, хранила в себе знание, которое они берегли пуще золота и собственной жизни. Его почитали, оберегали и хранили как самое драгоценное наследие, способное даровать нечто гораздо большее, чем материальные блага. Этот манускрипт, помимо мудрости, содержал в себе древние заклятия и жуткие, порой невыносимые для человеческого глаза рисунки, которые словно оживали на пергаменте, шепча о тайнах, непостижимых для обычного разума. Именно благодаря этому манускрипту они познали путь к вечному блаженству. В его строках они нашли не просто философские трактаты, а истинное понимание мироздания, законов бытия и, что самое важное, ключ к преодолению бренности смертного существования. Он открыл им глаза на невидимые миры, научил слышать шепот космоса и видеть свет там, где другие видели лишь тьму. Это был не просто текст, это был их духовный компас, ведущий сквозь мглу невежества к свету высшей истины, предлагающий небывалое единение с божественным, которое на самом деле было единением с нечто иным, чем божественным.

Их последователи, называвшие себя "Дети Света", проповедовали простые, но такие же желанные вещи, что могли бы растопить даже самые холодные сердца: доброту, сострадание и взаимопомощь. Они не требовали золота или сложных ритуалов, не навязывали аскезу. Они кормили голодных, раздавая горячий суп и свежий хлеб тем, кто едва сводил концы с концами, чьи дети плакали от голода. Они ухаживали за больными, принося лекарства и утешение в дома, поражённые лихорадкой или недугом, где зачастую не было никакой другой помощи. Они примиряли враждующих, убеждая соседей забыть старые обиды во имя общего блага и братства. Их жрецы, одетые в простые белые одеяния, излучали смирение и мудрость, их лица были спокойны, а глаза светились добротой, которая казалась искренней, но скрывала за собой нечто пугающее. Их слова, полные утешения и надежды, быстро завоевывали сердца измученного населения Королевской Гавани, обещая избавление от страданий, от бремени тяжелой жизни, но на самом деле ведя их к более глубокой, непостижимой тьме.

В один из холодных вечеров, когда над Королевской Гаванью сгущались тени, а ветер пронизывал до костей, Брат Морс поднялся на импровизированную кафедру в одной из своих церквей. Его голос, глубокий и завораживающий, разнесся по переполненному залу, наполняя его теплом и надеждой, отгоняя холод и страх, но неся в себе и нечто другое, что заставляло дрожать души.

"Дети мои, я вижу ваши страдания!" — начал он, обводя взглядом сотни лиц, изможденных нуждой и тревогой, словно сканируя их души. "Я вижу боль в ваших глазах, слышу плач ваших детей. Мир, в котором вы живете, полон тьмы и несправедливости. Короли и лорды забыли о вас, Боги молчат, а зима угрожает забрать последние крохи надежды!"

Пауза повисла в воздухе, и лишь тяжелое дыхание собравшихся нарушало тишину, словно они затаили дыхание перед приговором.

"Но я пришел, чтобы возвестить вам весть о Лучезарном! Он не оставит вас! Он — есть Свет, истинный Свет, который прольется на эту землю и изгонит всякую тьму! Он обещает нам не просто жизнь, а вечную жизнь, без болезней, без голода, без страха! Жизнь, где смерть не властна, а страдания лишь воспоминание!"

Его слова, словно бальзам, ложились на израненные души, но под ними таился яд. Люди замирали, ловя каждое слово, словно это было их последнее спасение.

"Забудьте о золоте, о богатстве, о пустых обещаниях смертных правителей! Истинное сокровище — это вера в Лучезарного, это единение в нашем братстве! Мы — Дети Света, и каждый из нас важен! Каждый из нас — часть великого замысла! Вместе мы построим новый мир, мир, где не будет боли, где каждый будет сыт, где каждый будет счастлив! Мир, построенный на истине, которая изменит ваше восприятие реальности!"

Брат Морс поднял руки, и по залу пронесся тихий вздох, словно сотни душ разом облегченно выдохнули, отдавая себя ему.

"Откройте свои сердца Лучезарному! Отдайте ему свои печали, свои страхи, свои сомнения! И он наполнит вас истинным, нетленным светом! Он поведет нас через эту тьму, к новому рассвету, к вечному блаженству! Примите этот дар, ибо он дарован вам безвозмездно, ибо вы — избранные, истинные Дети Света!"

Последние слова Брата Морса потонули в восторженном ропоте и тихих, полных надежды возгласах. Люди смотрели на него с благоговением, видя в нем своего спасителя, единственную надежду в этом суровом мире. Никто не мог и подумать, что за этой светлой завесой, за этими словами о спасении, скрывается нечто гораздо более древнее, ужасное и беспощадное, чем любой кошмар, который они могли себе представить. Люди с радостью принимали этот "свет", распахивая свои души, не зная, что ведут себя прямо в объятия вечной тьмы, становясь лишь пешками в чудовищной игре, приносимыми в жертву ради безумной цели, ради пробуждения чего-то, что не должно было быть пробуждено.

Ведьмин секрет (хитрый эльф)

В понедельник огромный дом почти опустел. Ведьмы разъехались, остались только трое наставниц со своими ученицами, и величавая сухопарая Арина, седая аж до белизны, жившая тут всегда. Как получилось, что дом был вообще не похож на хозяйку, Алинка не поняла. И почему эта строгая дама, до жути напоминавшая учительницу, прониклась к ней теплом — тоже. Из-за похожих имен, что ли?

Так или иначе, Алинка осталась погостить вместе с Ольгой. И теперь утро начиналось с лоскутного одеяла и зевков Вари, холодной воды и изумительно душистого чая. И вчерашних пирожков — какое утро без вчерашних пирожков? А потом... А потом они или шли гулять, если погода была ничего, или прибирались в доме — с уборкой было где развернуться, один чердак и подвал чего стоили! — или помогали с готовкой, причем далеко не всегда обеда. И — слушали, слушали, слушали... Старшие ведьмы рассказывали обо всем, но так легко и обыденно, что руки делали дело, а слова сами собой укладывали в голове.

О школе Алинка не волновалась: слышала, как Ольга звонила классной руководительнице, предупредив, что на недельку увезет подопечную в деревню, отдохнуть, молока попить, все такое. Училась Алинка хорошо, уроки не пропускала, так что ей дали такую поблажку, велев нагонять программу самостоятельно. Но никаких учебников с собой не было, и Алинка наслаждалась внезапными каникулами.

Очередной гость приключился в четверг. В окно он скрестись не стал, вместо этого легонько постучавшись в дверь — будто кто-то мелкими шажочками по ней дробно протопотал. Пытавшаяся освоить вязание Алинка подняла голову, Варя и Настя, у которых на спицах уже болталось по полшарфика, тоже вздрогнули, но открывать их не послали. Арина сама поднялась с кресла, в котором восседала с огромной книгой по вязанию, присматривая за девочками, и поплыла к двери. Вернулась она со смазливым длинноволосым парнишкой, с интересом оглядывавшимся по сторонам.

— Ну, говори, зачем пришел, — велела хозяйка, опустившись обратно в кресло.

— Да я так... — парнишка смущенно ухмыльнулся, сунув руки в карманы потрепанной куртки. — Осень уже, на тропах беспокойно. Вот и хотел кое-чего. Для ясности взора.

— Зелье истинного зрения, значит... Ну что ж. А платить чем будешь?

— Да мне и нечем, — еще сильнее смутился парнишка. Взъерошил волосы и принялся выгребать из карманов вещи, выкладывая их на край стола, подальше от чашек. Алинка аж вперед подалась, гадая, что же это такое и почему оно ценно.

— Вот. Прошлогодняя разрыв-трава, осколок лунного зеркала, ключ от той-самой-двери и ведьмин секрет, — вздохнул парнишка, с грустью осматривая свои «сокровища». Смотрелись они сиротливо: жухлый стебелек, кусочек стекла, в котором и свой глаз-то толком не разглядишь, крохотный медный ключик, и перевязанный травинками бумажный сверток.

Арина вскинула брови, осматривая предложенное и потирая острый подбородок, с таким выражение, будто на ее столе и правда разложили кучку мусора — но, раз она сегодня добрая и вообще пустила гостя...

— Хорошо. За ведьмин секрет, так и быть, получишь свое зелье.

— Вот спасибо! — обрадовался парнишка, широким жестом сгребая остальное и распихивая обратно. — А то туман сейчас такой густой — одни сухие сучья и видно, а что там за ни...

Трескучая болтовня оборвалась возмущенным воплем: тихонько пришедшая на шум Ольга сгребла парнишку за шиворот и подтолкнула к дивану, на котором умостились девочки.

— Сюда иди, — хихикнула она. — Вот кому про тропы интересно послушать будет, правда?

— Ага, ага!

— Да!

— Конечно, — наперебой загомонили те, даже понурая Настя оживилась.

— Вот и треплись, а мы пойдем твое зелье делать.

— Да я всегда с удовольствием, — просиял парнишка, шустро усаживаясь на подлокотник. — Вы вообще про хоть какие тропы слышали, мелкотня? Нет? У-у-у! Сейчас я вам тогда расскажу!

Стучали спицы, булькало что-то там на плите, пересмеивались старшие ведьмы, плел свой рассказ парнишка. Под его трескотню петли прыгали на спицы сами собой, Алинка так заслушалась, что потеряла счет времени. И искренне расстроилась, когда Арина торжественно вручила парнишке склянку с неопределенно-бурой жижей и проводила до двери.

— А кто это был? — спросила Настя, когда в комнату вернулась спугнутая тишина. — Он не человек, да?

— Не человек, конечно! — одобрительно глянула на нее Ольга, ставя кастрюльку в мойку. — Эльф это, из бродячих, кто под руку ни к одному владыке идти не хочет. Живут такие своим умом да хитростью, на другое не полагаясь. Так что на носу себе зарубите: с такими под луной гулять нельзя!

— Почему? — моргнула Варя.

— Запутают, голову закружат — а последствия вам оставят!

На недовольное фырканье Ольги Арина только головой покачала.

— С ними вполне можно иметь дело, — заметила она. — Бродячие эльфы по-своему честны. Ну-ка... Что тут у нас.

Взяв со стола бумажный сверток, она принялась неторопливо распутывать связанные сложным узлом травинки, разглаживая их кончиками пальцев. Девочки, не сговариваясь, вытянули шеи, даже Ольга нет-нет да посматривала. Под оберткой оказался еще один листок, взглянув на который, Арина нахмурилась. Развернула, разгладила теми же неторопливыми движениями, вчиталась...

И неожиданно рассмеялась совершенно не вяжущимся с ней звонким девичьим смехом.

— Что там? — первой не выдержала Алинка.

— Запомните, девочки, — утерев выступившие слезы, усмехнулась Арина: — С бродячими эльфами дела иметь можно, лишь слушая их внимательно. Не соврал, паршивец! Платить ему действительно нечем было: мой собственный секрет это. И где достал только!

Почему-то в последних словах Алинке послышались не злость и раздражение, а почти что радость. Наверное, строгой старой ведьме просто было скучно — вот и радовалась, что нашелся ее обхитривший. И, кажется, это и было настоящей платой за зелье.

Первый пост: Книжная лавка "Дуб, терновник и ясень"

Второй пост: Книжная лавка "Дуб, терновник и ясень", продолжение

Третий пост: Книжная лавка "Дуб, терновник и ясень", продолжение 2

Четвертый пост: Книжная лавка "Дуб, терновник и ясень", продолжение 3

Пятый пост: Книжная лавка "Дуб, терновник и ясень", продолжение 4

Шестой пост: Книжная лавка "Дуб, терновник и ясень", продолжение 5

Для тех, кому удобней читать где-то еще, мой фикбук.

https://ficbook.net/authors/33158

P.S.

Заглавный арт найден в сети интернет, автор лично мне неизвестен.

Монстр за окном (монстр за окном)

Что-то скрипело. Раз за разом, негромко, но противно, заставляя Алинку морщиться и натягивать на голову одеяло, пытаясь отвоевать себе еще немного сна. Наконец она с трудом разлепила глаза, пытаясь понять, откуда идет звук.

Оказалось — от окна, за которым на фоне блекло-розовато-серых рассветных туч что-то чернело и белело разом. Сощурившись, Алинка разобрала здоровенный птичий череп, зачем-то прислоненный к окну. Выглядел череп сиротливо, казалось, ему тоже не нравится дождь, мелкой моросью оседавший на стекле, драный лист, налипший на клюв, и все вокруг разом. Вот и просится в тепло, скребет когтистой лапой, покачиваясь от порывов ветра.

От души посочувствовав замерзшему монстрику, Алинка хотела было слезть с кровати и спуститься вниз, сказать о бедняге Ольге, но под одеялом было так тепло, за спиной так уютно сопела Варя... В общем, добрый порыв так и остался всего лишь порывом: Алинка снова задремала.

Во второй раз ее разбудил чей-то голос:

— Девочки, вставайте! Утро на дворе, завтрак проспите!

— Завтрак — это хорошо, — сквозь сон пробормотала Варя, и Алинка не могла с ней не согласиться: от вчерашних пирожков уже и воспоминаний не осталось.

Быстро переодевшись и расчесавшись, она юркнула в крохотную ванную, приткнувшуюся под лестницей, поплескала в лицо холодной воды — другой из крана не шло — и, ежась, выглянула на кухню. Или в гостиную? В общем, в ту большую комнату, где сидели вчера.

Здесь все не сильно-то изменилось с вечера. Стол накрыт заново, в кухонном углу посвистывал на конфорке пузатый чайник, и по-прежнему сидели и болтали старшие ведьмы. Птичьего Пастуха нигде не было видно, Алинка специально покрутила головой, убеждаясь, что он ушел. А если так — то и хорошо, наверное, проклятие снято?

Зато вместо Пастуха в одном из разномастных кресел обнаружился тот самый тип, который скребся в окно. Завидев птичий череп, Алинка невольно покраснела: вот засоня, сколько же он там за окном болтался? Но гость не выглядел злым или обиженным. Расслабленно опустив руки на подлокотники, он говорил о чем-то с Ольгой, рассыпавшей по чашкам заварку.

— Доброе утро, — подойдя, сказала Ольге Алинка.

— Доброе. Как спалось на новом месте? — улыбнулась та.

— Хорошо, — Алинка снова виновато покосилась на кресло. Сидящий в нем слушал, смешно наклонив череп набок.

Извиниться сразу не получилось, Ольга велела принести и разложить ложки, потом погнала за блюдом с пирожными, строго-настрого запретив пробовать крем до еды, потом... Набегалась Алинка знатно, и к гостю подошла, когда все уже принялись рассаживаться за столом.

Он стоял чуть в стороне, наблюдая за шумными женщинами. Высокий, худой, весь затянутый в черную струящуюся ткань — то ли балахон, то ли мантия, не поймешь. Ни украшений, ни чего, только на капюшон сзади нашиты глянцево блестящие на свету вороньи перья. Они чуть шелестнули, когда он обернулся на робкое Алинкино:

— Привет.

— Привет, — гость снова наклонил голову на бок и, прежде чем Алинка открыла рот, потянулся к ней когтистыми руками.

Череп оказался всего лишь маской, явив настоящее лицо: чуть вытянутое, бледное, с по-птичьи желтыми глазами. Алинка уже видела это лицо, поэтому ни капли не удивилась, даже когда гость опустился на одно колено. Оно и правильно — вон, макушкой потолки задевает, выше ее вдвое. А так говорить удобней.

— Я — Король Воронов.

— Всех-всех воронов?

— Всех, что есть на этом свете.

— А-а-а... А я — просто Алинка.

— Теперь знакомство можно считать состоявшимся? — пряча улыбку, спросил Король.

— Думаю, да, — не менее серьезно кивнула Алинка и пожала протянутую ладонь.

А потом их позвали пить чай.

Первый пост: Книжная лавка "Дуб, терновник и ясень"

Второй пост: Книжная лавка "Дуб, терновник и ясень", продолжение

Третий пост: Книжная лавка "Дуб, терновник и ясень", продолжение 2

Четвертый пост: Книжная лавка "Дуб, терновник и ясень", продолжение 3

Пятый пост: Книжная лавка "Дуб, терновник и ясень", продолжение 4

Для тех, кому удобней читать где-то еще, мой фикбук.

https://ficbook.net/authors/33158

P.S.

Заглавный арт найден в сети интернет, автор лично мне неизвестен.